I Open at the Close/Я Открываюсь Под Конец

      Это была чертовски хреновая идея.       Когда я заказываю пинту пива, Малфой говорит, что я могу взять только одну, но с условием, что запью все это виски. Когда я отвечаю, что сделаю это только если он выпьет тоже самое, он смотрит мне прямо в глаза и залпом опрокидывает свой тумблер. Его длинное бледное горло напрягается, и, хотя я еще даже не притронулся к своему бокалу, мир уже кажется слегка неустойчивым под моими ногами. Он спрашивает: «Ты пытался бросить мне вызов, Поттер?», и, конечно же, именно так оно и было, однако сейчас, спустя полчаса и полбутылки виски, до меня доходит, что напиться в компании Малфоя было невероятно хреновой идеей, ведь он до сих пор не знает, что я флиртую.       Он, конечно, в любом случае это поймет, когда прочитает, но ведь в этом весь смысл. Однако, пьяный Гарри никогда не был тем, кому я мог бы доверить подобные вещи. Честно говоря, именно этого парня я виню в том, что до сих пор не могу смотреть в глаза Чарли Уизли.       Малфой оказывается более разговорчивым собутыльником, чем я ожидаю, в подробностях описывая что он планирует надеть на рождественскую вечеринку в офисе, а я, сказать по совести, абсолютно не разбираюсь в моде — это совершенно очевидно, Поттер — но тем не менее звучит это все прекрасно, и я очень хочу увидеть его в этом наряде. Чем больше он пьет, тем громче становится его голос, румянец заливает щеки, пока до меня медленно доходит, что выбрать маггловский паб определенно было ошибкой, потому что сейчас он точно не способен понять, что невозможно не нарушить Статут о Секретности разговаривая настолько громко, а я могу никогда не узнать окончание этой истории, если Рон или кто-нибудь из его отдела арестуют нас за то, что мы орем об амортизирующих чарах для туфель посреди Пикадилли-Серкус.       — Наверное, нам не стоит говорить об этом здесь, — произношу я, когда появляется возможность вставить слово, потому что мне кажется, что перебивать его сродни наказуемому преступлению. Малфой хмурится и, я не знаю почему, выглядит немного обиженным, от чего у меня в груди что-то сжимается, так что мне приходится поспешить с продолжением, — Я просто имею в виду… что чем больше мы выпьем, тем больше риск нарушить Статут. К тому же, разве не интереснее будет читать упражнение, если мы пойдем и займемся чем-нибудь вместе? Мы могли бы пойти ко мне. Поиграть в карты, в шахматы или во что-то еще.       Время, которое ему требуется, чтобы все это осмыслить, прямо пропорционально количеству выпитого виски.       — Ты живешь в Хогвартсе, а мы пьяны, — в итоге выдает он.       Меня смешит мысль о том, что МакГонагалл может поймать нас, пока мы пытаемся пробраться из камина в ее кабинете в комнаты для персонала, или о том, как мы бродим по коридорам, неуверенно переступая пороги, и шикаем друг на друга, боясь привлечь внимание миссис Норрис. Мне бы хотелось, чтобы они нашли способ вернуть нас в школу для сдачи ТРИТОНов, подарив целый учебный год, когда мы могли бы сосредоточиться на самых обычных вещах, например, на попытках не попасться пьяными после отбоя.       — У меня есть собственный дом, Малфой. Я живу в Хогвартсе только потому, что так проще.       А еще потому, что даже после всего, что произошло в Хогвартсе, он кажется мне более родным, чем унаследованная площадь Гриммо, несмотря на все те усилия, которые я потратил, пытаясь сделать этот ужасный дом уютным. Ну и, возможно, немного потому, что это помогает мне придерживаться строгого графика, ходить на неограниченные завтраки, обеды и ужины в определенное время, постоянно общаться со студентами, из-за чего я обязан выглядеть прилично. Гермиона иногда шутит, что каждое лето я превращаюсь в какого-то монстра-отшельника, забывая поесть и помыться на протяжении нескольких дней, пока кто-нибудь из них не появится с едой и не начнет морщить нос, глядя на меня.       Но Малфою не нужно об этом знать.       — Это дом на площади Гриммо, — говорит он приглушенным голосом, когда мы вываливаемся из камина. — Дом Блэков. Верно?       Дело не в том, что я забыл, что мама Малфоя двоюродная сестра Сириуса. Скорее я просто не думал об этом в таком ключе и не обращал внимания на то, что половина вещей на чердаке скорее принадлежат Малфою, чем мне.       — Да, — отвечаю я, стараясь звучать ровно. — Все нормально? Я не думал…       — Все в порядке, Поттер. — Он все еще смотрит по сторонам широко раскрытыми глазами, пренебрежительно махая рукой в мою сторону. — Я как-то раз приезжал сюда с мамой в детстве. Помню, тогда здесь было более мрачно.       