Purple carnation

Чонгук не спал до самого рассвета. Когда небо за окном начало светлеть, он наконец забылся тяжёлым, беспокойным сном без сновидений. Проснулся он ближе к обеду от звонка менеджера — съёмка, которую он едва не пропустил. — Чонгук, ты где? Все уже на площадке! — Еду, — хрипло ответил он и сбросил звонок. В зеркале ванной его ждало неприятное зрелище. Под глазами залегли тени, губы были сухими и припухшими, а на шее и ключицах проступали бледно-фиолетовые пятна — словно кто-то долго и нежно целовал его кожу всю ночь. Чонгук провёл пальцами по одному из следов. Кожа была чувствительной, почти болезненной. Он быстро нанёс плотный тональный крем и закрыл всё воротником свитера. В машине он включил музыку погромче, пытаясь заглушить тишину в голове. Но даже сквозь бас он иногда слышал лёгкий, бархатный смешок — где-то на краю сознания. Съёмка проходила тяжело. Он постоянно сбивался с ритма, взгляд расфокусировался. Режиссёр в конце концов отвёл его в сторону: — Что с тобой сегодня? Ты будто не здесь. — Извините. Не выспался, — Чонгук заставил себя улыбнуться. — Сейчас соберусь. Во время перерыва он сидел в углу студии с бутылкой воды и закрытыми глазами. И тогда это случилось снова. Тепло. Прямо между ног. Медленное, настойчивое поглаживание, хотя рядом никого не было. Чонгук резко выпрямился, едва не выронив бутылку. Ощущение не исчезло. Оно стало глубже, увереннее, словно невидимая рука знала точно, как его заводить. — Прекрати… — едва слышно выдохнул он, стиснув зубы. В ответ в голове раздался низкий, довольный голос: — Ты такой чувствительный. Мне нравится, когда ты пытаешься сопротивляться. Чонгук вскочил и почти бегом направился в туалет. Заперся в кабинке, тяжело дыша. Ощущения усилились — теперь он чувствовал горячие губы на внутренней стороне бедра, медленно поднимающиеся выше. Тело предательски реагировало, дыхание сбилось. — Кто ты такой? — прошептал он в пустоту. — Тэхен, — ответили ему с лёгкой усмешкой. — А ты — мой. Уже. Прикосновения стали настойчивее. Чонгук прикусил кулак, чтобы не издать ни звука. Волна удовольствия накрыла его так резко, что колени подогнулись. Он сполз по стене, тяжело дыша, пока всё не закончилось. В ушах звенело. Когда он наконец вышел из кабинки, в зеркале над раковиной отразился раскрасневшийся, взъерошенный Чонгук с совершенно безумным взглядом. На обратном пути домой он заехал в храм. Не потому что сильно верил, а потому что не знал, куда ещё пойти. Старый буддийский храм в тихом переулке был почти пуст. Чонгук купил палочки благовоний, зажёг их и долго стоял перед статуей, не зная, о чём просить. Вечером он попробовал напиться. Выпил полбутылки виски, надеясь, что алкоголь выжжет из головы чужой голос. Не помогло. Тэхен только рассмеялся громче. Ночью инкуб пришёл уже не скрываясь. Чонгук лежал на кровати, когда воздух в комнате сгустился. Тэхен материализовался у изножья кровати — полностью. Высокий, с идеально вылепленным торсом, бледной кожей с фиолетовым отливом и большими чёрными крыльями, которые слегка подрагивали. Рога изящно изгибались назад. Глаза светились. — Ты… реальный, — хрипло сказал Чонгук, пытаясь отползти назад. — Почти, — Тэхен медленно улыбнулся, показав острые клыки. — Для тебя — достаточно реальный. Он забрался на кровать, как хищник. Каждое движение было грациозным и опасным. Чонгук почувствовал, как его тело снова начинает предавать разум — мышцы расслабляются, кожа горит. Тэхен навис над ним, не касаясь, но Чонгук чувствовал его тепло. — Почему я? — спросил он, голос дрожал. — Потому что ты согрешил, — прошептал Тэхен, наклоняясь к его уху. — И потому что ты… очень вкусный. Особенно когда пытаешься бороться. Горячие губы коснулись шеи Чонгука. На этот раз поцелуй был глубоким, жадным. Чонгук застонал — уже не в силах сдерживаться. Руки инкуба скользнули под его футболку, оставляя горящие следы на коже. — Я не хочу… — прошептал Чонгук, хотя тело выгибалось навстречу. — Лжёшь, — бес тихо засмеялся ему в губы. — Твоё тело уже принадлежит мне. Глава закончилась тем, что юноша снова потерял контроль над сознанием, проваливаясь в сладкий, тёмный туман, где остались только бархатный голос, фиолетовые глаза и запах гвоздики. А утром на его животе красовался чёткий отпечаток большой фиолетовой гвоздики — словно татуировка, которая медленно бледнела на глазах.