Баш на баш

Пальцы — холодные и тонкие, а сама рука маленькая, ненадёжно завёрнутая в шерсть полуистлевшей митенки, и ладонь узкая, будто в половину его собственной. Не человеческая рука — птичья лапка. И когда она этой своей лапкой-ручкой дёргает его за рукав, Артемию на секунду слышится в рёве огня воронье карканье. Это похоже на горячечный бред. Он не спит вот уже третьи сутки и вторые сутки ходит голодный. Вчера хотя бы удалось перехватить несколько сухарей у Грифа, сегодня… пока ничего не удалось. Только, в очередной раз, опоздать. «Артемий-хоть-кол-чеши-на-темени». «Артемий-вечно-не-ко-времени». Правильно его шпана местная дразнит. На пустыре Костного столба от зевак яблоку негде упасть — наплевав на все запреты Бакалавра, притащились посмотреть, как сжигают последнего Высшего. По указке того же Бакалавра, будь он неладен. Жаль… хороший был бык. Артемий прислушивается к себе, ощупью идёт по коридору собственных чувств и эмоций в попытке найти хотя бы одну открытую дверь… Тщетно. Его путь начинается и заканчивается глухой тоской. Лапка-ручка снова скребёт по ткани рукава. — Возьми, Служитель, — девушка, по самый кончик носа замотанная в проспиртованные тряпки, протягивает ему свёрток: кусок дубленой кожи, наспех перехваченный бечёвкой. Внутри что-то мягко перекатывается. — С чего вдруг такие дары?, — удивление скрыть получается плохо. Девушка ломано склоняет голову набок, смотрит искоса. — А что тебе не по нраву? Ты — свой. Да, оступился, пошёл на поводу у инквизиторши, ну так то поправимо. Один раз тебя Город уже принял — примет ещё раз. Мы же видим, ты хороший человек. Бери, — и уже двумя лапками-ручками вкладывает ему в руки мену. Сжимает с силой, так, что острые длинные коготки впиваются в кожу, и частит быстро-быстро: — Отдаю тебе этот кулёк, а вместе с ним наше прощение, и крепкий сон, и несколько минут покоя. Мы верим тебе, Служитель. Город верит. От всех сейчас говорю. Артемий смотрит в глаза-блюдца напротив, опускает взгляд на свои руки со следами лунок он ногтей, переводит на насильно врученный свёрток, принюхивается... едва ощутимый запах вяленого мяса, молока (неужели, наконец-то поест нормально?) и кошачьей мочи (ещё и с Песчанкой поборется, вонь местных иммуников ничем не перебить). — Богато…, — с усмешкой тянет Артемий, — Чем же расплатиться за такую щедрость?.. Знаю, — дёргает локтем левой руки, — на предплечье карман, видишь? Там четыре «ногтя», забирай все. Хотел до Площади Мост вплавь добраться, а оттуда до Складов, но ничего. — Как же, Служитель?, — «птичка» дёргается в сторону и трясёт головой. — А мне ходить полезно. Бери-бери. Отдаю тебе эти «ногти», а вместе с ними безопасную переправу на другой берег, ежели соберёшься, несколько армейских шуток и чуть-чуть измотавшей меня тоски. Как говорят в Укладе: «Пусть будет здоров твой скот». — А мы обычно просто «иди с Богом» говорим. — Тоже дело. Когда девушка уже почти теряется в толпе, слегка подпрыгивая по-воробьиному, Артемий окликает её, опомнившись: — Как зовут-то тебя хоть, благодетельница? — Агнешка! А свои кличут Медуницей. — Это ещё почему? Агнешка-Медуница смеётся, тряпки сползают на подбородок, открывая подвижное веснушчатое личико. — Говорят, у меня глаза, как те цветы по цвету! Последнее Артемий не слышит — под громкую команду «Пли!» огнемётчики дают финальный залп по бычьим костям.