The Moon Represents My Heart

Это началось не с темноты. Оно началось с золотого света. Сентябрьское солнце Шанхая щедро заливало школьный двор, цепляясь за старые стены, покрытые плющом. Семнадцатилетний Цзинь Мэйхуа стоял, прислонившись к воротам, в своей белой рубашке и темных брюках, стараясь казаться невидимым. Он всегда старался. Но красота, как проклятие, притягивала взгляды: девочек с завистью, мальчиков - с неловким восхищением или откровенной злобой. Он давно научился их не замечать, глядя куда-то поверх голов, вдаль, где его никто не трогал. Именно туда, в туманную даль за школьным забором, он и смотрел, когда возле тротуара притормозил серебристый "Лексус". Окно со стороны пассажира опустилось. - Простите, - раздался спокойный, приятный мужской голос. - Не подскажете, как проехать к выставочному центру на Хунцяо? Мэйхуа обернулся. За рулем сидел мужчина лет тридцати с небольшим. Одетый в дорогую, но не кричащую рубашку, с интеллигентным лицом и умными, внимательными глазами за очками в тонкой оправе. Он выглядел как успешный молодой профессор или архитектор. Не похожий на тех, кто может "клеить" школьников у ворот. Мэйхуа объяснил дорогу, коротко и четко. Мужчина поблагодарил, но не уехал. - Вы знаете, я в Шанхае недавно. Все эти улицы… Спасибо за помощь. Меня, кстати, зовут Лян. Лян Вэй. Не заждался ли вас кто? "Лян Вэй". Имя звучало солидно и безопасно. И в его тоне не было того неприятного, оценивающего сладострастия, к которому Мэйхуа привык. - Нет, - ответил Мэйхуа. - Тогда, может, в благодарность за навигацию, позволите подвезти? Или предложить чашку кофе? Мне было бы приятно поблагодарить не только словами. Это было рискованно. Но солнце было теплым, дом пустым, а одиночество - таким тяжелым и привычным. И в глазах Лян Вэя светилось что-то, чего Мэйхуа так не хватало: интерес. Не к его странным глазам, а к нему самому. Он сел в машину. Запах кожи и свежего кофе. Тихая джазовая музыка. Так это началось. Первые полгода были похожи на красивое, немного грустное кино. Лян Вэй действительно оказался архитектором, переехавшим из Пекина. Он был умным, начитанным, щедрым. Он забирал Мэйхуа после школы, они ездили в укромные ресторанчики, где их не знали, смотрели авторское кино в маленьких кинозалах, гуляли по ночному Бунду, когда туристы расходились. Лян Вэй говорил с ним как со взрослым - об искусстве, политике, философии. Он слушал, когда Мэйхуа рассказывал о своих мечтах уехать из этого района, от этой жизни, о любви к музыке. Он покупал ему книги, хорошие ручки, диски с записями Рахманинова. Он целовал его осторожно, почти благоговейно, и Мэйхуа, никогда не знавший ни отцовской заботы, ни здоровой близости, тонул в этом чувстве, как в теплой ванне. Это была любовь. Так ему казалось. Перемены наступали исподволь. Сначала это были шутки: "Опять со своей подружкой Линь гулял? Она же явно влюблена в тебя, тебе это льстит?" Потом вопросы стали острее: "Почему не взял трубку? Я звонил три раза. Ты что, был занят чем-то важнее меня?" Если Мэйхуа был на уроке или в библиотеке, Лян Вэй хмурился: "Мог бы и выйти, сказать, что занят. Я волновался". Затем пришла критика друзей. "Этот Ван Ци - недоучка и будущий неудачник. Зачем тебе его компания?", "Линь Фэй - поверхностная дура, она только о нарядах и думает. Ты лучше их". Постепенно Мэйхуа стал отдаляться от всех. Проще было не спорить, не вызывать очередную сцену молчаливого неодобрения или саркастических замечаний. Лян Вэй заполнял собой все пространство: своей заботой, своими подарками, своей "опекой". "У тебя есть я. Мне больше никто не нужен. И тебе тоже не нужен никто, кроме меня. Мы идеально подходим друг другу". Через год Мэйхуа, готовившийся к выпускным экзаменам, понял: он в ловушке. Его мир сузился до размеров салона "Лексуса", квартиры Лян Вэя на окраине и собственной