Война в фальшивой Каракуре. Альтернативный сценарий

Восточный край Фальшивой Каракуры выглядел так, будто архитектор честно сделал свою работу — а потом ушёл и забыл, для кого. Промышленные склады стояли ровными рядами, серые, прямоугольные, с одинаковыми железными воротами. Между складами — широкие проезды, рассчитанные на грузовики, которых здесь никогда не было и не будет. Асфальт чистый. Линии разметки свежие. И тишина такая, какая бывает только в местах, которые сделаны, но не прожиты. Д-дон! Ямми Льярго приземлился первым. Под его ногами асфальт просел на ладонь, как трескается земля под валуном. Фш-ш! Зараки появился в десяти метрах напротив. Стоял, опустив правую руку с Асаучи вдоль бедра. Левая — в кармане хаори. Хаори было снято с убитого им самим капитана и носилось с тех пор без особого ухода — на правом плече висел длинный лоскут, оторванный когда-то и не пришитый обратно. Повязки с правого глаза тоже не было: Генрюсай изначально приказал капитану одиннадцатого отряда не брать повязку, и у Зараки не осталось выбора, кроме как подчиниться. — Ну? — сказал Зараки. Ямми ухмыльнулся. Эта ухмылка у него начиналась в углу рта и расползалась медленно, как трещина по стеклу. — Что «ну», шинигами? — Сказал, чтобы я шёл. Я пришёл. Теперь чего стоишь. Ямми поднял правую руку. Просто рука, поднятая вверх, как у человека, который собирается что-то объявить. — Ямми Льярго. Де́симо Зараки несколько секунд смотрел на него снизу вверх. Потом, не меняя выражения лица, сплюнул в сторону. — Зараки. И всё. Ямми ждал. Прошла секунда. Две. Три. Он привык, что после того, как ты называешь свой номер, противник как-то реагирует — пугается, бледнеет, начинает считать в уме. Этот шинигами не считал. Этот шинигами вообще, кажется, не очень понимал, что ему только что сказали. — Де́симо — повторил Ямми громче. — Я слышал. — Это значит… — Значит, у Айзена их десять. — Зараки наклонил голову. — И ты последний в очереди. И что? Ухмылка у Ямми стала тоньше. — Ты тупой, шинигами? — Не знаю. — Зараки пожал плечами. — Иногда. Зависит от того, кто рядом стоит. Сейчас, например, рядом со мной стоит здоровая туша, которая что-то болтает вместо того, чтобы лезть. Это меня тупит. Ямми не ответил. Просто сделал шаг вперёд. Д-дон! И оказался в полуметре от Зараки, занося правый кулак. Без меча. Зачем меч? Кулак шёл по короткой дуге, сверху вниз, прямо в макушку. Тот, кто умел читать удары Ямми — а в Лас Ночесе таких было немного, — заметил бы характерное вращение бедра, которое де́симо добавлял к замаху, чтобы вложить в кулак не только массу руки, но и массу всего тела. Им он раскалывал Адьюкасов пополам ещё в Уэко Мундо, когда сам был Адьюкасом без номера. Зараки чуть наклонил голову вправо. Лениво. Как человек, который услышал, что у него на плече сидит муха. Кулак прошёл мимо лица на расстоянии в палец. Воздух от удара хлестнул Зараки в правое ухо так, что у обычного шинигами лопнула бы перепонка. Зараки моргнул. — И? Ямми зарычал и ударил левой. Снизу вверх, в подбородок. Зараки отступил на полшага. Спокойно, на нужное расстояние, чтобы кулак прошёл в сантиметре от его челюсти. Левая рука капитана одиннадцатого отряда так и оставалась в кармане хаори. Правая лениво поднялась — как поднимают руку, чтобы посмотреть на часы, которых нет. Асаучи коснулся бока Ямми. Просто коснулся. Зараки даже не вложил в удар силу — рука прошла горизонтально, клинок чиркнул по белой ткани куртки арранкара, по коричневой коже под ней и оставил после себя длинный ровный разрез сантиметров в двадцать. Эта атака не пробила аранкара у капитана. У обычного капитана. Зараки даже не активировал ничего особенного — просто провёл клинком, как режут тесто. Ямми