СУМЕРЕЧНАЯ КРОВЬ: Наследие Ада

«Господи! Ты слышишь желания смиренных; укрепи сердце их; открой ухо Твоё».

— Псалтирь, 10:17

Эмпирей замер в тревожном ожидании. Прошло уже шесть дней с тех пор, как Каэль и его отряд скрылись за горизонтом, улетев к перевалу Кровавых Слёз, и с каждым днём воздух в городе становился всё тяжелее. Вести с границы приходили обрывочные, противоречивые: то говорили, что демоны отброшены и контрнаступление идёт успешно, то — что пал ещё один форпост и потери среди ангелов огромны. Никто не знал правды. Даже Серафим, проводивший дни и ночи в военном кабинете над картами и донесениями, хмурился всё мрачнее и почти перестал появляться за общим столом. Вики чувствовала это напряжение кожей. Оно висело в воздухе, как грозовое облако, просачивалось сквозь стены резиденции, звучало в приглушённых голосах слуг и в торопливых шагах гвардейцев. Мир, который она знала — светлый, спокойный, предсказуемый, — дал трещину. И в эту трещину просачивалось что-то тёмное, чужое, враждебное. В госпитале Святого Света царил ад. Не тот ад, о котором проповедовали в храмах, не геенна огненная с серными котлами и рогатыми демонами — нет, это был ад земной, состоящий из боли, крови и отчаяния. После прорыва на перевале сюда везли раненых непрерывным потоком. Их доставляли на носилках, на каретах, на руках товарищей — тех, кто ещё мог лететь. Госпиталь, рассчитанный на двести коек, теперь вмещал вдвое больше; раненые лежали в коридорах, на полу, в подсобных помещениях. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом гниющей плоти и лекарственных трав, которые уже не справлялись. Вики пришла на рассвете и осталась до глубокой ночи. Она не могла иначе. Каждый раз, когда она пыталась уйти, ей казалось, что она предаёт этих людей — тех, кто лежал на окровавленных простынях и смотрел в потолок остановившимися от боли глазами. Она сновала между койками, как бесплотный дух: меняла повязки, поила раненых укрепляющим отваром, держала руки тем, кому было особенно страшно, и тихо, почти шёпотом, читала молитвы над теми, кто уже не мог слышать. Но главное — она исцеляла. Её дар теперь работал иначе. Раньше он требовал полной концентрации, полного погружения, и после каждого использования Вики чувствовала себя выжатой, как лимон. Теперь что-то изменилось. Сила, спавшая где-то в глубине её существа, начала просыпаться, и с каждым днём Вики чувствовала её всё отчётливее. Она больше не падала в обморок после одного исцеления. Она могла работать часами — малыми порциями, растягивая резерв, как скупой хозяин растягивает запасы зерна перед долгой зимой. Сегодня она проходила по палате и касалась каждого. Вот молодой архангел, почти мальчик, у которого демонический клинок отсёк кисть руки. Обычные целители уже сделали всё, что могли — остановили кровь, затянули рану, — но руку не вернуть. Вики подошла к нему, взяла культю в ладони и прикрыла глаза. Свет полился сквозь пальцы — мягкий, золотистый, тёплый. Она не могла вырастить новую кисть, на это не хватило бы и сотни таких, как она. Но она могла убрать боль. Сделать так, чтобы оставшаяся часть руки не горела адским огнём, чтобы нервные окончания успокоились, чтобы шов зажил быстрее и чище. Когда она открыла глаза, мальчик спал — впервые за двое суток. Вот женщина с обожжённым крылом. Демоническое пламя оставило на перьях уродливые чёрные проплешины, которые не зарастали и причиняли мучительную боль при любом движении. Вики провела ладонями над повреждённой тканью, и чёрнота начала отступать. Не исчезать — для полного исцеления потребовалась бы вся её сила, а экономить резерв она научилась у Ирэн, — но отступать, бледнеть, словно выцветая. Женщина заплакала от облегчения. Вот старый воин, лицо которого было изуродовано шрамами