СУМЕРЕЧНАЯ КРОВЬ: Наследие Ада

«Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаённого, что не вышло бы наружу».

— Евангелие от Марка, 4:22

Утро дня рождения Виктории Уокер началось с солнца. Оно взошло над Эмпиреем во всём своём ослепительном великолепии — такого яркого, такого праздничного рассвета город не видел с тех пор, как отгремели последние победные торжества после гибели Сатаны. Золотые лучи заливали белокаменные шпили, играли на куполах храмов, отражались в водах тысячи фонтанов и зажигали в воздухе ту самую золотистую пыльцу, которую Вики так любила с детства. В любой другой день она стояла бы у окна, вдыхала утреннюю свежесть и улыбалась. Но сегодня её сердце сжималось так, словно кто-то сдавливал его ледяной рукой. Она проснулась затемно и больше не смогла заснуть. Лежала с открытыми глазами, глядя, как медленно светлеет небо за окном, и прислушиваясь к звукам пробуждающегося замка. Где-то внизу уже суетились слуги — сегодня им предстояло обслужить сотни гостей, и подготовка шла с самого рассвета. С кухни тянуло ароматами жареного мяса и свежей выпечки, из бального зала доносились последние удары молотков, а в коридорах слышались торопливые шаги и приглушённые голоса. Вики села на кровати и обхватила колени руками. На стуле, аккуратно разложенное, висело белое платье — то самое, подвенечное, расшитое жемчугом и серебряными звёздами. Оно ждало её. Ждало, чтобы превратить её в невесту — или в жертву. Она не знала, что сегодня её ждёт не просто нежеланное предложение. Она не знала, что Ариана уже расставила ловушку. Она не знала, что Марта везёт ей не только ткани для платья, но и тайну, которую не решалась раскрыть двадцать три года. Она не знала, что сегодня закончится её прежняя жизнь. Но она чувствовала это. Чувствовала той самой глубинной, тёмной частью души, которая последние недели всё громче заявляла о себе. Дверь скрипнула. Вики обернулась — и замерла. На пороге стояла Марта. Она выглядела уставшей, осунувшейся, словно не спала все те дни, что провела в дороге. Её дорожный плащ был покрыт пылью, седые волосы выбились из-под капюшона. Но глаза — те самые карие, острые, всё видящие глаза — смотрели на Вики с такой нежностью и тревогой, что у той перехватило дыхание. — Марта! — Вики вскочила с кровати и в три шага пересекла комнату. Она бросилась к старой служанке, обняла её, прижалась к пыльному плащу, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Где ты была? Почему так долго? Я так скучала! Марта замерла на мгновение, а потом её руки — сухие, морщинистые, такие родные — обняли Вики в ответ. Она прижала её к себе, и Вики почувствовала, как старая женщина дрожит. — Простите, дитя, — прошептала Марта. — Простите, что уехала. Я не должна была. Но так было нужно. — Нужно? — Вики отстранилась и заглянула ей в лицо. — Ты исчезла сразу после того, как сказала, что должна мне что-то рассказать! Ты сказала: «Я больше не могу молчать, правда, которую я скрывала столько лет, вы должны узнать». И исчезла! Я искала тебя повсюду! Что происходит, Марта? Что ты хотела мне сказать? Марта отвела глаза. Её лицо исказилось — на нём промелькнули страх, боль и что-то ещё, похожее на глубокую, застарелую вину. — Я хотела рассказать вам правду, госпожа. О вашей матери. О вас самой. Но… — она запнулась. — Не сейчас. Не прямо сейчас. У нас будет время после бала. Я обещаю. — После бала? — Вики покачала головой. — Марта, я не могу ждать! Ты не понимаешь — сегодня всё решится. Каэль сделает предложение при всех. Отец ждёт моего ответа. А я… я не знаю, что делать. Я не хочу за него замуж. Я вообще не знаю, чего хочу. Мне страшно, Марта. Мне никогда не было так страшно. И ты — единственная, кто может мне помочь. Расскажи сейчас! Пожалуйста! Марта долго смотрела на неё. В её глазах стояли слёзы. Вики видела, как