посмотрел на бок. Потом на Зараки. Потом снова на бок. Кровь медленно проступала через ткань — тёмная, почти чёрная. — Ты… — Я что? — Ты порезал мне куртку. — Угу. Зараки уже отошёл на пять метров назад. Левая рука всё ещё в кармане. Правая опустилась вдоль бедра. Один глаз закрыт. Лицо такое, какое бывает у человека, который уже забыл, чем занимается. Де́симо зарычал в полный голос — рык, от которого в Лас Ночес обычно расступались даже фрассионы баррагана. Здесь, на пустом складском дворе Фальшивой Каракуры, рык отразился от стен и вернулся к нему сам, и от этого Ямми стало ещё злее. Сорвался вперёд — настоящее Сонидо, не пешком, — и обрушил оба кулака сразу, сверху, как молотом. Д-дон! Зараки не сдвинулся. Он только поднял Асаучи навстречу — одной рукой, наискось, без замаха. Звук, который раздался, не был похож ни на удар железа о железо, ни на удар плоти о клинок. Это был сухой треск, как когда ломается толстая ветка под весом снега. Кулаки Ямми остановились в воздухе. Между ними и землёй — Асаучи Зараки, не дрогнувший ни на палец. Под ногами Зараки треснул асфальт — капитан перенёс вес с пятки на носок, чтобы удержать позицию. Льярго зарычал и нажал сильнее. Жилы на его шее набухли. Зараки одной рукой держал оба его кулака так, словно держал ребёнка за запястье. — Эй, — сказал Зараки. Ямми нажал ещё сильнее. — Эй, говорю. — Что?! — Скучно. И Зараки убрал клинок в сторону. Ямми, давивший всем весом, провалился вперёд и едва не уткнулся лицом в асфальт. Зараки уже отошёл на три шага в сторону, по-прежнему держа руку в кармане. — Серьёзно, — продолжил Зараки таким тоном, каким разговаривают сами с собой. — Ты де́симо. Десятый, ладно, пусть последний. Но Эспада вроде, не? У тебя должно быть что-то. Кроме кулаков. У всех у вас, я слышал, должно быть что-то. Мечи там. Имена. Превращения. Ямми поднялся с асфальта. Лицо его потемнело так, что красные пятна эстигмы на скулах стали почти не видны. И Зараки снова шагнул вперёд. Следующие минуты — Зараки потом, если бы его спросили, не вспомнил бы, сколько их прошло; для него время мерялось ощущениями, а не часами Сейрейтея, — прошли в режиме, который сам Зараки про себя называл «разогрев». Это означало: одна рука работает, вторая отдыхает; удары идут на минимуме от того, что Кенпачи вообще считает за удар; глаз остаётся закрытым; цель — понять, есть ли в противнике что-нибудь, кроме того, что он уже показал. В Ямми Льярго ничего больше не было. Кулаки. Иногда колено. Один раз — попытка укусить, что для существа в два с половиной метра ростом смотрелось почти забавно. Иногда — короткое, ленивое Серо изо рта, красное, шириной с бочку, которое Зараки разрубал Асаучи пополам раньше, чем оно успевало добраться до груди. Серо распадалось двумя дугами и улетало в стены ближайших складов, оставляя в них круглые проплавленные отверстия. Стены стояли. Кенпачи даже бровью не вёл. Через какое-то время Зараки перестал отступать. Он начал стоять на месте — в одной точке посреди складского двора — и ждать, пока Ямми сам подойдёт. Он подходил. Бил. Зараки клонился чуть-чуть в сторону, кулак проходил мимо, Асаучи лениво касался Ямми где-нибудь — в плечо, в бедро, в живот, — и оставлял очередной разрез. Кожу прорезал, мышцу задевал. Останавливался на кости. Ямми заливал кровью белую куртку. На белом она становилась чёрной — именно чёрной, потому что её было много и она не успевала окисляться. Аранкар стоял посреди двора, окружённый собственной кровью, со срезами по всему телу, и тяжело дышал. Зараки стоял в трёх метрах и тоже дышал — но ровно, как человек, который только что прошёл пешком от своей казармы до резиденции главнокомандующего. — Слушай, — сказал Зараки. Ямми не ответил. У него хватало воздуха только на то, чтобы дышать. — Слушай. — Зараки наклонил голову. — Я устал. Я думал, ты дашь мне что-нибудь. Ты не даёшь. У меня сейчас две версии: или ты вытащишь то, что у тебя там есть, или я заканчиваю и иду искать кого-нибудь поинтереснее. Ты как? Ямми зарычал. Это был уже не рык — это был шумный, тяжёлый, бессильный хрип сквозь сжатые зубы. — Понял, — сказал Зараки сам себе. — Ладно. Последний шанс. И он сделал то, что у него вообще-то не было привычкой делать без необходимости.   