Я пытаюсь понять, существует ли словосочетание «более мрачно» на самом деле, или это признак того, насколько он пьян. Возможно, и то, и другое вместе.       — Кричер… эм, мы с домашним эльфом прибрали и отреставрировали его, когда я, наконец, переехал, — пытаюсь объяснить я.       Не знаю почему, но я чувствую себя виноватым. Может, мне стоило предупредить его, прежде чем вести нас обоих сюда настолько пьяных, что мы едва можем стоять на ногах.       Малфой поворачивается медленно, словно боится, что рухнет на месте, если сделает это слишком быстро.       — Разве в коридоре не было портрета? Помню, как какая-то пыльная старая летучая мышь постоянно велела мне держать осанку.       Мое лицо неконтролируемо хмурится, когда я слежу за его взглядом, направленным в прихожую сквозь открытую дверь.       — Вальбурга. Она была матерью Сириуса, так что, полагаю, она твоя… двоюродная бабушка? Нам удалось перенести ее в столовую, если вдруг хочешь с ней повидаться.       Это был тот компромисс, на который мы смогли договориться с домом и с Кричером — не убирать ее совсем, закинув на чердак, а повесить в максимально возможном приличном месте, чтобы он мог иногда ее навещать, но чтобы при этом она не могла кричать на меня или моих гостей, если только мы не решим воспользоваться столовой. Я захожу туда не очень часто. Время от времени из-за кухонной стены доносятся обрывки разговоров, в которых Кричер пытается выгородить меня перед ней.       — Салазар, нет, — Малфой содрогается всем телом, и мне требуется усилие, чтобы не повторить это движение. — Я ж в дрова.       Он направляется прямо к книжной полке в гостиной, той единственной, на которой стоят не те книги, оставшиеся вместе с домом, а действительно мои: низкопробная литература и справочники по квиддичу перемежающиеся с безделушками, вроде Вредноскопа, подаренного мне Роном на тринадцатилетие, и последними несколькими веточками, оставшимися от моего «Нимбуса 2000», помещенными под чары Стазиса и подпирающими экземпляр «Хогвартс: история», взятый у Гермионы, после устройства в школу, и который я отказываюсь отдавать просто потому что она слишком часто просит его вернуть.       Вредноскоп слегка дергается, когда Малфой проходит мимо, и я вижу, как он едва заметно вздрагивает, явно понимая, что это значит, и ожидая, что я как-то это прокомментирую, но, если честно, на него эта штука реагирует гораздо слабее, чем на Джорджа или даже Тедди, который несмотря на то, что ему еще нет десяти, определенно ребенок своих родителей, так что ничего необычного.       — Я думал, что он сломался где-то через год после того, как мне его подарили, — слова вылетают сами по себе, мне требуется около двух секунд, чтобы понять, что я действительно их произнес. — Не мог заткнуться, пришлось завернуть его в три слоя носков и запихнуть на дно чемодана. Оказалось, что домашняя крыса Рона на самом деле была Хвостом, ну, Питером Петтигрю, и это объясняло, почему Вредноскопу не нравилось находиться в нашей спальне… вот дерьмо, прости.       Малфой вздрагивает, когда я упоминаю о Хвосте, но мой рот работает так быстро, что его уже не остановить. Он слишком небрежно пожимает плечами.       — Все в порядке, — говорит он, но голос звучит натянуто. Между нами столько опасных тем, что это должно создавать неловкость, но почему-то кажется, что все происходит совершенно наоборот: мы знаем истории каждого из нас, все грязные секреты, и при этом мы все еще здесь, продолжаем задевать друг друга, создавая корочки на ранах. — Ты, вроде, хотел сыграть в шахматы? — спрашивает он преувеличенно бодрым голосом. — Не помню, чтобы это было твоим métier.       Я стараюсь не воспринимать это как оскорбление моего интеллекта; главным образом потому, что это правда.       — Это всегда было увлечением Рона, — признаюсь я вместо этого. — Хотя мы до сих пор иногда играем, и сейчас у меня получается лучше, чем в школе.       — А, точно… я смутно припоминаю, что каким-то образом шахматное мастерство Уизли сыграло важную роль в спасении мира на первом курсе.       Чем пьянее Малфой, тем изысканнее он становится, тем длиннее слова и четче дикция, и я хочу, чтобы это продолжалось и дальше, поэтому достаю из буфета бутылку лучшего Огдена и кричу ему, чтобы он пригнулся, после того как я, не задумываясь, призвал два стакана из кухни.       — Что-то вроде того, — смеюсь я, когда он приходит в себя, несколько платиновых прядей выбиваются из прически, а лицо краснеет от внезапной паники.       Слегка растрепанный Малфой прекрасен, и какая-то часть моего мозга, к счастью, никак не связанная напрямую с речевым аппаратом, пытается придумать, как ошарашить его еще больше.       Он что-то мурлычет себе под нос, забирая у меня из рук один из двух злополучных стаканов, в которых налит огневиски на два пальца.       — Напомни мне, как ты спас мир на первом курсе? — спрашивает он. — Я никогда не слышал эту историю в подробностях.       Мне приходится притвориться, что я думаю — в основном, для драматического эффекта.       — Хм, — говорю я, поглаживая пальцами подбородок. — Если я правильно помню, то на первом курсе у нас были безумные головоломки типа квеста, чтобы опередить Волдеморта в борьбе за Философский камень.       Естественно, я уже рассказывал эту историю в книге, так что по крайней мере это он знает; но в общей картине моего времени в Хогвартсе вся эта история с Философским камнем делила главу с открытием волшебного мира, смертью моих родителей, оказавшейся не случайной автомобильной катастрофой, и всем тем дерьмом, которое случалось со мной в детстве и не было простым совпадением. С тем, что когда я находился под опекой взрослых, помимо Дурслей, приходило осознание, что то, как они со мной обращались, не было нормальным и не было моей виной. Поэтому точные детали последовательности смертельных ловушек и то, как мы — ладно, Гермиона — догадались, что происходит, не казались такими уж важными.       Малфой фыркает.       — Звучит неправдоподобно, — говорит он. — Я до сих пор не совсем верю, что все это не было тщательно продуманной подставой, чтобы Дамблдор мог начислить скрупулезно рассчитанные баллы своему факультету и сделать из Кубка Школы посмешище.       Мне действительно казалось — потом, когда волнение утихло — что полученные нами баллы были скорее результатом показухи Дамблдора, чем чем-то на самом деле сто́ящим. Ведь вся эта история с Тайной комнатой, случившаяся годом позже, уже не нуждалась в подобном драматическом обмане перед всей школой.       — Ладно, значит, не шахматы, — говорю я ему, пытаясь проигнорировать явный фаворитизм со стороны директора. — Взрывающиеся карты?       Его улыбка настолько яркая, что почти ослепляет, и я не могу смотреть на нее прямо, не чувствуя, как у меня скручивается желудок. Он смотрит на старый снитч, стоящий на полке.       — У тебя ведь есть больше одной метлы, верно?       Я никогда раньше не летал пьяным. Потрясающе.       Я почти ничего не делал с этим садом, который волшебным образом расширился и зарос. Мне просто нравится, что он немного похож на джунгли, где цветы и листья сливаются друг с другом, превращаясь в дикий беспорядок с маленьким гамаком, натянутым между двумя деревьями и неспособным выдержать мой вес без участия магии.       Малфой, явно привыкший в тому, что магия вездесуща, даже не думает, что ее может и не быть, поэтому бросает метлу и с восторгом падает в гамак. Пока я ищу свою старую «Молнию», мы выпиваем еще по паре порций огневиски — наверное, то, что я сбиваюсь со счета, не очень хороший знак — и кажется, что мир вокруг мягко покачивается у меня под ногами, а в самом его центре он, прячется в моем садовом гамаке, словно тот создан специально для этого.       — Поттер! – кричит Малфой, размахивая из гамака своими длинными конечностями с чересчур выраженной грацией, если учитывать то, сколько мы выпили. — Это кресло очень странное!       В какой-то момент он закатывает рукава, и на его бледном предплечье виднеется выцветшая Темная Метка. Оказывается, меня это беспокоит не так сильно, как я думал. Всего лишь тень ошибок прошлого, не более примечательная, чем пятно на старой рубашке. Он выглядит более расслабленным, чем я когда-либо видел, даже в Хогвартсе, и это так обезоруживает, что становится немного трудно дышать.       Я сажусь на метлу, чтобы не совершить какую-нибудь глупость, но это не помогает, потому что полет настолько невероятен, что из моей груди вырывается какой-то сумасшедший возглас прежде, чем я успеваю его остановить, а затем Малфой выпрыгивает из гамака, садясь на мою старую «Молнию» и издает похожий ликующий крик, взмывая в воздух.       