СУМЕРЕЧНАЯ КРОВЬ: Наследие Ада

«И увидел Бог всё, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро».

— Бытие, 1:31

Три недели — не срок. Для тех, кто живёт веками, три недели пролетают как один вздох, как взмах крыла, как утренний туман, тающий над райскими садами. Но для Вики эти три недели превратились в три бесконечные вечности, каждая из которых была наполнена тревогой, страхом и мучительным ожиданием того, чего она не хотела. С того самого дня, как Каэль опустился перед ней на колено в кабинете отца, а Серафим объявил, что ответ будет дан на её дне рождения, время для Вики словно раскололось надвое. Было «до» — когда она ещё верила, что сможет избежать этого брака. И было «после» — когда она поняла, что петля затягивается, и с каждым днём всё туже. Эмпирей готовился к празднику. Весь город, от белокаменных шпилей Цитадели до последней лачуги на окраине, гудел приготовлениями. Торговцы украшали лавки гирляндами из живых цветов, которые не вяли месяцами благодаря магии; пекари трудились день и ночь, выпекая тысячи праздничных хлебов и сладостей; портные сбивались с ног, обшивая ангелов всех рангов — каждый хотел выглядеть достойно на балу в честь наследницы Серафима. Из далёких провинций Рая съезжались гости: Господства и Власти, Престолы и Херувимы, даже несколько Серафимов из отдалённых областей, которых не видели в столице десятилетиями. Весь Рай должен был праздновать рождение Виктории Уокер — и её грядущую помолвку с героем войны. Вики ненавидела каждую секунду этой подготовки. Каждое утро она просыпалась с надеждой, что что-то изменится. Что отец передумает. Что Каэль получит ранение и не сможет прийти на бал. Что демоны прорвут оборону, и праздник отменят. Это были глупые, детские мысли, и она сама это понимала, но ничего не могла с собой поделать. Надежда умирала медленно, мучительно, отравляя каждый час бодрствования. Каэль, разумеется, не дремал. Если он и понял, что Вики не в восторге от его предложения, то виду не подавал. Напротив, он удвоил усилия. Каждый день в её комнату доставляли что-то новое: букеты райских лилий, таких огромных, что они не помещались в вазы; шкатулки с драгоценностями — сапфирами, бриллиантами, изумрудами, — которые сверкали так ярко, что на них было больно смотреть; отрезы тканей, тончайших, невесомых, расшитых серебряными и золотыми нитями. К каждому подарку прилагалась записка, написанная одним и тем же каллиграфическим почерком: «С нетерпением жду дня, когда ты станешь моей. К.» Вики не читала их. Она складывала записки в ящик стола, не разворачивая, а цветы раздавала слугам или относила в госпиталь. Драгоценности она даже не примеряла — оставляла в шкатулках и задвигала в дальний угол гардероба, как будто они были заразными. Ткани отдавала Лили: «Перешей на что-нибудь полезное. Для госпиталя. Или для себя». Лили, бедняжка, не знала, радоваться ей или плакать. Ариана же, напротив, следила за каждым подарком с болезненным, почти маниакальным вниманием. Она знала, когда приносят букеты, когда доставляют шкатулки, когда Вики, морщась, приказывает всё убрать с глаз долой. И каждый раз, когда Вики отвергала очередной дар Каэля, Ариана находила способ заполучить его. Она не крала — она просто подбирала. Цветы, которые Вики отправляла в госпиталь, Ариана перехватывала у слуг и уносила в свою комнату, где расставляла в банках с водой, создавая иллюзию, что это ей прислал Каэль. Ткани, отданные Лили, она выменивала на что-нибудь другое. Драгоценности, которые Вики задвигала в угол, Ариана тайком забирала, когда сестры не было в комнате, и примеряла