Фш-ш! Оказался у левой ноги Ямми и одним движением правой руки, по горизонтали, на уровне колена, провёл Асаучи. Звук был чавкающий и сухой одновременно. Зараки разрубал то место, где сходилось колено: связки, сухожилие, край бедренной кости. Нога Ямми отделилась от тела как сломанная. Вес туши тут же это почувствовал. Льярго качнуло. Гигантское тело, лишённое опоры на левую сторону, завалилось на бок и грохнулось на асфальт так, что от удара по двору прошла ударная волна. Тишина. Ямми лежал на боку. Левая нога — отдельно, в полутора метрах. Из обрубка фонтаном шла кровь, и куртка вокруг почернела окончательно. Зараки стоял над ним. Левая рука всё ещё в кармане хаори. Один глаз закрыт. — Ну? — спросил он спокойно. — ТОЛЬКО! — взревел Ямми, и от его рёва задрожали стёкла на дальних складах. — ТОЛЬКО НЕДАВНО! РУКА ПРИШИТА! А ТЕПЕРЬ ЭТО?! ТЫ, ТЫ.. — Угу, — сказал Зараки. — Дальше. — Я! Тебе! Я тебя СЪЕМ! Я твою душу СЪЕМ! Я съем твою чёртову девчонку с розовыми волосами! Я их всех СЪЕМ! Я— — Прекращай ныть, — лениво сказал Зараки. — Делай. И Ямми сделал. Его правая рука  медленно потянулась к поясу. Там, на бедре, висел его меч. Длинный, прямой, в простых белых ножнах. Ямми не доставал его ещё ни разу за весь бой. Не было повода. Сейчас повод появился. Ладонь Ямми сомкнулась на рукояти. Глаза — обычно карие, тусклые — налились красным изнутри, как раскаляется железо, поднесённое слишком близко к жару. — РАЗЪЯРИСЬ, ИРА! — Голос был низкий, дрожащий. Только ярость. Меч исчез из его руки. Точнее, не исчез — растворился в его собственной риацу. И сразу, без перехода, без вспышки, без эффектов — двор накрыло. Тяжесть. Не духовное давление в обычном смысле слова — не та плотность воздуха, которую создаёт капитан, когда хочет напугать офицеров. Это было давление вертикальное. Сверху вниз. В ушах стало тихо, как перед грозой. Асфальт под Ямми просел на ладонь. Из обрубка ноги перестала идти кровь. Тёмная мышца наплывала на белое сечение кости. Кость удлинялась. Сустав восстанавливался. Левая нога Ямми снова была на месте — ровно та же, не отличить, разве что кожа на ней была чуть темнее в месте сращения, как след свежего шрама. Аранкар поднялся. Медленно. Опёрся на правое колено, потом встал в полный рост. Растерянно посмотрел на свою ногу. Поднял правую руку, посмотрел на ладонь — её-то ему действительно недавно пришивали, и он это помнил. Сейчас и ладонь, и нога были на месте. И — татуировка. На левом плече, где у него стояла «10» — двузначное число, специально выбитое, чтобы все видели — теперь оставалась только одна цифра. Единица растворилась, словно её и не было. Осталась круглая, ровная «0». Зараки заметил это последним. Сначала он заметил риацу — оно, конечно, было заметно сразу. Потом он заметил ногу. И только потом, когда Ямми инстинктивно поднял правую руку и хлопнул себя по левому плечу, как делают мужчины, проверяя, всё ли на месте, — Кенпачи увидел татуировку. И прищурил левый глаз. Правый по-прежнему был закрыт. — Хо Ямми поднял подбородок. Кровь на его лице уже подсохла, и на этом фоне его налившиеся красным глаза выглядели как два уголька в золе. — Слушай сюда, шинигами. — Голос его был на удивление