Чужак

Казалось, что этим вечером в Соборе обосновался Театр: с его безумными пантомимами, резкими тенями и бьющим в глаза светом. То, как Бакалавр все устроил, напоминало выверенную и как следует отрепетированную постановку. Странно, что он не пригласил Марка Бессмертника полюбоваться на представление. Тот наверняка был бы в восторге. Бакалавр явился последним и не через главный вход. Он медленно и почти бесшумно спустился с верхнего яруса, когда об его отсутствии уже заговорили. Он выглядел так, как будто сошел с поезда всего час или два назад. Как будто столичный лоск еще не потускнел, не износился по складам и подворотням. Как будто усталость еще не согнула плечи, и бессонница не обвела глаза черными кругами. Он скользнул по Гаруспику равнодушным взглядом. От Самозванки просто отвернулся, не скрывая брезгливости. Коротко кивнул Аглае, и в этом кивке, Артемий мог поклясться, читались насмешка и превосходство. И пошел прямиком к Марии Каиной. Поговорив с ней, направился к генералу Блоку. Как будто всех остальных в Соборе просто не существовало. В этом городе Артемий Бурах мог бы прожить долгую, достойную, может быть, даже счастливую жизнь. В редкие свободные минуты он раздумывал об этой жизни, не замечая, как раздумья превращаются в напрасные, бесплодные мечты. Эпидемия словно задалась целью уничтожить все, на что он мог бы опереться. Она его самого сделала чужаком в Городе: уже мало кто помнил мальчишку Бураха, уехавшего на учебу десять лет назад. А кто все же помнил, те теперь отводили глаза и сворачивали на другую сторону улицы, лишь бы не столкнуться с Потрошителем. Все уже знают, что Гаруспик — не отцеубийца. Знают — все, да только верит не каждый… Отец похоронен, но не оплакан: было не до того. Тяжелый Влад взял привычку называть Артемия «мальчик мой», и это каждый раз было как удар под дых. Теперь и Влада нет. Такое уж создание — человек: был, и нет… Данковский был. Умник и безумец, отчаянный соратник. Самой судьбой ему было назначено стать роднее брата и ближе друга… Только «судьба» для него, похоже, звучит хуже, чем «чума». Он сделал свой выбор. Глядит как на пустое место. Что же… Какая-то злая ирония была в том, чтобы справлять окончательные поминки по своей несбывшейся жизни — в Соборе, не освященном присутствием никакого бога. Не страшно было. Не больно. Пусто. Бакалавр и Полководец договорили. Вот и все. Сейчас. Они почему-то медлили. Бакалавр оглянулся: на него и на Самозванку. Спросил у генерала что-то еще. Выслушал ответ. И медленно, как будто нехотя, направился к Аглае. Клара шумно выдохнула, потерла лицо ладонями, забормотала что-то себе под нос. «Сейчас упаду» — прочитал по губам Артемий и не стал приглядываться дальше. Придуривалась, наверное. А может, нет: ему самому в этом каменном сером просторе вдруг стало не хватать воздуха. Если бы он был здесь посторонним и ему предложили бы угадать, кто из двоих — Даниил Данковский или Аглая Лилич — Инквизитор, он указал бы на Данковского, не раздумывая. Железная Аглая на фоне сегодняшнего Бакалавра казалась неожиданно юной, хрупкой и нервной. Так много говорила, так несвойственно ей горячо… Вспыхивала болезненным румянцем, бледнела как полотно, кусала губы, дрожащими пальцами дергала высокий ворот платья, словно задыхаясь. Видимо, долго репетировала перед зеркалом. Аглая словно говорила ему: «Смотри! Я девушка. Я очень молода. Я растеряна и напугана. Я живая! Меня нужно защитить, успокоить, спасти». Будто не знала, с кем имеет дело… Как бы она ни вела себя, ее речь была речью Инквизитора, виртуозно выстроенной, безупречно логичной, и Бакалавр подошел к ней, чтобы выслушать именно эту речь. Последняя ставка Аглаи, вероятно, была на то, что он будет окончательно растерян и измотан, и поддастся порыву спасти хотя бы душевное равновесие красивой девицы… Предполагала ли она, что в этот вечер в Соборе — тяжелой поступью каменного гостя — к