перед своим мутным зеркальцем, представляя, как однажды Каэль подарит всё это ей. — Ты не ценишь его, сестрёнка, — шептала она, перебирая сверкающие камни. — Ты не понимаешь, что тебе даётся. Но ничего. Скоро ты всё потеряешь. А я — я буду рядом, чтобы подобрать осколки. Но Вики не замечала пропаж. Ей было не до того. Её мысли занимали совсем другие вещи: Дино, от которого за все три недели не пришло ни единой весточки; Марта, которая после того памятного разговора в коридоре куда-то исчезла; и отец, с которым ей предстоял самый трудный разговор в жизни. Этот разговор состоялся на пятый день после возвращения Каэля. Вики долго собиралась с духом. Она знала, что отец будет не в восторге. Знала, что он уже пошёл ей навстречу, отложив ответ на три недели. Но молчать больше было нельзя. Завтрак закончился, Серафим уединился в кабинете с очередными донесениями с границы, и Вики, глубоко вздохнув, постучала в дверь. — Войди, — раздался усталый голос. Отец сидел за столом, заваленным картами, и тёр переносицу — жест, который Вики знала с детства и который означал, что он не спал всю ночь. При виде дочери его лицо смягчилось. — Вики. Ты рано. Что-то случилось? — Да, папа, — она прошла и села напротив него, выпрямив спину и сжав руки на коленях. — Случилось. Я хочу поговорить о Каэле. Серафим вздохнул и отложил перо. Он, кажется, ждал этого разговора. — Я слушаю. — Я не выйду за него, — сказала Вики твёрдо, хотя сердце её колотилось где-то в горле. — Я не люблю его. И никогда не полюблю. В кабинете повисла тишина — та самая, которая бывает перед грозой. Серафим смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Это окончательное решение? — спросил он спокойно. — Да. — Тогда скажи мне, — он подался вперёд, опираясь локтями о стол, — как ты представляешь себе это? Каэль — герой войны. Он только что вернулся с победой. Весь Рай знает, что он сделал тебе предложение. Весь Совет ждёт, что на твоём дне рождения вы объявите о помолвке. И ты хочешь при всех — при Малахии, при Фаэтоне, при Захарииле, при всех этих старых интриганах — сказать ему «нет»? Ты понимаешь, что будет? — Я понимаю, — тихо ответила Вики. — Но я не могу иначе. — Что ты понимаешь? — Серафим встал и прошёлся по кабинету. Его золотые крылья, обычно сияющие, сегодня были тусклыми. — Ты понимаешь, что это будет значить для меня? Что скажут советники? «Серафим Уокер не может управлять собственной дочерью». «Серафим Уокер дал слово, а его дочь выставила его лжецом». «Серафим Уокер слаб». Ты этого хочешь? — Я не хочу подставлять тебя, — её голос дрогнул. — Но, отец, ты сам говорил мне, чтобы я не выходила замуж без любви. Ты сам рассказывал, как полюбил маму. Ты сам сказал: «Не повторяй моих ошибок, выходи замуж по сердцу». Почему теперь ты требуешь, чтобы я пошла против своих чувств? Серафим замер. Его лицо дрогнуло, и на мгновение Вики увидела в нём не великого военачальника, а просто уставшего, разрывающегося между долгом и любовью отца. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, — сказал он тихо. — Больше всего на свете. Но я также хочу, чтобы ты была защищена. Каэль — не худшая партия. Он молод, красив, богат. Его отец — один из самых влиятельных Престолов. И он любит тебя. По-своему, но любит. Может быть, со временем ты сможешь ответить на его чувства? — Он меня не любит! — Вики вскочила. — Он любит мою внешность! Мои крылья, моё лицо, моё тело! Он ни разу не спросил, что я думаю, чем я занимаюсь, что мне интересно! Для него я — красивый трофей, который он хочет повесить на стену! Отец, ты правда хочешь, чтобы твоя дочь стала