ровный. — Айзен-сама дал нам номера. От нуля до девяти. — Он на секунду замолчал, и что-то в этом молчании было похоже не на паузу, а на то, как сжимают кулак перед тем, как ударить. — В Эспаде нет десятого. Никогда не было. То, что ты видел до этого — это была моя печать. Я Серо Эспада. Я Ямми Льярго. Я тот, кого Айзен-сама держал последним, потому что я не вмещаюсь в начало. Зараки переступил с ноги на ногу. Уголки рта чуть приподнялись. — Хорошо. Понял. Что ещё? — Что значит «что ещё»?! — Ну. — Зараки развёл правой рукой с Асаучи. — Я думал, что-то будет ещё. Кроме речи. Ты вырос, шире стал. Нога пришла обратно. Татуировка поменялась. Это всё, или ты ещё что-нибудь покажешь? Ямми зарычал. — Я ПОКАЖУ. И двинулся вперёд. В этот раз он был быстрее. Заметно быстрее. Сонидо его теперь было серией — три, четыре прыжка в одну секунду, с разных направлений, и каждый заканчивался ударом. Кулаки, локти, колено, снова кулак. Зараки уклонялся той же одной рукой — правой, с Асаучи, — и теперь уже работал чуть серьёзнее. Каждый удар Льярго приходилось отводить клинком, и от каждого касания Асаучи в руке у Зараки чувствовалась отдача. Иерро у Серо Эспады в форме ресуррексиона было совсем другого порядка плотности. — Хорошо, — пробормотал Зараки сквозь зубы, парируя локоть и одновременно уклоняясь от кулака. — Уже лучше. — Заткнись! — Ямми ударил с разворота. — Заткнись, шинигами, заткнись! Зараки засмеялся. Глухо, коротко. И тогда он сделал то, чего не делал с самого начала боя. Он вынул левую руку из кармана. Рука просто опустилась вдоль бедра, расслабленно, готовая. И в следующее мгновение Зараки шагнул вперёд — Фш-ш! — оказался у одной из многочисленных правых ног Ямми и тем же движением, что и до этого, по горизонтали, на уровне плеча, провёл Асаучи. Кость хрустнула как сухая доска под кувалдой. Правая нога(одна из првых)Ямми отвалилась  и упала на асфальт с тяжёлым мокрым шлепком. Ямми посмотрел на свою отрубленную руку. Потом — медленно — на Зараки. И тут Ира включилась всерьёз. Это не было «активацией» в обычном смысле. Меч был уже активирован. Это было то, что Айзен в своё время описывал — между делом, между фразами, как описывают побочное свойство химической реакции — словами «зависимость силы от уровня гнева». Мышцы под кожей вздулись. Рост пошёл вверх ещё. Yjuf начала отрастать обратно — но уже не такая, какая была: толще, бугристее, с грубыми костяными наростами на колене. Нога вздёрнулась в новое положение, шире прежнего. От риацу потянуло жжёным — как тянет от раскалённого металла, когда подносишь руку слишком близко. Серо, готовое сорваться изо рта, начало гореть тёмно-красным ещё до того, как он его выпустил. — Я… — рык шёл из груди, не из горла. — Я ЧЕМ ЗЛЕЕ… ТЕМ СИЛЬНЕЕ… ШИНИГАМИ! Зараки стоял в трёх шагах. Левая рука вдоль бедра. Правая — с Асаучи, тоже опущена. И вот тогда он сделал то, чего за весь бой не делал ни разу. Он открыл правый глаз. Ямми не был угрозой. Не сейчас. Просто потому, что хотелось видеть это обоими глазами. Правый глаз Зараки Кенпачи открылся медленно, как открывается ставня в комнате, где сто лет жили в полутьме, — и впустил в себя свет. Свет в данном случае — это была багровая, плотная, шевелящаяся риацу Серо Эспады, которое росло прямо перед ним. Капитан одиннадцатого отряда улыбнулся. И это была не та его половинчатая ухмылка, и не оскал перед добиванием, и не кривая улыбочка перед ленивым ударом. Это была улыбка во весь рот — широкая, нечеловеческая. Глаза горели. — Интересно, — сказал Зараки. Голос его услышали и Ямми, и пустой складской двор, и асфальт под ногами, который трескался теперь уже не только от Ямми, но и двух источников риацу одновременно. — Мне нравится.