так, что один глаз не открывался. Вики приложила к его виску два пальца и послала тонкий, как игла, луч света. Шрам не исчез, но веко дрогнуло и приподнялось. Воин увидел её — и улыбнулся изуродованным ртом. И так — час за часом, койка за койкой. Она не творила чудес. Она делала то, что могла: снимала боль, ускоряла заживление, возвращала крошечные кусочки надежды тем, кто уже потерял почти всё. Но к вечеру поступили новые раненые — те, кого только что эвакуировали с передовой, — и среди них Вики увидела такое, от чего её сердце на мгновение остановилось. Девушка. Совсем юная, может быть, младше самой Вики. Её крылья были… Вики не сразу поняла, что с ними не так, а потом её замутило. Крылья были срезаны. Не отрублены в бою — нет, их срезали аккуратно, методично, словно кто-то забавлялся. От крыльев остались только обрубки, из которых сочилась кровь, и на этих обрубках были выжжены какие-то знаки — демонические руны, которые Вики не могла прочитать, но от одного вида которых кожа покрывалась мурашками. Рядом с девушкой лежали ещё несколько таких же — без крыльев, с рунами на теле. Кто-то без глаза, кто-то без пальцев. И Вики вдруг поняла: демоны не просто убивали. Они калечили. Они делали это нарочно, с холодной, расчётливой жестокостью, чтобы те, кто вернётся, навсегда остались живым напоминанием об аде. Она стояла среди стонущих, окровавленных тел, и слёзы текли по её щекам. Она не всхлипывала, не рыдала — слёзы просто текли, беззвучно, неостановимо, как вода из переполненной чаши. Ей хотелось кричать. Ей хотелось схватить меч и полететь на границу, найти тех, кто это сделал, и обрушить на них всю свою силу — ту, что просыпалась внутри, ту, что пугала её саму. — Почему? — прошептала она, сжимая край простыни. — Почему они это делают? Зачем? Ирэн, проходившая мимо, остановилась и положила руку ей на плечо. — Потому что это война, госпожа. Война, которой нет конца. Они творят зло, мы отвечаем. Мы творим зло — они отвечают. И так по кругу, веками. — Она помолчала. — Я видела многое, но к этому привыкнуть нельзя. И не надо привыкать. Если ты перестанешь чувствовать эту боль — ты перестанешь быть целителем. Вики вытерла слёзы и подошла к девушке с обрубками крыльев. Та лежала без сознания, но её лицо было спокойным — целители уже погрузили её в лечебный сон. Вики присела рядом, взяла её холодную руку и стала вливать в неё свет — медленно, каплю за каплей, убирая воспаление, снимая отёк, заживляя раны. Она не могла вернуть крылья. Но она могла сделать так, чтобы эти обрубки не болели. Чтобы девушка, когда проснётся, не чувствовала жгучей, сводящей с ума боли. — Я ненавижу их, — прошептала Вики. — Я ненавижу демонов. Всех до единого. Я хочу, чтобы они сгорели. Чтобы ни одного не осталось. Ирэн ничего не ответила. Дино ждал её на плацу. После госпиталя Вики чувствовала себя опустошённой, но возвращаться в пустую мастерскую не хотелось. Ноги сами принесли её к тренировочной площадке, где Дино, как обычно в это время, отрабатывал удары. Он был без доспеха, в одной лёгкой тунике, прилипшей к мокрой от пота спине, и его серые крылья были расправлены — он использовал их для баланса, делая выпады и развороты. Меч в его руках свистел, рассекая воздух, и в свете закатного солнца лезвие казалось огненным. Вики села на скамью у края плаца и молча наблюдала. Она любила смотреть, как он тренируется. В этом было что-то успокаивающее — ритмичные движения, точные удары, мерное дыхание. Дино не был похож на тех воинов, что красовались на парадах с золочёными клинками и в доспехах, инкрустированных драгоценными камнями. Он был другим — тихим, сосредоточенным, смертоносным. В бою он не танцевал, он работал. И эта работа была прекрасна своей суровой, грубой красотой. Заметив её, Дино