она колеблется, как борется с собой, как открывает рот, чтобы заговорить — и снова закрывает. — Я не могу, — прошептала она наконец. — Не сейчас. Слишком много ушей. Слишком много глаз. Если кто-то услышит… — она не договорила. Вместо этого она запустила руку в складки плаща и вынула оттуда что-то маленькое, завёрнутое в тёмный бархат. — Вот. Возьмите это, госпожа. Носите при себе. Это подарок. От меня. И от вашей матери. Вики развернула бархат. На ладони у неё оказался кулон — маленький, круглый, из чёрного металла, который она не могла определить. Он был тяжёлым, странно тёплым на ощупь, словно в нём горел крошечный огонёк. В центре кулона был вправлен камень — тёмно-красный, почти чёрный, с алыми искрами в глубине. Когда Вики повернула его к свету, искры вспыхнули ярче, словно кто-то подул на угли. — Что это? — прошептала она. — Наследие, — ответила Марта. — Вашей матери. Она хотела, чтобы он был у вас, когда придёт время. — Марта помолчала. — Откройте его потом. Когда мы поговорим. И… храните его. Что бы ни случилось сегодня, храните его. — Что может случиться? — Вики сжала кулон в ладони, чувствуя, как от него разливается тепло. — Марта, ты меня пугаешь. — Я сама себя пугаю, дитя, — тихо ответила Марта. — А теперь одевайтесь. Вас ждут. Она повернулась и вышла, оставив Вики стоять посреди комнаты с кулоном в руке. Вики смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри неё разрастается тревога. Что-то надвигалось. Что-то страшное. И ни она, ни Марта не могли этому помешать. Она надела кулон на шею и спрятала его под платьем. Металл был тёплым — неестественно тёплым, словно живым. И от этого тепла ей почему-то становилось немного легче. Час спустя в комнату ворвались подруги. Лера, Мира и Элиан влетели с шумом и смехом, с охапками цветов и какой-то невероятно пахнущей выпечкой, которую им удалось стащить с кухни. Лера тут же бросилась обнимать Вики, причитая о том, как она «волновалась, ужасно волновалась, просто не передать», а Мира, закатив глаза, плюхнулась на кровать и заявила, что «этот павлин Каэль пусть только попробует что-нибудь не то сказать — я ему лично все перья повыщипываю». Элиан, как всегда, осталась стоять у двери, но в её глазах светилась та же теплота, что и у остальных. — Ты как? — спросила она тихо, когда Лера и Мира отвлеклись на перебранку о том, какие именно перья следует выщипывать в первую очередь. — Страшно, — честно ответила Вики. — Но я справлюсь. — Конечно, справишься, — Элиан положила руку ей на плечо. — Ты — Виктория Уокер. Ты справлялась с вещами и похуже. Вики хотела ответить, что не уверена в этом, но Лера уже тащила её к зеркалу, а Мира размахивала расчёской, и началась та особая предпраздничная суета, которая всегда сопровождает сборы на бал. Они помогли ей надеть платье — то самое, белоснежное, расшитое серебром и жемчугом. Лера ахала при каждом крючке, Мира сыпала шутками, а Элиан поправляла складки и шлейф. Когда Вики наконец встала перед зеркалом, она увидела в нём не себя. Она увидела принцессу. Невесту. Символ. — Ты прекрасна, — выдохнула Лера. — Просто… слов нет. — Спасибо, — тихо ответила Вики. В дверь постучали. Вошёл Серафим. Он был в парадном облачении — белый мундир с золотыми эполетами, на поясе церемониальный меч, крылья сияют так, что больно смотреть. Он был великолепен. Но глаза — те самые голубые глаза, которые Вики унаследовала от матери, — смотрели на неё с тревогой. — Девочки, оставьте нас, — сказал он. Подруги вышли. Серафим подошёл к Вики, взял её за руки и долго смотрел в глаза. — Ты помнишь наш план? — спросил он. — Я попрошу отсрочку. Скажу, что война ещё не закончена, и я не могу думать о свадьбе, пока наши воины гибнут на фронте. — Хорошо. — Он помолчал. — Я знаю, что тебе страшно. Но я рядом. Что бы ни случилось сегодня, помни: я твой