The Moon Represents My Heart

Мо Шэнъян стоял перед больничной дверью, когда увидел приближающуюся фигуру. Он едва узнал его. Цзинь Мэйхуа шел по коридору не той плавной, слегка хищной походкой, что запомнилась Шэнъянy, а легкой, почти бодрой поступью, хотя едва уловимая хромота все еще просматривалась, но теперь она казалась скорее следствием усталости после занятий, чем травмой. Он был одет в простые темно-синие джинсы, чистые белые кроссовки и светло-серый свитер с высоким воротом из тонкой шерсти. Его длинные волосы были аккуратно собраны в низкий хвост у основания шеи, что открывало лицо, делая его моложе и… проще. Ни намека на макияж, только естественная бледность. В руках он нес небольшую, изящно упакованную коробку, вероятно, с пирожными. Но больше всего Шэнъяна поразило отсутствие того удушающего, чувственного шлейфа. Когда Мэйхуа приблизился, от него пахло чем-то совершенно иным: свежевыглаженным бельем, мылом и едва уловимой, сладковатой нотой, которую Шэнъян не сразу смог опознать. Это было что-то из детства. Что-то простое и теплое. Потом он понял - это был запах диких хризантем и влажной земли после дождя, что витал во дворе их старого дома в пригороде, где они жили до того, как все развалилось. От этого запаха в груди Шэнъяна шевельнулось что-то давно забытое. - Господин Мо, - тихо поздоровался Мэйхуа, его голос звучал чуть выше, светлее, без бархатной глубины. Он улыбнулся, и это была не та сложная, многослойная улыбка, а простая, почти застенчивая. - Вы… готовы? - спросил Шэнъян, отведя взгляд, чувствуя себя неловко от этой метаморфозы. - Конечно. Синсин готов, - ответил Мэйхуа, и в его глазах на миг мелькнула тень той самой холодной иронии, но тут же растворилась. Они вошли. Гуй Инь в этот день чувствовала себя чуть лучше. Она сидела в кресле у окна, укутанная в плед, и смотрела на серое небо. Когда она обернулась и увидела их, ее лицо просияло таким чистым, безоговорочным счастьем, что Шэнъян почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он привык к ее туману, к боли, к отстраненности. Но эта радость была как солнце в ясный зимний день - ослепительная и ранящая. - Синсин! А-Ян! - воскликнула она, протягивая руки. И тут произошло нечто, к чему Шэнъян не был готов. Цзинь Мэйхуа… растворился. На его месте возник совсем другой человек. Его осанка стала более прямой, но в то же время более раскованной, молодежной. Он легко, почти вприпрыжку подошел к креслу, опустился на корточки перед матерью (Шэнъян с удивлением отметил, насколько гибким и естественным был этот жест, несмотря на травму) и, улыбаясь, вручил ей коробку. - Мама! Смотри, что я тебе принес! Твои любимые, с каштановой пастой, из той пекарни на Хэншань Лу. Голос его изменился. В нем не было ни томности, ни расчетливой модуляции. Он звучал тепло, немного взволнованно, с легкой, почти детской доверчивостью. И он назвал ее "мама". Не "госпожа", не "тетя". "Мама". Так, словно делал это всю жизнь. Шэнъян замер у двери, наблюдая, как мать со смехом и слезами на глазах открывает коробку, как Мэйхуа - нет, Синсин - болтает о каких-то своих "занятиях в университете", о сложном профессоре, о том, что забыл зонт и промок. Он вел себя с такой непринужденной нежностью, так естественно касался ее руки, поправлял плед, шутил. Он спрашивал о ее самочувствии не как врач или сиделка, а как сын - с заботой, смешанной с легким, детским страхом услышать что-то плохое. Гуй Инь расцвела. Она отвечала, гладила его по руке, называла "мой мальчик". Она была в своем мире, и в этом мире ее младший сын был жив, вырос, был красивым, внимательным и любил ее. И тогда это случилось. Мать, обращаясь к Шэнъяну, сказала: - А-Ян, посмотри на него, совсем взрослый стал, а как переживает за меня. Не