остановился и опустил меч. Его грудь тяжело вздымалась, с волос стекал пот. — Давно сидишь? — Не очень, — Вики слабо улыбнулась. — Не хотела тебя отвлекать. — Ты выглядишь усталой, — он подошёл ближе и сел рядом. — Опять госпиталь? — Весь день. — Она помолчала. — Сегодня привезли ангелов без крыльев. Им срезали крылья и выжгли на коже какие-то руны. Я не знаю, зачем они это делают. Дино стиснул челюсть. Вики видела, как на его скулах заходили желваки. — Это психологическая атака, — сказал он глухо. — Демоны знают, что для ангела потерять крылья — хуже смерти. Они калечат и возвращают, чтобы мы видели. Чтобы боялись. — Это работает, — тихо ответила Вики. Они замолчали. Солнце медленно опускалось за стены Эмпирея, окрашивая небо в глубокие оттенки пурпура и золота. Где-то далеко, на тренировочном плацу для гвардейцев, звенели мечи — там готовились к отправке на фронт. — Меня, возможно, призовут, — вдруг сказал Дино. Вики резко повернулась к нему. — Что? Когда? — Пока не знаю. Но после сегодняшних новостей… — он покачал головой. — Потери огромны. Нужны все, кто держит меч. А я, как-никак, личный охранник дочери Серафима. Не самый худший боец. — Но ты не можешь уйти! — вырвалось у Вики. — Ты… кто будет меня охранять? Дино грустно усмехнулся. — Найдётся кто-нибудь. Может, Каэль к тому времени вернётся. — Я серьёзно! — Вики схватила его за руку. — Я не хочу, чтобы ты шёл на войну. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его серо-голубых глазах отражалось закатное небо. — Я знаю, — сказал он тихо. — Но это мой долг. Я не могу сидеть здесь, пока другие умирают. Вики хотела возразить, но не нашла слов. Он был прав. И от этого было ещё больнее. — Тогда обещай мне, — сказала она наконец. — Обещай, что вернёшься. Что не будешь лезть в самое пекло. Что будешь осторожен. — Обещаю, — сказал он. — Я всегда возвращаюсь. Ты же знаешь. Она знала. Но легче от этого не становилось. Совет Света собрался в главном зале Цитадели на следующее утро, и Вики присутствовала на нём по личному приглашению отца. Она заняла своё обычное место — по правую руку от Серафима, — и чувствовала на себе взгляды собравшихся. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с плохо скрываемым раздражением. Малахия, старый советник с крючковатым носом, неодобрительно поджал губы, но на этот раз воздержался от комментариев. Обстановка в зале была напряжённой. Карта Рая, расстеленная на круглом столе из лунного камня, пестрела красными и чёрными значками — места прорывов, павшие форпосты, зоны, которые демоны уже контролировали. Серафим стоял над картой, опираясь на край стола обеими руками, и его лицо было мрачнее тучи. — Потери за последнюю неделю составили три сотни убитыми и около пятисот ранеными, — говорил он, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Пал форпост у Чёрного Ущелья. Гарнизон уничтожен полностью. Демоны прорвали оборону в трёх точках и продвинулись вглубь Пограничья почти на десять миль. — Как такое возможно? — подал голос Престол Фаэтон. — После смерти Сатаны они должны были рассыпаться! Это же стая без вожака! — Стая без вожака разбегается, — возразил Архангел Захариил, огромный, лысый, со старым шрамом через всё лицо. — А эти действуют организованно. Кто-то их ведёт. — Сын Сатаны, — тихо произнёс Херувим Элиэзер, и в зале повисла гробовая тишина. — Это слухи, — отрезал Малахия. — Никто не видел этого так называемого «сына». Никто не знает, существует ли он вообще. Мы не можем строить стратегию на домыслах! — Но мы не можем и игнорировать их, — ответил Серафим. — Если у демонов появился новый лидер, мы должны знать о нём всё: кто он, откуда взялся, какова его сила. Разведка уже работает над этим. Вики слушала, затаив дыхание. Сын Сатаны. Она слышала этот шёпот в