отец. Я люблю тебя. И я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Вики обняла его, прижалась щекой к его мундиру, пахнущему металлом и травами — запахом, который она знала с детства. — Спасибо, папа, — прошептала она. — Я люблю тебя. — И я тебя, доченька. — Он поцеловал её в лоб. — А теперь иди. Гости ждут. И запомни: что бы ни случилось — ты моя дочь. Никто и ничто этого не изменит. Она не знала тогда, что эти слова окажутся пророческими. И что он сам не сможет сдержать обещание, которое дал ей в это утро. Коридор, ведущий из западной башни к главной лестнице, был пуст — слуги уже разбежались по своим постам, гости собирались в бальном зале. Вики шла одна, придерживая шлейф, и её шаги гулко отдавались от мраморных стен. Она поравнялась с поворотом в крыло Арианы — и замерла. Сестра стояла в дверях своей комнаты. И выглядела она совершенно иначе, чем обычно. На Ариане было платье, которого Вики никогда раньше не видела: тёмно-бордовое, почти чёрное, с серебряной вышивкой по корсажу — змеи, обвивающие цветы. Слишком роскошное для сестры, которая обычно одевалась в серое и скромное. Слишком вызывающее. Волосы Арианы, обычно собранные в тугой, невзрачный пучок, были распущены и волнами спадали на плечи. На шее — ожерелье из чёрного жемчуга. На запястьях — браслеты. И улыбка. Та самая — язвительная, торжествующая, полная яда. — С днём рождения, сестрёнка, — произнесла Ариана, и её голос был сладким, как отравленный мёд. — Надеюсь, тебе сегодняшний вечер очень понравится. Он будет… незабываемым. Вики почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Спасибо, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты сегодня странно одета. И странно говоришь. — Разве? — Ариана улыбнулась ещё шире. — Может быть. А может, я просто рада за тебя. За твою… победу. Она рассмеялась — коротко, резко, — развернулась и исчезла в своей комнате, захлопнув дверь. Вики осталась стоять в коридоре, и сердце её колотилось где-то в горле. Что это было? Почему Ариана, которая всегда ненавидела её, вдруг поздравляет с днём рождения? Почему она так… довольна? Она не знала ответа. Но чувствовала: что-то надвигается. Что-то страшное. Бальный зал сиял. Вики замерла на верхней ступени главной лестницы, и на мгновение у неё перехватило дыхание. Замок преобразился до неузнаваемости. Огромный зал, способный вместить пять сотен гостей, был украшен с такой роскошью, какой Эмпирей не видел со времён коронации самого Серафима. Тысячи магических светильников парили под потолком, переливаясь всеми оттенками золота и серебра. Гирлянды из живых райских лилий оплетали колонны, источая тонкий, пьянящий аромат. Вдоль стен стояли столы, ломящиеся от яств: запечённые фазаны с золотистой корочкой, горы экзотических фруктов, сверкающих, словно драгоценности, многоярусные торты, украшенные сахарными цветами, фонтаны искрящегося нектара. В центре зала был оставлен просторный круг для танцев, а на возвышении, под балдахином из небесного шёлка, располагался помост для музыкантов. Оркестр уже настраивал инструменты, и звуки арф и скрипок сливались в волшебную, предвкушающую мелодию. Но главным украшением зала были гости. Весь цвет Рая собрался здесь. Херувимы в тёмно-синих мантиях, расшитых звёздами, вели неспешные беседы с Господствами в серебристых одеяниях. Архангелы в парадных мундирах, увешанные орденами и знаками отличия, обсуждали последние новости с фронта. Престолы в пурпурных плащах, с золотыми цепями на груди, восседали на почётных местах. И над всеми, на центральном возвышении, стоял трон Серафима — пока пустой, но уже окружённый почтительным вниманием. Зал гудел сотнями голосов, звенел бокалами, искрился драгоценностями. Это был пир, достойный победителей. Пир во время чумы. И когда Вики начала спускаться по лестнице, зал замер. Тишина наступила