трофеем? — Не смей так говорить! — голос Серафима зазвенел, но тут же смягчился. Он опёрся руками о стол и опустил голову. — Прости. Я не хотел кричать. Он помолчал, а потом поднял на неё глаза, и в них стояла такая боль, что Вики замерла. — Я уже перенёс это на три недели, Вики. Три недели — это всё, что я мог сделать. Если бы я отменил помолвку совсем, это было бы оскорбление. Не только Каэлю — всему дому Фаэтонов. Ты понимаешь, что это значит? Это политический кризис. Раскол в Совете. Ослабление позиций перед лицом войны. Демоны прут со всех сторон, нам нужно единство, а ты хочешь, чтобы я поставил под удар альянс с одним из сильнейших домов Рая? — То есть мой брак — это политический инструмент? — тихо спросила Вики. — Всё в этом мире — политика, — ответил Серафим. — Даже любовь. Особенно любовь тех, кто стоит у власти. Вики опустилась обратно на стул. Она чувствовала себя раздавленной. Она знала, что он прав. Знала, что её личное счастье — ничто по сравнению с безопасностью Рая. Но от этого знания было не легче. — Я не смогу полюбить его, — прошептала она. — Он мне противен. Не как человек — как жених. Он самовлюблённый, пустой, ему нужна не я, а моя внешность. Я не хочу провести всю жизнь с тем, кто смотрит на меня как на красивую куклу. Серафим долго молчал. Потом обошёл стол, опустился перед ней на корточки и взял её руки в свои. — Тогда давай так, — сказал он. — На дне рождения ты дашь ему ответ. Но не «да» и не «нет». Ты скажешь, что тебе нужно больше времени. Что война ещё не закончена, и ты не можешь думать о свадьбе, пока наши воины гибнут на фронте. Это не отказ, но и не согласие. Это даст нам всем передышку. — А если он не согласится ждать? — Тогда он покажет себя не с лучшей стороны. А я смогу сказать Совету, что моя дочь — патриотка, которая думает о Рае, а не о свадебных колоколах. Вики впервые за весь разговор улыбнулась. — Это хитрый план, папа. — Я Серафим, — он усмехнулся. — У меня все планы хитрые. Она обняла его, прижалась щекой к его плечу и на мгновение почувствовала себя в безопасности — как в детстве, когда он закрывал её своими огромными золотыми крыльями от всего мира. — Спасибо, — прошептала она. — Не благодари раньше времени, — ответил он. — Это лишь отсрочка. Но у тебя будет время подумать. Может быть, ты действительно встретишь кого-то, кого полюбишь. И тогда я сам пойду против Совета ради твоего счастья. Вики отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Ты правда сделаешь это? — Я уже сделал однажды, — сказал он тихо. — Когда женился на твоей матери. После этого разговора Вики стало немного легче. Отец дал ей лазейку — маленькую, шаткую, но всё же лазейку. Она не должна будет говорить «да» на балу. Но и «нет» сказать не сможет. Отсрочка. Всего лишь отсрочка. Она вышла из кабинета и почти сразу наткнулась на Леру, которая ждала её в коридоре с подносом, полным каких-то сладостей. — Ну что? — выпалила подруга, едва завидев Вики. — Ты поговорила? Что он сказал? — Пойдём в мою комнату, — вздохнула Вики. — Я расскажу. Через час все четверо — Вики, Лера, Мира и Элиан — собрались в мастерской. Вики сидела на кровати, поджав ноги, и пересказывала подругам разговор с отцом. Когда она закончила, в комнате повисло тяжёлое молчание. — Отсрочка — это лучше, чем «да», — сказала наконец Элиан. — Но это не решение, — возразила Мира. — Отсрочка — это просто… отсрочка. Рано или поздно тебе придётся либо выйти за него, либо отказать. — Я знаю, — тихо сказала Вики. — Но сейчас у меня нет другого выхода. Если я откажу Каэлю при всех, это ударит по отцу. По его положению в