похож на тебя, ты всегда такой сдержанный. Мэйхуа - Синсин - обернулся к Шэнъяну. Его разноцветные глаза смотрели прямо на него, и в них не было ни насмешки, ни холодности. Было что-то вроде тихого ожидания, даже подсказки. И он сказал, обращаясь к матери, но глядя на Шэнъяна: - Ма, ну что ты. Гэгэ просто очень занят. Он все для нас делает. "Гэгэ". Старший брат. Слово ударило Шэнъяна, как ток. Оно прозвучало так естественно, так непринужденно из этих губ, что на секунду его сердце остановилось. Никто не называл его так с тех пор, как погиб Син. Это слово было похоронено вместе с маленьким мальчиком в озере. И теперь его воскресил призрак, созданный из бархата, лжи и невероятного актерского таланта. Шэнъян почувствовал, как по его спине пробежал холодок, а в горле встал ком. Он смог лишь кивнуть, не в силах выдавить из себя ни звука. Визит длился около сорока минут. И все это время Цзинь Мэйхуа был идеальным Чжао Сином. Он слушал отрывочные воспоминания матери, поддакивал, смеялся ее простым шуткам. Он был солнечным, добрым, немного взбалмошным юношей - полной противоположностью тому холодному, расчетливому существу, что торговалось с Шэнъяном в офисе. Когда они вышли из палаты, мать уже дремала, улыбаясь во сне. В коридоре повисла тишина. Маска с лица Мэйхуа спала не сразу. Он шел рядом, и его плечи слегка опустились, в глазах появилась усталость, но та легкая, "студенческая" аура еще не совсем рассеялась. - Вы… - начал Шэнъян и запнулся. - Это было… впечатляюще. - Спасибо, - просто сказал Мэйхуа. - Она милая женщина. И очень одинокая. - Да, - выдохнул Шэнъян. Потом, неожиданно для себя, предложил: - Вы голодны? Может, пообедаем где-нибудь? Раз уж мы теперь… будем иногда изображать братьев, было бы неплохо узнать друг друга получше. Для правдоподобия. Мэйхуа посмотрел на него с легким удивлением, затем кивнул. - Да, пожалуй. Только где-нибудь… потише. Они оказались в небольшом, уютном шанхайском ресторанчике недалеко от больницы, в частной комнате с бамбуковыми ширмами. Запахи жареной лапши, имбиря и соевого соуса были густыми и домашними. Здесь Мэйхуа снова немного изменился, стал более нейтральным, наблюдательным. Он заказал легкий суп и овощи, ел аккуратно, почти бесшумно. Шэнъян начал рассказывать. О настоящем Чжао Сине. О том, каким он был ребенком - любопытным, бесстрашным, обожающим ловить кузнечиков и пускать кораблики в лужах. Он говорил о его смехе, о том, как тот бежал, спотыкаясь, навстречу отцу. Говорил медленно, подбирая слова, будто разбирая завалы в давно запертой комнате. О самой смерти он сказал коротко и сухо: "Утонул. Ему было четыре. Это был несчастный случай". Цзинь Мэйхуа слушал, не перебивая, его разноцветные глаза были прикованы к лицу Шэнъяна. В них не было жалости, которую тот ненавидел, было лишь сосредоточенное внимание. Потом они вместе стали строить легенду для "взрослого Сина". Учится на архитектора в университете Тунцзи. Любит современное искусство, но стесняется в этом признаться перед консервативными родственниками. Обожает старые гонконгские боевики и мороженое со вкусом кунжута. Боится собак после того, как в детстве его укусила соседская овчарка. Получился образ приятного, добропорядочного, немного романтичного молодого человека. На первый взгляд - полная противоположность Цзинь Мэйхуа с его ядовитым парфюмом и бархатными намеками. Во время паузы, когда они допивали чай, Шэнъян, глядя на профиль Мэйхуа, на его тонкую шею и длинные ресницы, вдруг спросил: - А почему вас так назвали? Цзинь Мэйхуа… Это же… довольно женственное имя для мужчины. Мэйхуа поставил чашку на блюдце с тихим стуком. - Моя мать ждала девочку, - сказал он ровно, глядя на пар, поднимающийся над чайником. - Придумала ей это имя. Когда родился я, она