мгновенно — такая глубокая, что было слышно, как потрескивают свечи в канделябрах. Сотни лиц повернулись к ней. Сотни глаз устремились на неё — восхищённые, завистливые, оценивающие. Её белоснежное платье сияло в свете магических светильников, серебряные нити на шлейфе переливались, как лунная дорожка, жемчуг на лифе мерцал мягким, благородным блеском. Крылья — серебристо-белые, с лёгким розоватым отливом на концах маховых перьев — были слегка расправлены, и каждое перо, казалось, светилось изнутри. Золотые волосы, уложенные в сложную причёску с вплетёнными в неё серебряными звёздами, сияли, как расплавленный металл. Она была прекрасна. Она была воплощением всего, что ангелы считали идеалом. — Виктория Уокер! — провозгласил церемониймейстер, и его голос разнёсся по залу. — Наследница дома Уокеров, дочь Серафима, свет Рая и надежда нашего народа! По залу пробежал восхищённый гул. Кто-то зааплодировал — сначала робко, потом всё громче, и вот уже весь зал гремел аплодисментами. Вики шла сквозь этот гул, высоко подняв голову и улыбаясь той самой улыбкой, которую она тренировала перед зеркалом годами. Улыбкой принцессы. Она видела отца — он стоял у трона, гордый, сияющий, и в его глазах блестели слёзы. Видела Каэля — он стоял в первом ряду, в белом парадном мундире, с золотыми эполетами, и смотрел на неё так, словно уже видел своей женой. Видела Фаэтона, который лоснился от самодовольства. Видела Малахию, который, против обыкновения, не кривился, а задумчиво поглаживал бороду. Видела Ариану — та стояла у одной из колонн, в своём тёмно-бордовом платье, и её глаза горели тем самым странным, пугающим огнём. — Друзья мои! — голос Серафима разнёсся по залу, перекрывая шум. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы отпраздновать день рождения моей дочери, Виктории. Двадцать четыре года назад Шеффа даровала мне величайшее сокровище. И каждый день с тех пор я благодарю Небеса за это чудо. Он поднял кубок. Зал поднял кубки вместе с ним. — За Викторию! За её здоровье, за её счастье, за её будущее! — За Викторию! — прогремели сотни голосов, и Вики почувствовала, как к горлу подступает ком. Она улыбалась и кивала, принимая поздравления, но внутри неё всё сжималось от напряжения. Она искала взглядом Марту, но старой служанки нигде не было. И Дино не было. Единственный человек, ради которого она хотела бы сегодня быть здесь, был где-то далеко, на восточном фронте, и от него по-прежнему не было вестей. Музыканты заиграли, и начались танцы. Вики танцевала с отцом — первый танец, как того требовала традиция. Он вёл её легко, несмотря на свои габариты, и на мгновение она забыла обо всех тревогах, чувствуя себя маленькой девочкой, которую папа кружит по залу. — Я горжусь тобой, — тихо сказал он. — Я знаю, папа. Потом были танцы с советниками, с Захариилом, который неуклюже топтался, но старался изо всех сил, с какими-то Господствами, чьих имён она не запомнила, с молодыми Архангелами, которые краснели и заикались. Каэль ждал своей очереди, и Вики знала, что он намерен сделать. Он не сводил с неё глаз весь вечер, и его взгляд был наполнен той собственнической уверенностью, которая так бесила её. Наконец, когда оркестр взял паузу, Каэль вышел в центр зала. Тишина наступила без всякого объявления — все знали, что сейчас произойдёт. Все ждали этого момента. Каэль, в своём белоснежном мундире, с золотыми крыльями, сияющими в свете светильников, опустился на одно колено перед Вики. — Виктория Уокер, — его голос разнёсся под сводами зала. — Я ждал этого дня три недели. Три недели, которые показались мне вечностью. Ты знаешь, что я люблю тебя. Ты знаешь, что я доказал свою преданность на поле боя. Сегодня, в твой день рождения, перед всем Советом, перед всем Раем, я прошу твоей руки. Скажи «да» — и я клянусь, что сделаю тебя