Сокусимбуцу

Кто он? Зачем он здесь? Он не может ответить. Из-за горизонта виднеется лишь тоненький бочок солнца. Ветер приносит дурманящий фруктовый запах, за спиной колышется листва. Он… не отсюда. Ему куда ближе аромат растапливаемых печей и промерзшего дерева. Он не отсюда, но почему-то он чувствует, что именно здесь ему место. Трава под ногами местами желтая, выжженная. Солнце или?.. Нет. Пепел. Надо бы развести огонь, пока не наступила ночь. Каким-то образом под ногами организовывается костер. Из веток или из травы — второстепенно. Процесс его сбора вылетел из головы, но он просто рад, что руки не висят мертвым грузом и могут что-то делать. Чиркает спичка. Пламя греет испещренные трещинами ладони. Он ухает оземь и подгребает под себя ноги. Спать бы после такого путешествия целую неделю… А где он, кстати? Там, где должен быть. К тому же… В сумке мало что лежит. Какой-то сверток со смолой, несколько черствых кусков хлеба, пустая фляга… и дневник. Точно, дневник! Пальцы зарываются в страницы, лихорадочно ерошат, выискивая нужную. Кто он? Где он и почему? Где-то внутри есть ответ. Где-то…

д̎ə͌н̀ь̃

ф͂ə͊о̀ф̓а́н́ ̀с̄ə̋р̆г̎ə̔ə̒в̄и͝Ч ̒в͌ə̀к̒с͌е̒л́ь̀

͌д̾əл̆ə́ц͐

͘су̂м͑ə̂р͂у̓

̍т̀а͒м͘ ͘н̓а͊ ̇хо̃ЛМə̃

́н̎а̓Йд̐ӥ́ ̓з͘а̚н̀д̽и͛к̿а̊

Точно! Точно… Его зовут Феофан. Когда-то он был предвестником Фатуи, теперь… Теперь он пришел искать… человека, которому так и не решился сказать самое важное. Он оглядывается. Ветер гуляет на холме, дергает пламя в сторону. На сотни метров вперед простирается пустота, однако он уверен, что нужно просто подождать. А пока… Пальцы сами собой находят сигарету в кармане, сами поджигают о костер. Дым не достигает легких — Феофан не помнит, как вдыхать полной грудью. Вместо этого никотин ютится в щеках и устремляется к небу, словно посылая сигнал. — Выглядишь просто ужасно, — за спиной раздается смешок. — Как только додумался курить в таком состоянии? Сигнал, на который Зандик всегда реагирует. Феофан дергает лицом, и на его глаза наворачиваются слезы. Зандик стоит на краю обрыва — там же, где они когда-то попрощались навсегда. Но он снова здесь и снова улыбается своей зубастой улыбкой на своем несправедливо красивом лице. Ветерок гуляет в его волосах, а его глаза блестят, как искорки из костра. — Я знаю. Я знаю… — всхлипывает Феофан сквозь облегченный смех. Зандик подходит ближе и вырывает сигарету из его рук. Она тут же вспыхивает, и дневник отправляется за ней — Феофан совершенно не против. Он вспомнил все, что должен был. Зандик качает головой: — Очки где-то потерял… Видишь меня хоть? — Вижу. Вижу… Тебя вижу. Я соскучился, Зандик. Тот усмехается и щурит глаза. На все вокруг себя он смотрит пытливо и проницательно, как на объект изучения. Феофан позволил ему изучить себя почти полностью, снаружи и внутри. Почти… За исключением одной маленькой детали. — Я… Я пришел, потому что мне очень нужно было сказать тебе кое-что. Кое-что очень важное. — Что же? Он набирает воздуха в легкие, в которых внезапно открылось второе дыхание. Воздуха, который пахнет гарью и выжигает альвеолы. Воздуха, который необходим только для того, чтобы говорить с ним. — Я влюблен в тебя, — признается Феофан с глупым смехом — настолько громким, что его начинает мутить. Столетия спустя, после экспериментов с доверием, после сотрудничества рука об руку… Признается. И чувствует себя самым счастливым идиотом в мире. Зандик вздыхает. Его взгляд сверху-вниз кажется немного надменным. — Держаться друг за друга — удел слабаков. Любовь есть оковы. — Я знал, что ты так скажешь, — продолжает смеяться Феофан. — Конечно же, ты знал. Ты хорошо меня знаешь. — Хорошо… Возможно, лучше всех. — Да… Возможно, лучше всех, — пальцы Дотторе смахивают слезы с его щек — легко, точно ветерок. Он указывает на землю кивком: — Ложись. Осмотрю тебя. И Феофан ложится. Камни врезаются в ребра, муравьи заползают под штанины… Он открывает глаза и обнаруживает Зандика прямо рядом с собой подпирающим щеку кулаком. Его ладонь треплет волосы, и Феофан льнет к ней, словно в самый последний раз. Костер тихо трещит за спиной Зандика, и свет от него ложится на его фигуру золотистой каймой, пока блики восходящей луны лижут его макушку. — Можно поцелую тебя? Всего разочек, — просит Феофан шепотом. — Разочек? — Разочек. Зандик в шутку закатывает глаза: — Хорошо. Разочек можно. Его щека оказывается немного маслянистой и с горчинкой, как гриб. Феофан отстраняется, упиваясь теплом в своей груди. Вот и все. Он был бы не против умереть в этот самый момент. Как будто бы ему больше ничего и никогда не нужно было в этой долгой одинокой жизни. — Ты устал? — спрашивает Зандик. — Если честно… да. Ужасно. — Ложись, — он подставляет свою грудь, и Феофан прижимается к ней лицом. Дрема накатывает на него почти сразу, сметает, как снежная лавина. Чужие пальцы играют с волосами. Сердце бьется совсем спокойно. Из-за горизонта показывается краешек луны — может, настоящей, а может, искусственной. Видит ли их Колумбина? Поет ли свою прощальную песнь? Наплевать. Феофан не верит в богов. А боги отказываются смотреть на него в ответ. — Засыпай, Феофан. В этот раз насовсем.