Маскировочный купол скрывает только сад, поэтому мы оба летим прямо вверх, кружась вокруг друг друга, охваченные чистым адреналином от пребывания в воздухе; это не соревнование, но попытки обогнать его все еще заставляют меня напрягаться сильнее, чем все годы полетов на метле, включая то время, которое я провожу, обучая детей и судействуя на квиддичных матчах. Мы оба смеемся, толкаем и пихаем друг друга, когда он вдруг начинает подбираться ко мне слишком близко, начиная обгонять, и нам определенно не следовало подниматься так высоко с таким количеством алкоголя в крови, но Малфой держится на метле так же естественно, как и в школе, реагируя на маневры легко, словно метла является просто продолжением его ног. Его брюки настолько обтягивающие, что я вижу, как напрягаются бедра, удерживая его на месте, и да, он определенно умеет летать.       Возможно, у меня действительно есть слабость к Ловцам.       Разумеется, единственное, что остается сделать после этого откровения — вытащить из кармана тренировочный снитч. Серые глаза Малфоя загораются.       — Матчи длятся по пять минут, — предлагает он. — Проигравший выпивает штрафной.       — Я не потащу тебя в Мунго на промывку желудка.       Его улыбка почти маниакальна.       — Все верно, Поттер, — говорит он, бросаясь вперед, чтобы выхватить у меня из рук снитч и отпустить его в небо. — Я потащу тебя.       Снитч радостно кружит вокруг нас, прежде чем взлететь; я не могу удержаться от смеха, наблюдая за его полетом.       — Ты же в курсе, что я этим на жизнь зарабатываю.       Он закатывает глаза.       — Да, с детьми. Пора пересаживаться на метлу для больших мальчиков, Потти.       Я не указываю ему на то, что это он сидит на метле, на которой я летал подростком, только потому что он уже скрылся.       Я лучший ловец, чем он, но должен признать, что он лучше справляется с алкоголем. Я выигрываю первые два матча, и, несмотря на то, что он выпил на два стакана больше, я чувствую опьянение настолько сильно, что когда снитч появляется возле его правой лодыжки, я слишком явно его замечаю, слишком медленно реагирую, и Малфой лениво направляет метлу вперед, ловит его и завершает маневр, делая круг, как ни в чем ни бывало, пока золотые крылья беспомощно трепещут под бледными пальцами. Это несправедливо сексуально.       — До трех побед, — дерзко предлагаю я, ни на секунду не веря, что он на это согласится.       Его серые глаза сужаются.       — До пяти, — отвечает он.       Малфой легко выигрывает следующий матч — штрафная порция огневиски заставляет мои глаза слезиться, поэтому я даже не замечаю снитч, пролетевший мимо трубы, пока Малфой не добирается до него первым, так что мне не остается ничего другого, как в отчаянии мазнуть по хвосту его метлы, прежде чем он, резко развернувшись, сунет зажатый снитч прямо мне в лицо и издаст триумфальный крик. Его растрепанные светлые волосы падают на светящиеся безуминкой глаза, щеки горят румянцем, а я даже не могу разозлиться, потому что улыбка на его лице такая свободная, такая ликующая.       — Пей, Потти.       Огневиски обжигает меня изнутри, оседая в желудке как тлеющие угли, а привычный дым валит из ноздрей. Клянусь, его глаза темнеют, когда он смотрит на меня.       Затем мы снова поднимаемся в воздух, медленно кружим вокруг друг друга, словно собираемся драться, ни на секунду не отводя взгляда, и оба пытаемся сделать вид, что не используем боковое зрение. Я знаю, что я пьян, но в этот момент кажется, что это самое важное, что я когда-либо делал.       Проходит целых три минуты, прежде чем я замечаю снитч, парящим у земли между гамаком и серебристым буком в углу сада. В трезвом состоянии я бы сделал что-нибудь хитрое, например, потихоньку бы спустился ниже, чтобы незаметно для него оказаться поближе, но эта стратегия вышла в окно еще несколько стаканов огневиски назад, и вместо этого я вздрагиваю и замираю, потому что Малфой тоже видит его, после чего мы оба бросаемся в отчаянный пикирующий полет; мы идем бок о бок, так близко, что я вижу веснушки на его ключицах, слышу, как тяжело он дышит, и уже не знаю, действительно ли я лучший ловец, или просто моя метла новее, но я оказываюсь быстрее, обгоняя его буквально на долю секунды, пока мы мчимся к земле. Наверное, на каком-то подсознательном уровне я осознаю, что трава приближается к нам слишком стремительно, но эта мысль уходит на задний план, занимая крошечный уголок моего сознания, который не собирается разделяться между снитчем и звуком тихих ругательств Малфоя, которые он шепчет мне в ухо, ругаясь на «Молнию» и призывая ее лететь быстрее, будь она проклята.       