счастливейшей из женщин. Он протянул ей кольцо — то самое, с огромным бриллиантом чистейшей воды, которое она уже видела три недели назад. Зал затаил дыхание. Сотни глаз устремились на неё. Серафим смотрел с тревогой. Фаэтон — с торжеством. Ариана — с тем самым странным, пугающим блеском. Вики открыла рот, чтобы произнести заготовленную речь об отсрочке. Она уже набрала в грудь воздуха, уже сложила слова на языке… И в этот момент вперёд вышла Ариана. — Подожди, Каэль, — её голос, звонкий и резкий, разрезал тишину, как нож. — Прежде чем ты наденешь это кольцо на палец моей сестры, я думаю, всем присутствующим будет интересно узнать кое-что о ней. Кое-что, что она скрывала всю свою жизнь. По залу пробежал ропот. Серафим нахмурился. Каэль поднялся с колена, и его лицо выражало недоумение. — Ариана, — начал Серафим, — сейчас не время для… — О, это самое подходящее время, отец! — Ариана улыбнулась, и улыбка эта была холодной, как лезвие клинка. — Ты двадцать три года растил дочь, не зная, кто она на самом деле. Ты двадцать три года верил в ложь. И сегодня я покажу тебе правду. Вики почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Она не понимала, что происходит, но внутри у неё всё похолодело. Кулон на груди — тёплый, почти горячий — казалось, пульсировал в такт с её сердцем. Ариана вынула из складок платья стопку бумаг и подняла их над головой. — У меня в руках, — объявила она громко, — письмо, написанное Ребеккой Уокер, покойной женой Серафима, за несколько часов до её смерти. Письмо, адресованное служанке Марте, которая хранила эту тайну двадцать три года. И в этом письме, — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — Ребекка признаётся, что Виктория не является дочерью Серафима. Зал ахнул. — Что за бред! — прогремел Серафим, делая шаг вперёд. — Ариана, если это какая-то глупая шутка… — Это не шутка, отец! — Ариана повернулась к нему, и в её глазах было торжество. — Вот, слушайте все! Я зачитаю. Она развернула письмо и начала читать. — «Моя дорогая Марта. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Я прошу тебя сохранить эту тайну до тех пор, пока не придёт время. Ребёнок, которого я родила, — не от Серафима. Его отец — демон, Абаддон, правая рука Сатаны. Мы полюбили друг друга, когда это было невозможно, когда это было смертельно опасно. И когда он погиб, я поклялась, что наш ребёнок выживет». Зал замер. Тишина была такой глубокой, что слышно было, как падает перо. — «Я вышла замуж за Серафима, чтобы спасти её, — продолжала Ариана, и каждое её слово падало в тишину, как камень в воду. — Я люблю его как друга, как отца для моего ребёнка, но правду он никогда не должен узнать. Я наложила на неё заклинание сокрытия. Пусть её крылья будут серебристо-белыми, как у истинной наследницы. Пусть все думают, что она чиста. Но в ней течёт кровь тьмы. И однажды эта кровь может проснуться». — Это ложь! — крикнула Вики. Её голос сорвался на фальцет. — Это подделка! Отец, не верь ей! Это какая-то фальшивка, она сама это написала! — О, нет, сестрёнка, — Ариана улыбнулась. — Это подлинник. И чтобы ты не сомневался, отец, у меня есть ещё кое-что. Она вынула из складок платья второй лист — копию портрета Абаддона — и подняла его над головой. — Узнаёшь кого-нибудь? — спросила она, обращаясь к залу. — Это Абаддон. Правая рука Сатаны. Демон, убитый больше двадцати лет назад. И это — отец Виктории Уокер. Зал взорвался криками. Кто-то вскочил с мест, кто-то попятился, кто-то закричал. Малахия, бледный как смерть, схватился за сердце. Фаэтон, который только что сиял от торжества, теперь смотрел на Вики с отвращением. Каэль стоял, словно громом поражённый, и его лицо искажалось — удивление сменялось неверием, неверие — ужасом, ужас — отвращением. — Это невозможно… — прошептал Серафим. Его лицо было бледным, как воск. Он