Чужак

А ведь не лгала молва… Больнее всего оказалось именно это. Говорили, что приезжий доктор — опасный человек. Шептались, что чужак принесет Городу больше горя, чем сама песчаная язва. Под маской глупой городской сплетни может впервые явиться и неожиданная правда, и горькая истина. Поэтому Гаруспик слушал, выпытывал подробности, мотал на ус… Но не верилось, хоть убей. Видел он этого опасного человека. Бакалавр был точь-в-точь таким, как описывали. Секунд десять. Когда одновременно сверкнули лезвие ножа и улыбка, больше похожая на оскал, и словно черная молния ударила наискосок через заброшенный цех. Когда взметнулась пола плаща, брызнула кровь, и последний охранник, страшно хрипя, осел на пол. Так же стремительно, как пересекал помещение, Бакалавр развернулся к нему, и Гаруспик отрешенно подумал, что именно так и могла бы выглядеть смерть. Но, стоило им встретиться взглядами, эта жуткая улыбка, полная торжества и азарта, дрогнула и погасла. Оказалось, что без улыбки лицо у его спасителя ошарашенное и застывшее, как у новобранца после первой атаки. А нож он держал таким неумелым судорожным хватом, что больно было смотреть. Потом, возясь с замком, Данковский дважды уронил ключи, потому что так и не отпустил нож: то ли забыл о нем, то ли оставался настороже… Потом, стараясь не смотреть на неподвижное тело под ногами, часто и растерянно моргая, щурился в лицо Гаруспику. В Столице, наверное, носил очки. Очки ему пошли бы. А нож не шел. Зря он это. Что он чужак, тоже не верилось. Приезжий, это понятно. Но породу не спрячешь: резкие и одновременно тонкие черты лица, пронзительный взгляд темных глаз, упрямо вскинутый подбородок… Не Алой ли Хозяйке родня? И по характеру Бакалавр был как раз из тех, кого называют противоречивыми натурами: если некому будет перечить, то хоть себе самому пойдет поперек. Гаруспик потом расспросил кое-кого. Не из любопытства… хотя да, и из него тоже, но в целом — просто на всякий случай. Оказалось, что бакалавр Данковский ни с какой стороны не приходится родственником странному семейству. Что до сходства… Всякое бывает. Бывает и такое сходство, что одной кровью не объяснить. Каины вот сразу почуяли в нем своего. Допустили в свои сумасшедшие Горны, доверили свои чернокнижные секреты, заморочили столичному доктору голову… Каково это — почуять своего — Артемий Бурах знал. И не в Линиях было дело. Вернее, не только в них. Вызволив его из-за решетки, Данковский некоторое время просто стоял и смотрел, молчал, выравнивая дыхание. Потом вытер лезвие ножа какой-то ветошью и наконец убрал его. А потом уверенно, с напором сказал: «Бурах, вы мне нужны!». И только после этого изволил представиться. Бакалавр медицины Даниил Данковский. Еще один врач в Городе. Соратник в безнадежной схватке с песчаной язвой — и в той же схватке соперник. Это была Линия, такая четкая, словно нечеловечески могущественная рука прочертила ее острым лезвием по живой плоти мироздания. Так легко и мучительно крепко связавшая их, что только слепой не заметил бы. Дело Бакалавра было — воевать с невидимым врагом, одолеть его умом или хитростью, или опытом, или чудом. А он ворвался в заброшенный цех, где люди коменданта держали Гаруспика, один против троих: с неисправным револьвером и единственным ножом. Навыки ножевого боя у него были столичные, в смысле — отсутствовали. А все-таки рискнул. Кем угодно мог прийтись Артемию этот отчаянный человек… Только не чужаком. А теперь Линия, связавшая их накрепко и прошившая наживую, расходилась надвое. И тоже по живому: для одного превращалась в путеводную нить, другому захлестывала горло петлей. И уже ничего нельзя было поделать. Мария сегодня была как одурманенная, с поволокой в глазах и блуждающей улыбкой, словно видела сон наяву. Уже почти не человек. Куколка, из которой вот-вот вылупится Хозяйка, распахивая прекрасные, страшные, темные и алые крылья. Мечтательница. Красивая. С