коридорах Академии, на рынке, даже в госпитале. Раненые солдаты рассказывали странные вещи: будто бы на поле боя появляется огромный демон с алыми глазами, одним своим присутствием обращающий ангелов в бегство. Будто бы он владеет магией такой силы, какой не было даже у его отца. Будто бы он ищет что-то — или кого-то — и это не даёт ему покоя. — Мы должны усилить границу, — продолжил Серафим. — Стянуть резервы к перевалу, укрепить форпосты, отправить подкрепление отряду Каэля. — Отряду Каэля? — встрепенулся Фаэтон. — Есть новости от него? — Последнее донесение пришло вчера вечером. Он держит позиции, но его силы на исходе. Ему нужно подкрепление. — Так пошлите! — Фаэтон хлопнул ладонью по столу. — Мой сын не должен погибнуть из-за вашей медлительности! — Ваш сын — воин, — спокойно ответил Серафим. — Он знает, на что шёл. Подкрепление будет отправлено завтра на рассвете. Вики почувствовала, как у неё сжалось сердце. Каэль держит позиции. Каэль жив. Она должна была радоваться этому — всё-таки он был не чужой, он ухаживал за ней, он собирался сделать ей предложение. Но вместо радости она ощутила только странную, тягучую пустоту. — У нас есть ещё одна проблема, — подал голос Малахия. — Госпиталь переполнен. Целители не справляются. Нужно увеличить финансирование медицинского корпуса и привлечь больше магов. — Это женская работа, — фыркнул кто-то из младших советников. — Это жизненно важная работа! — Вики не выдержала и вскочила. Все взгляды устремились на неё. Она почувствовала, как краска приливает к щекам, но не отступила. — Я была в госпитале вчера. Я видела, что там творится. Раненые лежат на полу, в коридорах, им не хватает бинтов, лекарств, рук. Вы говорите о стратегии и резервах, а в это время ангелы умирают от ран, которые можно было бы вылечить! В зале повисла тишина. Малахия побагровел, Фаэтон удивлённо поднял брови, Захариил одобрительно хмыкнул в кулак. Серафим смотрел на дочь с каменным лицом. — Госпожа Уокер, — начал Малахия ледяным тоном, — ваша горячность похвальна, но неуместна. Война — не женское дело. Стратегию определяют те, кто имеет опыт. Вы же можете помочь тем, чем занимаетесь сейчас — перевязывать раны и утешать умирающих. — Я предлагаю реальное решение! — возразила Вики. — Если мы… — Достаточно, — голос Серафима прозвучал негромко, но в нём был металл. — Виктория, сядь. Вики медленно опустилась на место. Её щёки горели, сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала, как внутри закипает ярость — та самая, которую она испытывала в госпитале. Её не слушали. Её отмахнулись, как от назойливой мухи. «Перевязывать раны и утешать умирающих». Как будто это было пустяком. Как будто это не требовало мужества, сил и самоотверженности. — Мы продолжим обсуждение позже, — сказал Серафим. — Сейчас приоритет — отправка подкрепления. Захариил, подготовьте отряд к рассвету. Все свободны. Советники начали расходиться. Вики сидела, глядя в одну точку на карте — на красный значок у Чёрного Ущелья. Когда зал почти опустел, отец подошёл к ней и положил тяжёлую руку на плечо. — Ты была права, — тихо сказал он. Вики подняла глаза. Лицо отца было усталым, но в глазах светилась та самая теплота, которую она так любила. — Я была права? Но ты остановил меня. — Потому что Совет не готов тебя слушать. Они стары, упрямы и боятся перемен. Если бы ты продолжила, они бы только сильнее закрылись. — Он вздохнул. — Но ты была права. Госпиталю нужно больше ресурсов. Я распоряжусь. Вики почувствовала, как напряжение отпускает её плечи. Не совсем — обида на Малахию и его презрительный тон всё ещё жгла где-то внутри, — но слова отца подействовали, как бальзам на рану. — Я просто хочу помочь, — тихо сказала она. — Я знаю, — Серафим сел рядом и взял её руку в свои большие, мозолистые