смотрел на Вики, и в его глазах боролись любовь и шок. — Ребекка… Ребекка не могла… — Могла, отец! — Ариана шагнула к нему. — Она обманула тебя! Она вышла за тебя, чтобы спасти своего ублюдка! А ты двадцать три года растил дочь демона! — Я не дочь демона! — закричала Вики. Слёзы текли по её щекам, она дрожала всем телом. — Это неправда! Папа, пожалуйста, не верь ей! Но Ариана не закончила. Она вынула из складок платья маленький флакон — тёмно-красную жидкость, которая пульсировала серебристыми искрами. — Хотите доказательств? — она обвела зал взглядом. — Смотрите! Одним движением она швырнула флакон под ноги Вики. Стекло разбилось, жидкость брызнула во все стороны, и облако красноватого дыма окутало Вики. Она закашлялась, попыталась отступить, но дым уже проник в её лёгкие, уже коснулся её кожи, уже начал свою работу. И тогда это случилось. Сначала она почувствовала жжение в крыльях. Лёгкое, как покалывание, но оно быстро усиливалось, превращаясь в настоящую боль. Вики вскрикнула и обернулась через плечо, пытаясь понять, что происходит. И увидела. Её крылья менялись. Серебристо-белые перья, которыми она так гордилась, начали темнеть. Сначала с кончиков, потом всё глубже, всё быстрее. Белый цвет уходил, как вода в песок, а на его месте проступал другой — рыжий, огненный, цвета адского пламени. Каждое перо словно загоралось изнутри, наливаясь тёмным, пульсирующим светом. Это было похоже на закат — тот самый закат, который её мать, Ребекка, так любила. Закат над Пограничьем, где когда-то встретились ангел и демон. Зал ахнул. Раздались крики ужаса. Кто-то завопил: «Сумеречная!», кто-то попятился, опрокидывая столы, кто-то вскочил и бросился к выходу. Малахия, который пережил сотни битв и не боялся ни демонов, ни смерти, отшатнулся с выражением священного ужаса на лице. Фаэтон выронил кубок, и нектар расплескался по его пурпурному плащу. Каэль смотрел на неё — и на его лице, которое только что сияло любовью, теперь было отвращение. Самое настоящее, чистое, незамутнённое отвращение. — Это… это невозможно… — прошептал он, отступая на шаг. — Ты… ты… Вики стояла в центре зала, окружённая разбитым стеклом и красноватым дымом, и смотрела на свои крылья. Они были прекрасны. Рыжие, с золотистыми и алыми переливами, с чёрными кончиками маховых перьев, они сияли, как живое пламя. Но для ангелов в этом зале они были не прекрасны. Они были ужасны. Они были знаком. Знаком того, чего не должно существовать. Знаком сумеречной крови. — Сумеречная… — пронеслось по залу. — Она сумеречная… — Этого не может быть, — проговорил один из старейших советников, Херувим Элиэзер, поднимаясь со своего места. Его голос дрожал. — Сумеречные были истреблены. Их кровь была уничтожена. Как… как это возможно? — Её мать, — прошептала Госпожа Целестия, прижимая руки к груди. — Ребекка. Она была Серафимом. Она не могла… — Она могла, — перебила Ариана, и её голос звенел торжеством. — Она полюбила демона и родила от него ребёнка. А потом наложила заклинание, чтобы скрыть правду. Вот так, отец. Твоя идеальная дочь — полукровка. Дочь твоего врага. Серафим стоял как изваяние. Его лицо было бледным, как мрамор, а в глазах — та боль, которую Вики никогда не видела раньше. Он смотрел на неё — на её рыжие крылья, на её лицо, залитое слезами, — и молчал. — Папа… — прошептала Вики. — Папа, пожалуйста… Я не знала… Я ничего не знала… Он не ответил. Он просто смотрел. А потом медленно опустился на трон и закрыл лицо руками. — Серафим Уокер, — Малахия поднялся, и его голос, хоть и дрожащий, обрёл ту особую стальную твёрдость, которая появляется в моменты кризиса. — Вы слышали обвинение. Вы видели доказательства. Что вы скажете? Серафим поднял голову. Его глаза были красными, но сухими. Он посмотрел на Вики, и в этом взгляде было всё: любовь, боль, предательство, ужас, неверие. Он