ней подойдет чужак, равнодушный и бесстрастный, считающий себя вправе судить и карать? Оспина рассказывала, что в древние времена встречались люди, которые могли остановить чужое сердце легким прикосновением или вообще не касаясь. Люди особые, рода знахарского, как старый Исидор и как сын его Артемий. Оспина говорила, что это умение они получали от Суок, оставляя ей в залог собственные сердца. Если бы только это не было страшной степной сказкой… Гаруспик и сердце, и кровь, и дыхание, и правую руку отдал бы, лишь бы получить этот дар, хоть на несколько минут овладеть этим кошмарным искусством. Лишь бы встать на пути у приезжего чужака. Лишь бы не дать ему принести живой Город в жертву каинской стекляшке. Лишь бы не стоять тут бесполезным столбом, тратя драгоценное время, так нужное, чтобы вывести детей из обреченного Города. Не только своих Приближенных. Всех. Кого сможет. От помощи самой Суок не отказался бы. Недавнему соратнику желал смерти. И совесть не мучила. Слишком много всего случилось за последние дни. Если бы было будущее, он бы потом разобрался, где у него теперь совесть и есть ли она вообще. Утром смотрел на Данковского и жалел его: за то, что щурил бессонные глаза, криво улыбался обветренными губами, за то, что держался на честном слове и какой-то призрачной надежде. А теперь глядел в его непривычно прямую спину и думал: «Умри. Сейчас». Аглая еще не исчерпала свой запас красноречия, когда Бакалавр приказал ей: «Молчите!» В его голосе впервые за весь вечер послышалось что-то живое. Вот что значит Инквизитор: даже здесь, даже сейчас — успела зацепить… Или показалось? Теперь он говорил с Самозванкой, нависая над ней, как строгий учитель над провинившейся школьницей. Данковский, которого знал Артемий, запросто мог наклониться к ребенку, присесть перед ним на корточки или даже встать на колени, не волнуясь о чистоте одежды. Его больше заботила возможность находиться лицом к лицу с собеседником. Он то ли недолюбливал, то ли опасался детей, поэтому разговаривал с ними как со взрослыми… Видимо, поэтому и нравился им. Наверное, это был какой-то другой Данковский. Самозванка поведала что-то такое, что Бакалавр переспросил ее несколько раз, отступая назад, словно от ядовитой змеи отшатываясь. А потом жестом прервал ее монолог и тоже велел молчать. Она затихла, опустив голову. Почему они слушаются, когда он затыкает им рты? Гаруспик решил, что если Бакалавр прикажет молчать и ему, то под сводами Собора прозвучат слова, которых эта бесполезная громадина никогда не слышала. Каких и в Столице не знают. Это ничего не изменит, но душу отвести напоследок кто запретит? Враг. Чужак. Чудовище. У Артемия до сегодняшнего вечера было какое-то детское представление о чудовищах. Например, что у них рога. И клыки, и косматая шерсть, и костяные ноги. Разве могли быть у чудовища тонкий и острый профиль, умный и пристальный взгляд, первые проблески седины в темных волосах? Утром, когда Данковский обнимал его, когда улыбался живой человеческой улыбкой, когда из него впервые за все время знакомства вдруг вырвалось что-то бесхитростное и теплое, он уже знал, чем кончится этот день? Если да, то он был чудовищем вдвойне. Теперь он стоял напротив и разглядывал Гаруспика так, как будто оценивал его. Вернее, как будто уже оценил, и невысоко. От того, что Бакалавр стоял так близко, было, во-первых, холодно, во-вторых, такая тоска брала, что хоть беги отсюда куда глаза глядят. Этой холодной, бесстрастной тяжеловесности в Данковском раньше не было. «А может, не по правде все, — подумал Гаруспик и уцепился за эту мысль, как за последнюю надежду. — Может, я в Машине задремал, вот и снится…» Как будто ему больше нечего было делать, как играть с Бакалавром в гляделки. Сказал бы что-нибудь, но язык не поворачивался. Словно и правда стоял перед ним не живой человек, а темный морок из дурного сна. Говорить он не хотел, но не отводил