была в глубокой депрессии. Не хотела даже смотреть на меня. Когда пришло время регистрации, она просто назвала чиновнику то имя, что придумала для дочери. Так я и стал Мэйхуа. Имя, больше подходящее для куртизанки, да? Он сказал это без тени сожаления, но в этой простоте была бездна такого холодного, рационального отчаяния, что Шэнъяну стало не по себе. Он вспомнил свою мать, которая, даже сойдя с ума от горя, искала своего погибшего сына в каждом молодом человеке. А мать Мэйхуа с самого начала не хотела видеть живого. - Простите, я не хотел… - Не надо извинений, - прервал его Мэйхуа, и в его голосе впервые прозвучала легкая усталость. - Это просто факт моей биографии. Как ваша история с озером. Мы все из чего-то сделаны. Так начался их странный, новый ритуал. Раз или два в неделю они вместе навещали Гуй Инь. Каждый раз Мэйхуа приходил в образе "Сина" - простом, теплом, внимательном. Он запоминал мелочи: что она любила чай пуэр определенной выдержки, что боялась сквозняков, что ее смешили старые анекдоты про профессоров. Он приносил ей маленькие радости - не дорогие подарки, а именно то, что мог бы принести студент: интересный камень с прогулки, книжку со стихами, пряник в форме дракона. И он все лучше узнавал ее. У нее были провалы в памяти, но некоторые вещи, особенно из далекого прошлого, всплывали с поразительной яркостью. И она начала рассказывать. Не Шэнъяну - он был для нее слишком серьезным, слишком "взрослым" даже в детстве, - а своему "младшему сыну". - А помнишь, Синсин, как твой гэгэ, - она указывала на смущенно отводящего глаза Шэнъяна, - в десять лет решил, что он великий изобретатель? Смастерил из коробки и резинок какую-то катапульту, чтобы запускать печенье через весь двор к соседской девочке! Только перестарался, и печенье угодило прямо в лоб почтальону! Мэйхуа заливался искренним смехом. - Нет! Гэгэ, правда? И что было? - А его отчитали, конечно! Но он даже не расстроился, весь вечер чертил новые схемы, - Гуй Инь смеялась, и ее лицо на мгновение становилось живым, озорным, как в далеком прошлом. Или: - А-Ян всегда был такой ответственный. В шесть лет, когда папа подарил ему маленький кактус, он завел тетрадку и записывал, на сколько миллиметров тот вырос за неделю! Все дети в войнушку играют, а мой - ботаник! Цзинь Мэйхуа хохотал, бросая на Шэнъяна взгляд, полный веселого изумления. А Шэнъян сидел, краснея до корней волос, и чувствовал себя так, будто его раздели при всем честном народе. Эти истории, которые он сам давно похоронил как несущественные, вдруг оживали, окрашенные любовью и юмором матери. И он видел их через призму реакции Мэйхуа - того неподдельного, почти детского интереса и веселья. Это было смущающе, неловко и… странно приятно. Как будто кто-то пролил свет на старые, пожелтевшие фотографии, и оказалось, что на них запечатлены не просто моменты, а счастье, которое он тогда не осознавал. После визитов они иногда ненадолго оставались вместе. Выпивали кофе в больничном кафе или просто шли рядом по улице несколько минут. Разговаривали о нейтральном: о погоде, о новой выставке в музее, о книгах. Поверхностно. Осторожно. Мо Шэнъян узнавал, что Цзинь Мэйхуа действительно разбирается в искусстве и имеет безупречный, почти академический вкус. Мэйхуа видел, что за маской "человека-алгоритма" скрывается острый, ироничный ум. Они не стали друзьями. Даже близкими знакомыми. Но между ними возникла тонкая, невидимая нить - сплетенная из общей лжи, которая приносила кому-то покой, из обнаженных в этой лжи ран прошлого, и из тех неловких, смущающих моментов, когда призрак брата смеялся над детскими проделками того, кого он должен был изображать. Это было хрупкое, странное и чрезвычайно опасное равновесие. Но пока что оно работало.