комнаты, где он прятался от матери. Любовь испарилась, остался только липкий, удушающий контроль и постоянное напряжение - как бомба замедленного действия, которая вот-вот рванет из-за любого пустяка: не того тона, не той мысли, не того взгляда, брошенного на кого-то постороннего. Он решил разорвать этот круг. После экзамена по литературе, выйдя из школы с тяжелым сердцем, он увидел знакомую машину. Он сел, и, не дав Лян Вэю завести мотор, сказал: - Нам нужно поговорить. Серьезно. Лян Вэй посмотрел на него. Его приятное лицо стало каменным. В глазах, обычно умных, мелькнула быстрая, хищная искорка. - Да, - тихо сказал он. - Давай поедем куда-нибудь, где нас не побеспокоят. Спокойно все обсудим. Они поехали не в его квартиру. Машина петляла по узким улочкам, уходящим в промзону, мимо обшарпанных фабрик и складов. Тревога в груди Мэйхуа сжималась в тугой узел. Он молчал. Наконец, они остановились на огромной пустынной площадке, заросшей бурьяном, среди полуразрушенных корпусов какой-то заброшенной текстильной фабрики. Вечернее небо было свинцовым, накрапывал дождь. Ни души вокруг. - Выйдем, - сказал Лян Вэй, его голос был ровным, но каким-то плоским. Они вышли. Холодный ветер обдувал Мэйхуа. Он обернулся к Лян Вэю, который запер машину и медленно подошел. - Я хочу расстаться, - выпалил Мэйхуа, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Мы… мы не подходим друг другу. Ты это и сам понимаешь. Я благодарен тебе за все, но… Лян Вэй слушал, его лицо было непроницаемой маской. Потом он усмехнулся. Звук был сухим, неприятным. - Я так и знал, - произнес он тихо. - Я так и знал, что ты чертова шлюха. Все это время. Все это время ты меня обманывал. Ты изменял мне с кем попало. А теперь нашел нового любовника, побогаче, да? Кто он? Тот мажор из твоей школы? Или какой-нибудь старый пердун, который пообещал тебе золотые горы? - Что? Нет! - Мэйхуа отшатнулся, его сердце заколотилось. - Ты с ума сошел! Никого нет! Я просто… я устал! Устал от твоих подозрений, от контроля! - Врешь! - голос Лян Вэя вдруг сорвался на крик. Он шагнул вперед. - Ты всегда врал! Своими этими дурацкими разноцветными глазами! Своей нарочитой скромностью! Ты просто продаешь себя, а я, дурак, поверил, что ты другой! Безумие и ярость Лян Вэя, копившиеся месяцами, вырвались наружу. Мэйхуа понял, что диалог невозможен. Он резко развернулся, намереваясь просто уйти, бежать куда глаза глядят. Он не успел сделать и двух шагов. Сначала он не понял, что произошло. В затылок, в основание черепа, ударила ослепительная, белая молния боли. Мир накренился, почва ушла из-под ног. Он не почувствовал падения. Только темноту. Глухую, абсолютную, без снов и мыслей. … Сознание вернулось обрывками, через слой ваты, боли и гула в ушах. Он открыл глаза. Над ним был белый потолок. Все было мутным, плыло. Он попытался повернуть голову - пронзительная боль в шее заставила его застонать. Он попытался пошевелиться - тело не слушалось, отвечая волной тупой, разлитой агонии. Каждая кость, каждый мускул кричал. Паника поднялась из желудка к горлу. Где я? Что случилось? Кто я? Имя, лицо матери, адрес дома - все растворилось в белом шуме небытия. Он был пустым сосудом, наполненным только болью и ужасом. Он снова провалился в небытие. Когда он пришел в себя в следующий раз, рядом был человек в белом халате. Голос врача доносился словно из-под воды: - …шестой день. Тяжелая черепно-мозговая травма, множественные переломы ребер, левой ключицы, перелом левой бедренной кости со смещением, разрыв селезенки… Сознание нестабильно. Личность не установлена. Привезли ночью на машине с грязными номерами, бросили у приемного покоя… Повезло, что сразу заметили… Мэйхуа слушал, не понимая. Это все было про кого-то другого. Про какую-то сломанную куклу. Память начала возвращаться отрывочно, как вспышки