Совете. Я не могу так с ним поступить. — То есть ты готова пожертвовать собой ради политики? — вскинулась Мира. — Я готова подождать, — ответила Вики. — Может быть, Каэль сам потеряет интерес. Может быть, встретит кого-то другого. Может быть, война затянет его настолько, что он забудет о свадьбе. — А может, и нет, — мрачно заметила Элиан. — Может, и нет, — согласилась Вики. — Но пока это всё, что у меня есть. Лера, которая до этого молчала, вдруг встала и подошла к Вики. — Знаешь что? — сказала она, беря её за руку. — Я думаю, ты правильно делаешь. Не потому, что Каэль — хорошая партия. А потому, что ты не предаёшь отца. Ты ставишь его интересы выше своих. Это… это благородно. По-настоящему благородно. — Или глупо, — буркнула Мира, но тут же вздохнула. — Ладно, Уокер, я с тобой. Что бы ты ни решила — мы рядом. Если этот павлин попробует тебя обидеть, я лично выщипаю ему все перья из крыльев. Вики рассмеялась — впервые за много дней по-настоящему. — Спасибо, девочки. Вы лучшие. Марта исчезла на следующий день после того разговора в коридоре. Вики искала её повсюду — в каморке, в кухне, в прачечной, в госпитале, — но старую служанку словно ветром сдуло. Эйлин, когда Вики спросила её, коротко ответила: «Госпожа Марта уехала. Ваш отец отправил её закупать ткани для вашего платья. Она вернётся только к празднику». — К празднику? — Вики почувствовала, как внутри всё оборвалось. — Но… она мне нужна сейчас! Мне нужно с ней поговорить! — О чём? — спросила Эйлин, но Вики уже не слушала. Она бросилась к отцу. Серафим подтвердил слова Эйлин: Марта действительно была отправлена в дальнюю провинцию, где ткали особый небесный шёлк, который нельзя было доверить обычным курьерам. — Почему именно Марта? — спросила Вики. — Почему не кто-то другой? — Потому что Марта — единственная, кто разбирается в этих тканях, — спокойно ответил Серафим. — Она служила ещё твоей матери и знает, что нужно для платья наследницы. Кроме того, — он помолчал, — она сама попросилась. Сказала, что ей нужно проветриться. Вики не поверила. Марта никогда не покидала резиденцию надолго. Слишком она была предана, слишком привязана к Вики. Что-то заставило её уехать. Может быть, страх? Может быть, она боялась, что Вики снова начнёт расспрашивать о портрете, о тайне, о том, что «кровь не молчит»? «Я хотела ей всё рассказать, — пронеслось в голове у Вики, — а она исчезла. Теперь она вернётся только к балу. И тогда… тогда может быть уже поздно». Эта мысль не давала ей покоя все оставшиеся дни. Она пыталась заглушить её работой в госпитале, тренировками, рисованием — но она возвращалась снова и снова. Марта что-то знала. Что-то, что могло изменить всё. И она уехала именно тогда, когда Вики нуждалась в ней больше всего. Госпиталь за эти три недели изменился. Поток раненых схлынул — оборона держалась, и, хотя стычки на границе продолжались, массовых побоищ, как в первые дни после прорыва, больше не было. В палатах появились свободные койки, целители наконец-то могли спать по ночам, а запах гниющей плоти постепенно выветрился, уступая место привычному аромату трав и лекарств. Ирэн даже позволила себе улыбнуться однажды утром, когда подсчитала, что за последнюю неделю смертность снизилась вдвое. Вики приходила каждый день. Она больше не тратила свой дар на полную мощь — уроки Ирэн не прошли даром, — но продолжала помогать всем, чем могла. Перевязывала раны, меняла повязки, поила раненых укрепляющим отваром и просто разговаривала с теми, кто нуждался в добром слове больше, чем в лекарствах. Гариэль, тот самый юноша, которому она исцелила крыло, уже вовсю