характером. Характер у Марии Каиной, честно говоря, был дрянной. Вся в мать. Войдет в полную силу, станет еще хуже… Гаруспик, как ни прислушивался, так и не разобрал издалека, что ей говорил Бакалавр. Впрочем, он мало говорил. Больше слушал. Выслушал. Помедлил. Кивнул. И, не оглядываясь, направился к генералу Блоку. Он позвал в Собор Гаруспика и Самозванку, даже не собираясь дать им слова? Как свидетелей своего триумфа, но не более? Это походило на издевательство. На целенаправленное унижение. На месть. Аглая стояла поодаль неподвижней статуи. Бледная, прямая, бесстрастная, с губами, сжатыми в тонкую линию. Только ее взгляд, живой и тревожный, метался по серой пустоте Собора, словно ища, за что зацепиться. Встретившись с Гаруспиком глазами, она не изменилась в лице, лишь стала еще бледнее. Утром Бакалавр был другим. Уже противником, но еще человеком. Уже победителем, но еще способным слушать и понимать. Получив записку, он пришел немедленно и был так собран, внимателен и так неожиданно спокоен, что Гаруспик на мгновение почувствовал себя мальчишкой, который горячо и отчаянно убеждает в своей правоте взрослого человека. После приезда Инквизитора Данковского как подменили. Был бы на его месте кто-то другой, Артемий давно спросил бы: что за камень такой у тебя на сердце, от которого ты и в глаза не смотришь, и говоришь через силу? С Данковским не стоило даже пытаться. У него и раньше было не много поводов доверять кому-либо в Городе, а после пары бесед с Аглаей, наверное, не осталось ни одного. Артемий так и не придумал, как поговорить по душам с человеком, который тем настороженней и недоверчивей, чем мягче собеседник. Да и, честно говоря, было не до того… А потом столичного доктора как будто подменили еще раз, так ему свернула мозги каинская игрушка. Если бы он видел в Многограннике спасение от всех бед, было бы еще ничего… Но, похоже, Данковский теперь считал Многогранник тем единственным, что стоит спасать вообще. Что он там видел, допущенный Песиголовцами в святая святых, так и не сказал. Кажется, пытался. Но то ли не нашел нужных слов, то ли по другой причине оборвал рассказ, едва начав. Все это было плохо, потому что совсем не было похоже на переход от краха всех чаяний к новой надежде. Артемий неплохо разбирался в людях и чувствовал их. Под маской отстраненной, немного насмешливой доброжелательности, которая так шла Данковскому, он не смог ощутить никакой надежды. Только разочарование и тихую, бессильную ненависть: ко всему на свете и к самому себе. Но утром все было иначе. Данковский устал смертельно, это было видно невооруженным глазом, но в нем больше не чувствовалось ни отчаяния, ни тоски, ни злобы. Он слушал Артемия так внимательно и терпеливо, словно измерял, взвешивал и примерял к своей картине мира каждое его слово. И казалось, что не все еще потеряно… …Скорее всего, к моменту встречи Бакалавр уже принял решение, поэтому мог позволить себе и терпение, и внимание, и спокойствие. Все было зря. …Нет. Не зря. Он вылечил Ноткина и Мишку. Артемий даже не был уверен, что приезжий доктор знает, что это за дети и как они выглядят. И не был уверен, что он не откажет в помощи. Но Данковский сразу сказал: «Сделаю все, что смогу». И тут Артемий не выдержал: шагнул вперед и сгреб его в охапку. Нервы, что ли, сдали. К маленькой угрюмой Мишке так прикипел сердцем, что никому: ни себе самому, ни Бакалавру не простил бы ее смерти… Данковский, не терпевший фамильярностей, так ловко вывернулся из объятий, словно проделывал это не впервые. Отшатнулся, выставив руки перед собой… А потом вдруг рассмеялся — непривычно, беззлобно, искренне, — подошел и коротко, крепко обнял Артемия сам. А потом, днем, что-то случилось. Невозможно было даже представить, что именно. Но вечером в Собор вместо знакомого, привычного, родного уже Данковского вошел тот самый высокомерный и бессердечный чужак, о котором горожане шептались в темных проулках.