Наши руки вытягиваются одновременно, его всего в нескольких сантиметрах позади моей; на мизинце сверкает кольцо с темно-зеленым камнем, которое отвлекает мое внимание от снитча, все еще порхающего всего в нескольких футах от нас.       Затем он резко хватает меня, пальцы сжимают запястье, пытаясь оттолкнуть руку — прямо как в школьных матчах — потому что знает, что не сможет победить честно. И, если подумать, я тоже начинал жульничать, если он хоть немного приближался к победе. Поэтому я отвожу руку назад, пока его пальцы не проскальзывают между моими, и дергаю за один из них, чтобы сбить его с курса. Это отвлекает нас обоих достаточно для того, чтобы не заметить как мы долетаем до сничта, я убираю другую руку с метлы, яростно ударяя ей по шарику, даже не убедившись, что действительно его поймал, прежде чем встречаюсь с землей и опрокидываю нас обоих, переворачивая так, что мы с силой падаем на спину.       — Мерлинова задница, Поттер, — говорит Малфой, когда воздух снова наполняет наши легкие, а затем хохочет, громко и радостно, его рука, которая все еще сжимает мою, зарывается в волосы, и это заставляет меня смеяться до тех пор, пока у обоих не перехватывает дыхание. — Это было безумие.       — Нам не следовало летать в таком состоянии, — соглашаюсь я, задыхаясь от смеха.       — Мы могли сдохнуть.       — Не могу поверить, что мы не переломали себе шеи.       — Идиотизм.       Я подбрасываю руку, которой все же схватил снитч, в воздух, пытаясь повернуться к нему, но у меня не получается, потому что я все еще держу его за руку, и, кажется, он этого не замечает.       — Но я победил.       Еще один взрыв радостного смеха.       — Хорошо, Поттер, — соглашается он задыхаясь. — Ты победил.       Это происходит раньше, чем я успеваю среагировать; я оказываюсь уже на полпути к нему, когда до меня доходит, что я отпускаю его руку и склоняюсь над ним, роняя снитч, чтобы освободившейся рукой обхватить его щеку и прижать наши губы друг к другу.       Блять.       Я возвращаю контроль над своим телом и медленно отстраняюсь, стараясь сделать вид, что это было специально, а не потому что я физически не мог себя остановить. Он смотрит на меня, не дыша, с удивлением, но без отвращения или расстройства. Я вопросительно поднимаю брови.       Все в порядке?       Момент кажется бесконечным, пока мы оба задерживаем дыхание, пытаясь осмыслить произошедшее. Затем он слегка качает головой.       Я не знаю почему — хотя это совершенно очевидно — но все же это не похоже на отказ.       Я падаю обратно на землю и издаю громкий стон, почувствовав боль.       — Боже, моя спина, – проныл я, закрывая лицо руками. — Зачем мы пикировали?       Малфой снова смеется, так что, похоже, мы можем просто притвориться, что никакого поцелуя не было. Я смогу впасть в панику позже.       — Где моя палочка? — задыхаясь спрашивает он, садясь и слегка постанывая. — Я нас подлатаю. Салазар, это было так глупо. Мы слишком стары для этого.       Продолжая посмеиваться, мы заходим в дом, целительные чары Малфоя все еще окутывают нас приятным маленьким пузырем.       — Ладно, Шрамоголовый, — говорит он, хлопая меня по спине. — Пора садиться писать. — Он призывает перо и пергамент, а затем, к моему удивлению и восторгу, идет за мной на диван, будто ему там самое место, и кладет свои ноги в носках мне на колени, скрывая их под бумагой. — Я должен убедиться, что ты не начнешь отлынивать, — говорит он, когда я вопросительно поднимаю бровь. — К тому же, я слишком пьян для аппарации. А если попытаюсь вернуться домой через камин, меня стошнит. Ты когда-нибудь блевал в камине? Это отвратительно.       Он что-то бормочет, словно думает, что должен как-то оправдать свое присутствие здесь, хотя это именно то место, где я хочу его видеть. Его ноги приятной тяжестью лежат на моих коленях, баритон его голоса сливается со скрипом моего пера, а через некоторое время он засыпает, тихонько посапывая, и я уверен, что ему будет стыдно читать об этом завтра, но это вызывает у меня улыбку.       В конце концов, нам придется поговорить об этом: о поцелуе и о том, означает ли его покачивание головой «я не заинтересован» или просто «не сейчас». Возможно, завтра он проснется с осознанием, что больше не может со мной работать теперь, когда у него есть неопровержимые доказательства того, что мне от него нужно.       Но на сегодня этого достаточно.