тренировался летать — правда, пока только по палате, от койки до койки. Он снова и снова благодарил Вики при каждой встрече, и его благодарность была одним из немногих светлых пятен в эти мрачные недели. — Вы снова здесь, госпожа, — Ирэн подошла к ней во время обхода. — Вам не надоедает? — Здесь я хотя бы чувствую себя полезной, — ответила Вики. — А в замке? — В замке я чувствую себя куклой, которую наряжают к празднику. Ирэн понимающе кивнула. Она знала о предстоящем бале, знала о Каэле — слухи в Эмпирее расходились быстро. — Вы не хотите за него замуж, — сказала она утвердительно. — Это видно. — Всем видно, кроме него самого. — Мужчины часто не видят того, чего не хотят видеть. — Ирэн помолчала. — Но помните, госпожа: ваша жизнь — ваша. Даже если весь Рай будет против, вы имеете право сказать «нет». И никто не может отнять у вас этого права. Вики посмотрела на Ирэн и вдруг поняла, что эта женщина, уставшая, немолодая, прошедшая через сотни смертей и исцелений, — возможно, самый мудрый человек из всех, кого она знает. — Спасибо, Ирэн, — тихо сказала она. — Я запомню это. О Дино вестей не было. Три недели — ни строчки, ни птицы с запиской, ни гонца с устным сообщением. Вики пыталась узнать хоть что-то через отца, через военных, через раненых, которых привозили с восточного фронта. Одни говорили, что отряд Дино перебросили вглубь территории, и связи с ним нет. Другие — что на его участке идут затяжные бои, и все силы брошены на оборону. Третьи вообще не знали, кто такой Дино, и это было самое страшное — потому что это означало, что он мог погибнуть где-то там, в безвестности, и никто даже не заметит. Вики отправила ему три письма. Она передала их через гонцов, которых Серафим посылал на фронт, — длинные, сбивчивые, полные тревоги и тоски. «Где ты? Что с тобой? Прошу, дай знать, что ты жив». «Я не могу спать, думая о тебе». «Каэль вернулся и сделал предложение. Отец отложил ответ до моего дня рождения. Я в ловушке, Дино. Мне страшно. Пожалуйста, вернись». Она знала, что на фронте не до писем, что гонцы могут не добраться, что ответа может не быть очень долго. Но каждая новая неделя молчания ложилась на её сердце новым грузом. Однажды ночью она сидела в мастерской и рисовала его — в сотый, наверное, раз. Дино с мечом, Дино с расправленными крыльями, Дино, улыбающийся той своей редкой, сдержанной улыбкой, которую она так любила. Она смотрела на портрет и вспоминала. Вспоминала, как они тренировались на плацу много лет назад. Ей тогда было пятнадцать, и магия давалась ей легко — слишком легко, и она этим гордилась. Дино, который был старше всего на год, но уже тогда казался взрослым, сказал ей: «Ты слишком полагаешься на магию. А что ты будешь делать, если она откажет?» — Моя магия не откажет, — самоуверенно ответила тогда Вики. — Откажет, — спокойно возразил он. — Рано или поздно. Или ты встретишь врага, против которого магия бессильна. И тогда тебе понадобится это. Он протянул ей тренировочный меч — деревянный, тяжёлый, неудобный. Вики взяла его и чуть не выронила. — Я не умею, — призналась она. — Я научу. И он учил. День за днём, неделя за неделей. Вики ненавидела эти тренировки поначалу — меч казался ей грубым, примитивным, совсем не таким изящным, как магия. Но Дино был терпелив. Он показывал стойки, выпады, защиты — снова и снова, пока её руки не запоминали движения сами. Он не хвалил её, когда получалось, и не ругал, когда не получалось. Он просто продолжал учить. — Враг не будет ждать, пока ты прочитаешь заклинание, — говорил он. — Меч быстрее. Он не требует концентрации. Он не иссякает. И он