ладони. — Но, Вики, война — не твоё место. Твоя мать… она тоже рвалась на фронт. И я потерял её. — Его голос дрогнул. — Ты — моё сокровище. Единственное, что у меня осталось. Я обещал ей, что ты не пострадаешь. Я не могу нарушить эту клятву. — Но я уже страдаю! — Вики сжала его руку. — Каждый раз, когда я вижу раненых в госпитале, когда я не могу им помочь, когда я слышу, как они кричат по ночам, — я страдаю. Я не могу просто сидеть и ждать, пока Каэль вернётся и сделает мне предложение. Я хочу делать что-то реальное! Серафим долго смотрел на неё, и в его глазах читалась сложная смесь гордости и страха. — Ты так похожа на неё, — прошептал он. — Та же ярость, то же чувство справедливости. — Он помолчал. — Хорошо. Я не могу отправить тебя на фронт — и не проси. Но я могу сделать тебя официальным представителем дома Уокеров в госпитале. У тебя будет доступ к ресурсам, ты сможешь запрашивать припасы напрямую у казначейства. Это не война, но это реальная помощь. Согласна? Вики кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Спасибо, папа. — Береги себя, — сказал он, целуя её в лоб. — И не лезь на рожон. Ты нужна мне живой. Тем же вечером Вики сидела в мастерской, пытаясь рисовать. Она хотела отвлечься, выплеснуть на бумагу хотя бы часть того, что кипело внутри после Совета. Но уголь не слушался. Линии выходили резкими, рваными, и лицо на рисунке — она снова пыталась набросать отца — получалось чужим, искажённым. Каждый штрих словно уводил её в сторону от привычного образа Серафима, и на бумаге проступало что-то иное — те самые грубые, резкие черты, которые она уже рисовала однажды, но которые Марта сожгла. Она смяла лист и бросила его в угол. Сердце колотилось. В дверь постучали. Вошла Марта с подносом — чай, мёд, кусочек свежего хлеба. Она всегда приносила чай в это время, и обычно Вики радовалась этому ритуалу, но сегодня внутри неё всё ещё кипела обида на Совет, на Малахию, на весь этот день. И на Марту — за её молчание. — Вы опять не ужинали, госпожа, — проворчала Марта, ставя поднос на стол. — Так нельзя. Вы и так бледная, как привидение. Что люди скажут? — Люди и так говорят обо мне многое, — отмахнулась Вики. — Пусть подавятся. Марта опустилась на табурет и посмотрела на Вики долгим, изучающим взглядом. Она заметила смятый лист в углу, заметила, как дрожат пальцы Вики, и что-то в её старом, морщинистом лице дрогнуло. — Вы были на Совете, — сказала она. — Я слышала, как Малахия говорил с советниками в коридоре. Он назвал вас «истеричной девчонкой». — Он старый болван. — Он влиятельный старый болван. — Марта помолчала. — Будьте осторожны, дитя. У вас много врагов. Вики вздохнула и отложила уголь. Внутри неё боролись усталость и растущее раздражение. — Марта, почему всё так сложно? Почему я не могу просто жить? Почему я должна думать о том, что скажут советники, что подумает Каэль, как отреагирует отец? Я устала. Я просто хочу помогать раненым и рисовать. Разве это так много? Марта долго молчала. Её морщинистое лицо было непроницаемым. Потом она тихо сказала: — Вы не такая, как другие, госпожа. Вы особенная. И особым людям никогда не бывает легко. — Она запнулась, словно подбирая слова. — Ваша мать тоже была особенной. И она… она тоже уставала. Но она никогда не сдавалась. — Ты никогда не рассказываешь мне о ней по-настоящему, — Вики посмотрела на Марту с упрёком. Внезапно воспоминание о той ночи вспыхнуло у неё перед глазами: бледная Марта, дрожащие руки, сжигающая рисунок. — Как и о том портрете, что я нарисовала тогда ночью. Помнишь? Ты вошла, увидела его — и побледнела, как мел. Ты чуть не упала! А потом сожгла его магией и сказала, чтобы я никому не рассказывала. Даже отцу! Марта замерла. Её пальцы стиснули край шали так, что побелели костяшки. — Я