взгляда и даже, кажется, не моргал, вложив все силы, все сердце, всю душу в одну-единственную мысль: «Умри. Здесь. Сейчас». Бакалавр усмехнулся. Очень коротко, почти незаметно. Прочитал мысли? Да во что же он превратился?.. — Я передумал, — сказал он, тоже ни на долю секунды не отводя глаз. — Я приму решение сам. — Тогда зачем привел меня сюда? — Гаруспик искренне растерялся. — На всякий случай. Вдруг произойдет что-то непредвиденное. Артемий не стал отвечать. Только подумал: пусть. Пусть случится непредвиденное. Пусть будет чудо. Умри. Пожалуйста. Пока Бакалавр шел от него к Полководцу, воздух заполнили колокола. Единственный колокол Собора, отмеряющий часы, звучал не так. Наверное, это в ушах звенело и грохотало в ожидании окончательной, непоправимой беды. Уже не было смысла вслушиваться в их разговор с Блоком. Уже не было смысла гадать, какой отвратительный и мрачный секрет Город сегодня раскрыл Данковскому, превратив его… вот в это. Но были размышления поважней. Артемий думал, что сначала побежит на Склады. Ноткин еще слаб после болезни, но его подручные быстро разнесут весть о том, что надо покинуть Город как можно быстрее. Потом — к Капелле. Ее послушают даже те, кто не верит Двоедушникам. А потом вести их… Не в Степь же… «Многогранник» — прозвучало в отдалении. Да. В Многогранник. Больше некуда. Будь он проклят. И еще от тех, кто сейчас подписывал приговор Городу, донеслось: «Поселение»… Так говорили только чиновники, а горожане — никогда. А потом в гуле этой далекой, уже не касающейся его беседы Гаруспик вдруг расслышал свое имя. Не прошло и минуты, как он, оцепенев и совершенно ничего не понимая, смотрел, как Бакалавр и Полководец направляются к нему. Они шли так невыносимо долго, словно время внутри Собора замедлило ход. «Все-таки это снится», — окончательно решил он. Данковский кивнул ему, прошел мимо и вышел на улицу. Полководец остановился напротив. Он плохо выглядел: был измученно-серым, с испариной на лбу, но его лицо выражало неимоверное облегчение. — Гаруспик, — сказал он. — Артемий Бурах. Значит, так… Артемий уже знал, что он скажет. Знал, и не мог поверить. — Языком страшных детских сказок я не владею, должен сразу предупредить, — продолжил Блок. — Давайте как можно проще. О вашей Панацее и обо всем остальном. Бакалавр Данковский принял решение сохранить поселение. Он утверждает, что вам можно доверять. Бросив короткий взгляд на Аглаю, Артемий не увидел ничего. Маска Трагика была бы красноречивей, чем ее лицо сейчас. Как будто это не ей только что отменили смертный приговор. Как будто все происходящее вообще не касалось ее. Запоздалая мысль ворвалась так стремительно, что обожгла: Данковский не мог принять решение разрушить Многогранник. Уступить право решать Гаруспику…  Наверное, мог бы. Но ведь не уступил. И даже разговаривать с ним не стал. А вот так, буквально своими руками… Нет. Его заставили. Как? Способов много. Начать хотя бы с его столичной лаборатории… И это полностью объяснило бы, отчего он так внезапно стал сам на себя не похож… Он почти мгновенно решил, что делать. Просить хотя бы минутной паузы? Догонять Бакалавра? Требовать ответа у Аглаи? Нет. И еще раз нет. Вернее, да. Но потом. Когда причины, заставившие Бакалавра сделать такой выбор, станут уже не важны. Когда генерал Пепел собственноручно подпишет приказ. Когда Город будет спасен. Артемий ведать не ведал, кому он взмолился о чуде считанные минуты назад. Но его услышали. Теперь, чтобы это чудо совершилось, он не остановился бы ни перед чем. Обстоятельно, медленно, уточняя подробности, отвечая на вопросы, он изложил Полководцу все, что уже рассказывал Бакалавру и Самозванке. Пересказал языком скучных взрослых то, что обсуждал с маленькой Капеллой. Дождался, пока Блок оставит на бумаге размашистый росчерк. И только тогда пошел за дверь, на воздух, в Город, с оглушительно колотящимся сердцем, на непослушных ногах.