всегда с тобой — если ты научишься с ним обращаться. — Зачем девушке меч? — смеялась она. — Чтобы выжить, — отвечал он без тени улыбки. — Однажды ты скажешь мне спасибо. Теперь, глядя на его портрет, Вики шептала: «Спасибо, Дино. За всё. Только вернись». Она отложила уголь. Рука сама потянулась к чистому листу, и она начала рисовать снова — на этот раз не Дино, не отца. Линии ложились словно сами собой, и Вики не сразу поняла, кого рисует. А когда поняла — замерла. Это было то самое лицо. Грубые черты, тёмные волосы, глаза, которые она не могла описать словами, но которые почему-то помнила в мельчайших подробностях. Лицо незнакомца из сна. Лицо, которое Марта сожгла. Почему он снова пришёл к ней? Почему сейчас, в самый тёмный час, когда она и так разрывается между страхом за Дино и отвращением к Каэлю? Кто он? Почему он снится ей? Почему его лицо всплывает из подсознания, как будто кто-то — или что-то — пытается ей что-то сказать? Она долго смотрела на рисунок. А потом аккуратно свернула его и спрятала в ящик стола — туда, где уже лежали десятки других портретов. Она не покажет его Марте. Не в этот раз. Подготовка к балу шла полным ходом. Дворец гудел, как улей: слуги сновали по коридорам с охапками цветов и гирлянд, повара колдовали на кухне, а из бального зала доносился стук молотков — там заканчивали возводить помост для музыкантов. Вики избегала этого крыла. Ей было тошно смотреть на праздничную суету, которая напоминала ей о том, чего она не хотела. Платье было готово. Его доставили за два дня до бала, и Вики вынуждена была примерить его — под бдительным взглядом Лили и Эйлин. Это было самое красивое платье, которое она когда-либо видела: белоснежный небесный шёлк, расшитый серебряными нитями, с длинным шлейфом, переливающимся при свете, как лунная дорожка на воде. Лиф был отделан жемчугом — крошечными, идеально круглыми жемчужинами, которые собирали, наверное, годами. Рукава, длинные и узкие, заканчивались кружевными манжетами, а воротник был расшит узором из серебряных звёзд — таких же, какие Лили когда-то вышила на её любимом голубом платье. — Госпожа, вы выглядите как богиня, — выдохнула Лили, отступая на шаг. Вики посмотрела в зеркало. Из зеркала на неё смотрела невеста. Именно это слово пришло ей в голову — не именинница, не принцесса, не наследница. Невеста. Белое платье, сияющие крылья, причёска, которую завтра ей сделают из золотых локонов, — всё это кричало о свадьбе. О том, чего она не хотела. — Да, — сухо сказала она. — Красиво. Снимите. — Но госпожа, надо ещё проверить, не жмёт ли в плечах, не… — Снимите, — повторила Вики, и Лили, испуганно кивнув, принялась расстёгивать крючки. Когда платье было снято и убрано в гардероб, Вики надела свою любимую простую тунику и вышла на балкон. Ночь была тихой, звёздной, и впервые за долгое время на горизонте не вспыхивали багровые зарницы. Демоны затихли. Но Вики знала: это затишье перед бурей. Ариана тоже готовилась к балу. Но её подготовка не имела ничего общего с выбором платья. В её комнате, запертой на ключ, за закрытыми ставнями, на столе лежали двадцать три копии письма Ребекки — аккуратно переписанные, проверенные, перевязанные чёрной лентой. Рядом с ними — двадцать три копии портрета Абаддона, сделанные с помощью заклинания отпечатка. И в центре — маленький флакон с тёмно-красной жидкостью, той самой, что приготовила Велма. Зелье разрушения иллюзий. Кира, Ника и Велма сидели вокруг стола, и на их лицах читалось предвкушение, смешанное с нервозностью. — Ты уверена, что оно сработает? — спросила Кира, кивая на флакон. — Велма