помню, — прошептала она. — Тогда объясни! — Вики подалась вперёд, её голос звенел от напряжения. — Кто был тот человек на рисунке? Почему ты так испугалась? И как это связано с тем, что ты сейчас говоришь — о какой-то правде, которая перевернёт мою жизнь? Я не понимаю, Марта! Я чувствую, что всё это звенья одной цепи, а ты держишь меня в темноте! Марта подняла глаза. В них стояли слёзы. — Потому что есть вещи… — она осеклась. — Есть вещи, которые лучше оставить в прошлом. Тайны, которые могут погубить. — Опять ты об этом! — Вики вскочила. — Марта, я не ребёнок! Что такого страшного в прошлом моей матери, что ты дрожишь при одном упоминании? Что такого в том человеке с портрета, что ты уничтожила его, не дав мне даже рассмотреть? — Тише! — Марта приложила палец к губам. — У стен есть уши. Вики замерла. Марта подошла к ней, взяла её лицо в свои сухие, тёплые ладони и зашептала — быстро, горячо, словно боялась, что не успеет договорить: — Есть тайна, дитя. Тайна, которая касается вас. Я не могу раскрыть её сейчас. Слишком много глаз, слишком много ушей. Если кто-то узнает — вы погибнете. Не только вы. Все, кто вам дорог. — Она перевела дыхание. — Та картина… то лицо… вы не должны были его увидеть. Но оно пришло к вам во сне, потому что кровь не молчит. Никогда не молчит. Оно само пробивается наружу, сколько бы заклинаний на него ни накладывали. — Кровь? — прошептала Вики. — Какая кровь? О чём ты? — Не спрашивайте больше! — взмолилась Марта. — Пока не спрашивайте. Обещайте мне только одно: будьте сильной. Когда придёт время узнать правду — а оно придёт, и, возможно, скоро, — вы должны быть готовы. Готовы ко всему. Слышите? — К чему готова? — Вики сжала её запястья. — Марта, пожалуйста… За дверью что-то скрипнуло. Марта вздрогнула, отдёрнула руки и отступила. Её лицо вмиг стало прежним — суровым, замкнутым. — А теперь отдыхайте, — сказала она громко, как ни в чём не бывало. — Завтра тяжёлый день. Я приду утром. И, не дав Вики возразить, она вышла из мастерской, плотно закрыв за собой дверь. Вики осталась стоять посреди комнаты. Её сердце колотилось, мысли метались. «Кровь не молчит». «Оно само пробивается наружу». Что это значит? Чья кровь? И почему Марта боится, что кто-то услышит? Она перевела взгляд на смятый рисунок в углу. Тот человек, чьё лицо она нарисовала во сне, был ключом ко всему. И она поклялась себе, что когда-нибудь нарисует его снова — и узнает правду. Чего бы это ни стоило. Ариана возвращалась из библиотеки, когда услышала голоса. Был уже поздний час, коридоры резиденции опустели, лишь редкие магические светильники отбрасывали на стены дрожащие тени. Ариана любила это время — ночную тишину, когда никто не видит её лица, никто не следит за ней, никто не сравнивает с Вики. Она могла бродить по дворцу, представляя, что однажды всё здесь будет принадлежать ей. Не этой выскочке с серебристыми крыльями, а ей — Ариане, старшей дочери Серафима, обделённой любовью, но не умом. Она шла мимо мастерской Вики, когда до неё донёсся голос Марты. Ариана уже хотела пройти дальше — старая служанка вечно ворчала или рассказывала сказки, — но что-то заставило её остановиться. Может быть, интонация. Марта говорила не как обычно — в её голосе звучал страх. Ариана прижалась к стене и затаила дыхание. Сквозь дверь она слышала каждое слово. Вики говорила о каком-то портрете, который нарисовала ночью, — о лице, которое пришло к ней во сне. И о том, как Марта, увидев его, побледнела и сожгла рисунок магией. Ариана нахмурилась. Портрет? Какой портрет? Она не слышала об этом раньше. Но реакция Марты была… странной. Почему старая служанка сжигает рисунки? Что за лицо могло так её напугать? Потом Вики повысила голос, и Ариана услышала то, от чего у неё перехватило дыхание. — О какой-то