Твоя невидимая тень

Прошло три года по сюжету книги. Три вымышленных года, которые для меня пролетели за пару дней, пока я, пересиливая липкий страх и пьянящий восторг, продолжала переворачивать страницы. Канон Джулии Куин отчаянно сопротивлялся, пытаясь вернуть Бенедикта Бриджертона в рамки предписанной ему судьбы. Он, как и положено, наткнулся на Софи Бекетт в доме порочного кавалера, спас её от бесчестия и увез в свое загородное поместье. Но классическая романтика «Предложения джентльмена» была мертва. Между героями не было и капли того притяжения, о котором трубили романтические аннотации. Наоборот, со страниц веяло глухим, леденящим одиночеством. Я открыла книгу глубокой ночью. Часы на прикроватной тумбе показывали два часа. В комнате горел лишь тусклый ночник, отбрасывая длинные тени на стены. Софи в тексте спала после тяжелой горячки, окутанная заботой слуг. А Бенедикт… Бенедикт сбежал от неё. «В «Моем коттедже» стояла звенящая, удушающая тишина. Бенедикт заперся в своем кабинете, проигнорировав стакан виски на столе. Огарки свечей бешено чадили. Его пальцы, испачканные в угле и графите, дрожали от яростного, маниакального импульса. Ему нужно было излить это на бумагу. Немедленно». Я затаила дыхание, вчитываясь в строчки. Мои глаза округлились, когда печатный текст принялся с пугающей точностью описывать то, что рождалось под вымышленным карандашом художника: «Он одержимо покрывал чистые листы набросок за наброском. Но это была не Дама в серебряном. Очертания на бумаге пугали его своей чужеродностью для 1815 года. Мягкие, свободные штаны из трикотажа, облегающая майка на тонких лямках, небрежный пучок волос, заколотый обычным карандашом. Изгиб шеи, опущенный взгляд, упрямо устремленный в пространство перед собой. Бенедикт штриховал фон: странная прямоугольная мебель без каминных полок, ровные обои, светящийся маленький циферблат электронных часов на тумбочке, замерший на отметке "02:14". Он рисовал её. Свое божество. Своего невидимого куратора, который прямо сейчас держал в руках его судьбу». Книга выпала бы из моих пальцев, если бы я не вцепилась в неё мертвой хваткой. Одеяло, пучок, мои домашние штаны… и время. Время на моих часах совпадало минута в минуту. Меня затрясло от смеси ужаса и какого-то запретного, острого удовольствия. Каноничная Софи Бекетт была для него блеклым пятном. Он любил меня. Ждал меня. Книга чутко, пугающе подстраивалась под мое личное расписание. Я перевернула страницу, чувствуя, как жар от бумаги покалывает подушечки пальцев. Текст изменился. Повествование от третьего лица оборвалось, уступая место рваному, лихорадочному внутреннему монологу Бенедикта. Он заговорил со мной сквозь темноту своей спальни, куда перебрался ближе к рассвету: «Ты пришла… Ты снова здесь. Почему ты так тихо дышишь сегодня? Я чувствую, как колеблется воздух над страницами моего дневника от твоего дыхания. Скажи мне хоть слово. Оставь знак. Я схожу от тебя ума». Мое сердце колотилось в самом горле. Сумасшествие. Я участвовала в коллективном безумии с вымышленным персонажем. Но остановиться было выше моих сил. Я хотела ответить. Хотела дать ему понять, что я реальна, что я слышу его. Я взяла с тумбочки простой карандаш. Рука дрожала так сильно, что я едва не проткнула лист. На свободных полях, прямо напротив его отчаянного вопроса, я аккуратно, едва дыша, вывела: «Я здесь. Я вижу тебя, Бенедикт». Ответом мне была мгновенная, сокрушительная реакция самого текста. Чернила напечатанных букв понизу страницы вдруг поплыли, зашевелились, перестраиваясь в новые слова прямо на моих глазах, пока я ошарашенно наблюдала за магией: «Бенедикт резко сел на постели, хватаясь за грудь. Огненная вспышка пронзила его сознание, когда на полях его блокнота сами собой, из ниоткуда, проступили тонкие графитовые буквы. Серые. Ровные. Осязаемые. Он прижал ладонь к этим строчкам, чувствуя, как сквозь них бьет чужой пульс. "Ты здесь, — зашептал он, и его губы тронула безумная, счастливая улыбка художника, нашедшего свою истинную музу. — Я найду способ коснуться тебя. Клянусь». Я закрыла рот ладонью, сдерживая судорожный вздох. Напряжение в комнате стало почти осязаемым, воздух потяжелел, словно между моей спальней и его загородным поместьем только что натянулась невидимая, раскаленная струна.