проверила, — ответила Ариана. — На кошке, которой наложили простейшее заклинание сокрытия. Иллюзия развеялась через три секунды. — Кошка — это не ангел, — заметила Ника. — Зелье распыляется над объектом, попадает на кожу и разрушает любые заклинания, наложенные на тело, — сухо объяснила Велма. — Не важно, кошка это или Серафим. Если на Вики действительно наложено заклинание, маскирующее её истинную природу, завтра оно исчезнет. Ариана улыбнулась. Она представляла эту картину сотни раз за последние недели. Вот Вики стоит в своём белоснежном платье, окружённая цветами и восхищёнными гостями. Вот Каэль подходит к ней, чтобы снова опуститься на колено. Вот отец поднимает кубок за здоровье именинницы. И в этот самый момент, когда все взгляды будут прикованы к ней, Ариана шагнёт вперёд. Она достанет письма — двадцать три копии, по одной на каждого члена Совета. Она зачитает текст вслух — тот самый, что написала Ребекка двадцать три года назад. И все узнают: Виктория Уокер — дочь демона. Её серебристые крылья — фальшивка. А её настоящие, рыжие, цвета адского пламени, будут обнажены зельем, которое Ариана распылит в воздухе. — Завтра всё закончится, сестрёнка, — прошептала она, глядя на портрет Абаддона. — Завтра начнётся моя эра. Кира и Ника переглянулись и захихикали. Велма молча улыбнулась. — А теперь, — Ариана встала и поправила своё скромное серое платье, — пойдёмте. Нужно выспаться. Завтра великий день. Она проводила подруг до двери и, когда их шаги стихли в коридоре, снова села за стол. Взяла в руки портрет Каэля — тот, что висел на стене, — и прижала его к груди. — Ты будешь моим, — прошептала она. — Она тебя недостойна. Она тебя не любит. А я… я любила тебя всегда. И завтра ты это увидишь. Вечером, накануне дня рождения, Вики сидела в мастерской одна. Подруги уже ушли — Лера со слезами на глазах, Мира с шутками, что завтра «вырвет перья этому павлину», Элиан с молчаливым, но крепким объятием. Отец заглянул перед сном, поцеловал в лоб и сказал: «Завтра всё будет хорошо». Вики хотела бы ему верить. Она рисовала мать. Не по памяти — памяти у неё не было. По рассказам Марты, по портретам, которые висели в галерее замка, по тому образу, который она сама создала в своём воображении. Ребекка получалась разной: то светлой и улыбчивой, то серьёзной и задумчивой, то печальной. Сегодня она рисовала её печальной. — Мама, — прошептала она. — Ты любила отца. Ты знала, что такое настоящее счастье. Почему я не могу? Почему я смотрю на Каэля и ничего не чувствую? Почему я смотрю на Дино и понимаю, что он мне дороже всех, но не люблю его так, как он хочет? Почему я вообще не знаю, что такое любовь? Может, я сломана? Может, во мне что-то не так? Портрет молчал. Вики вздохнула и отложила уголь. Марта должна была вернуться завтра. Вики надеялась, что тогда они наконец поговорят. Что Марта расскажет то, что так долго скрывала. Что правда — какой бы она ни была — освободит её от этого мучительного неведения. Она задула свечу и легла в постель. Завтра. Всё решится завтра. Она закроет глаза, а когда откроет — наступит день, которого она так боялась. Где-то в глубине замка, в своей комнате, Ариана тоже не спала. Она перебирала копии письма, как чётки, и улыбалась в темноту. Где-то далеко, на восточном фронте, Дино, возможно, смотрел на те же звёзды. А где-то ещё дальше, за багровым горизонтом, в самом сердце Ада, тот, чьё имя пока не произносили вслух, ждал своего часа. Тьма сгущалась над Раем. Но никто, кроме Арианы, этого ещё не знал. И никто, кроме неё, не ждал рассвета с таким злорадным нетерпением. Завтра всё изменится.