правде, которая перевернёт мою жизнь! Ты держишь меня в темноте! Ариана замерла. Правда, которая перевернёт жизнь Вики? Это было именно то, что она искала. Она инстинктивно подалась ближе к двери. Марта заговорила снова, и Ариана ловила каждое слово, как голодный зверь ловит запах добычи. — Та картина… то лицо… вы не должны были его увидеть. Но оно пришло к вам во сне, потому что кровь не молчит. Никогда не молчит. Кровь. Ариана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Кровь не молчит. Что это значит? Чья кровь? И тут Марта сказала то, что окончательно убедило Ариану: она на верном пути. — Когда придёт время узнать правду — а оно придёт, и, возможно, скоро, — вы должны быть готовы. Готовы ко всему. В коридоре что-то скрипнуло. Ариана отдёрнулась от двери и бесшумно скользнула за угол. Она услышала, как Марта вышла из мастерской и направилась в противоположную сторону, к лестнице для слуг. Её шаги стихли, и в коридоре снова воцарилась тишина. Только тогда Ариана позволила себе выдохнуть. А потом — улыбнуться. Это была не просто улыбка — язвительная, торжествующая, полная злобного предвкушения. Такая улыбка появляется на лице человека, который месяцами искал слабое место врага и наконец нашёл его. «Кровь не молчит», — прошептала она про себя, смакуя каждое слово. — «Тайна, которая перевернёт жизнь». Значит, моя драгоценная сестричка не так чиста, как притворяется. Значит, в её прошлом есть что-то тёмное. Что-то, что старая сучка Марта прячет от всех. Она медленно пошла по коридору к своей комнате, и каждый шаг отдавался в её голове эхом новых возможностей. Теперь она знала, где искать. Не в архивах Совета, не в библиотеке, не в сплетнях. Искать нужно было у Марты. Это она — хранительница тайны. Это она знает правду. И если Марта так боится, что Вики узнает эту правду, значит, правда эта — страшная. Достаточно страшная, чтобы уничтожить Вики навсегда. Она вошла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В темноте её глаза блестели. Портрет Каэля на стене, казалось, смотрел на неё с одобрением. — Ты не знаешь её, Каэль, — прошептала Ариана, глядя на рисунок. — Ты видишь только её крылья, её лицо, её дурацкую улыбку. Но я покажу тебе, кто она на самом деле. Я покажу всем. И когда правда выйдет наружу, ты увидишь, что я — единственная, кто тебя достоин. Не она. Я. Она отошла от двери и подошла к столу, где лежали её записи, — старые хроники о войнах с демонами, которые она читала в библиотеке. Теперь они казались ей не просто историей. Они казались ключом. Если у Вики есть какая-то тёмная тайна, связанная с «кровью», — значит, это может быть связано с демонами. А если так, то Ариана найдёт доказательства. — Я докопаюсь до правды, сестрёнка, — прошептала она в темноту, и её голос был полон яда. — Чего бы мне это ни стоило. И когда я узнаю, что ты скрываешь, ты полетишь в бездну. А я буду стоять наверху и смеяться. Она села на кровать, всё ещё улыбаясь, и начала прокручивать в голове услышанное. «Кровь не молчит». «Оно само пробивается наружу». «Портрет, который она нарисовала во сне». И — самое главное — старая Марта, которая знает всё, но молчит. Теперь Ариана понимала, почему эта служанка вечно крутится вокруг Вики. Не из преданности. Из страха. Она сторожит тайну. Что ж, подумала Ариана, значит, за Мартой нужно следить. Осторожно, терпеливо, шаг за шагом. И однажды она совершит ошибку. Однажды она проболтается. И тогда Ариана будет рядом. Она легла, но сон не шёл. В голове крутились планы, один коварнее другого. Она представляла лицо Вики, когда правда раскроется. Представляла лицо отца. Лицо Каэля. И от этих мыслей ей становилось тепло. «Скоро, — подумала она, закрывая глаза. — Скоро всё изменится. И на этот раз я буду не в тени. Я буду на свету».