фотокамеры. Имя. "Цзинь Мэйхуа". Лицо матери, злое и уставшее. Школа. Но день, тот страшный день, оставался черной дырой. Он спрашивал врачей: "Что со мной случилось?" Они пожимали плечами: "Вас сильно избили. Полиция ищет… Ни свидетелей, ничего". За две недели к нему вернулась память о его жизни. Почти вся. Черная дыра оставалась. Он вспомнил Лян Вэя, их отношения, но сам финал - лицо, искаженное яростью, удар, падение - был стерт. Защитный механизм мозга похоронил самое страшное слишком глубоко. Ему запрещали вставать. Его тело, хрупкое от природы, было сломано. Его собирали по кускам, скрепляли титановыми пластинами и винтами. Боль стала постоянным спутником, фоном существования. Он учился заново чувствовать свое тело, которое больше не слушалось. А потом, через пару месяцев, когда он уже мог сидеть, мир начал меняться. С левой стороны. Сначала это было как легкая пелена, туман на периферии зрения левого глаза. Он думал, это от лекарств, от усталости. Но пелена сгущалась. Предметы теряли четкость, цвета тускнели. Он рассказал врачу. Обследование. МРТ. Долгий разговор с нейрохирургом и офтальмологом. Слова "посттравматическая атрофия зрительного нерва", "необратимое повреждение", "зрение будет ухудшаться". Левый глаз умирал. Медленно, но неумолимо. И правый был под угрозой - любое повышенное давление, стресс, физическая нагрузка могли запустить тот же процесс. Ему запретили поднимать тяжести, бегать, даже долго плакать. Его тело стало хрупким вдвойне: сломанные кости и угасающий нерв. Он лежал в палате, глядя на потолок уже только одним, правым глазом, а левый постепенно превращался в бледно-голубое, красивое, бесполезное стеклышко. Он думал не о боли и не о страхе. Он думал о том, как теперь жить. Как скрыть это. Как сделать так, чтобы никто, никто больше не смог увидеть его слабость и использовать ее против него. Холодная, тихая ненависть поселилась в нем вместо прежней боли. Ненависть к тому незнакомцу, который это сделал. И к самому себе - за ту доверчивость, за ту глупую надежду на любовь. Память о нападении вернулась к нему ночью, через месяц после страшного диагноза. Кошмар, яркий, как кино. Заброшенная фабрика, дождь, крик, удар сзади. И затем - уже не удар, а множество ударов. Ногами, чем-то тяжелым. Он чувствовал во сне хруст собственных костей, вкус крови во рту. Он проснулся с криком, залитый холодным потом, и вспомнил. Вспомнил все. Кроме лица. Лицо Лян Вэя в его памяти было смазанным пятном, лишенным черт. Мозг навсегда стер сам образ насильника, оставив только факт, боль и страх. Через год, в день своего девятнадцатилетия, он вышел из больницы. Его выписали, но он не был здоров. Он хромал - колено, разбитое в ту ночь, так и не восстановилось полностью. Его левый глаз различал теперь лишь смутные тени и свет. Он был бледным, худым, и двигался с осторожностью человека, который знает, что его тело может подвести в любой момент. Он стоял на больничных ступенях, вдыхая городской воздух, пахнущий бензином. Он посмотрел на мир своим одним, зрячим глазом. И дал себе клятву. Он больше никогда не будет жертвой. Он построит себя заново. Из осколков того наивного мальчика он создаст новое существо - красивое, неуязвимое, холодное. Существо, которое будет брать у мира деньги, внимание, власть, но никогда не отдаст ему свою душу. А слабости - хромоту, слепоту, боль - он спрячет так глубоко, что даже сам о них забудет. И он начал строить. Кирпичик за кирпичиком. Сначала была работа в эскорт-агентстве, где его странная красота стала изюминкой. Потом - независимая карьера. Он учился читать людей, предугадывать их желания, управлять их эмоциями. Он тренировал правый глаз замечать малейшие детали, компенсируя потерю левого. Он выработал походку, скрывающую хромоту. Он окружил себя дорогими вещами и тяжелыми парфюмами, создав броню из роскоши.