открыл рот, но слова давались ему с трудом. — Виктория… — начал он, и голос его сорвался. — Ты… ты не моя дочь? Вики рухнула на колени. Слёзы катились по её щекам, она протянула к нему руки, но расстояние между ними вдруг стало непреодолимым. — Я твоя дочь! — закричала она. — Папа, я твоя дочь! Ты вырастил меня, ты воспитал меня, ты любил меня! Какая разница, кто был моим отцом по крови? Я твоя дочь! Пожалуйста! — Она — сумеречная, — перебил Малахия. — По законам Рая, сумеречные подлежат уничтожению. Их кровь — проклятие. Их существование — угроза. — Нет! — закричала Вики. — Я не угроза! Я никогда никому не причинила зла! — Это правда, — раздался вдруг голос. Все обернулись. В дверях зала стояла Марта. Её лицо было мокрым от слёз, но она держалась прямо. Она медленно прошла сквозь расступившуюся толпу и встала рядом с Вики. — Госпожа Виктория не знала, — сказала она. — Клянусь Шеффой, она не знала. Я хранила эту тайну двадцать три года, я поклялась Ребекке на смертном одре. Виктория ни в чём не виновата. — Ты признаёшь, что знала? — Малахия прищурился. — И молчала? — Я молчала, чтобы защитить её! — Марта подняла голову, и в её глазах горел вызов. — Она ребёнок! Не важно, кто её отец. Она выросла ангелом. Она помогала раненым, она спасала жизни, она служила Раю. Она достойнее многих из вас, кто сейчас готов бросить в неё камень! — Довольно! — прогремел Малахия. — Стражники, взять её! Гвардейцы, стоявшие у дверей, двинулись к Вики. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Она смотрела на отца — на единственного человека, который мог её спасти. — Папа… — прошептала она. — Пожалуйста… Серафим поднялся с трона. Он сделал шаг к ней, и на мгновение в его глазах мелькнула надежда. Но потом Малахия положил руку ему на плечо, и он остановился. — Закон есть закон, Серафим, — тихо сказал Малахия. — Если вы вмешаетесь, Совет будет вынужден отстранить вас. Вы потеряете всё. А она всё равно будет осуждена. Серафим смотрел на Вики. Она видела, как внутри него борются любовь и долг. Двадцать три года он воспитывал её как родную дочь. Двадцать три года он гордился ею, защищал её, любил её. И теперь он узнал, что всё это было ложью. Что его жена обманула его. Что его дочь — не его дочь. Что в её жилах течёт кровь его врагов. — Виктория Уокер, — сказал он, и его голос был пустым, почти механическим. — Ты обвиняешься в сокрытии демонической крови. Ты больше не моя дочь. — Нет! — крик вырвался из груди Вики. — Папа, нет! Пожалуйста! Но стражники уже схватили её. Они заломили ей руки за спину, и Вики почувствовала, как на запястьях сомкнулись холодные металлические браслеты — не простые, а магические, пульсирующие сдерживающей энергией. Эти оковы были созданы, чтобы подавлять магию. Вики почувствовала, как её сила — та самая, которую она использовала для исцеления, — угасает, блокируется, исчезает. Она попыталась призвать свет, но ничего не вышло. Впервые в жизни она была полностью, абсолютно беспомощна. А потом они связали её крылья. Это была самая страшная часть. Грубые кожаные ремни обхватили её рыжие перья, притянули крылья к спине, лишая её возможности лететь. Вики закричала — не от боли, а от ужаса. Крылья — это свобода. Связанные крылья — это смерть при жизни. Она попыталась вырваться, расправить перья, взлететь, но ремни держали крепко. Стражники потащили её к выходу. — Пустите! — она билась в их руках, слёзы текли по её лицу. — Папа! Папа, пожалуйста! Серафим стоял, отвернувшись. Его плечи дрожали. Каэль смотрел на неё, и в его глазах было только отвращение. Он ничего не сказал. Он просто отступил, давая стражникам пройти. Фаэтон подошёл к нему и положил руку на плечо. — Ты легко отделался, сын мой. Представь, если бы ты женился на этой… — Замолчи, отец, — резко ответил Каэль. — Просто замолчи. Ариана стояла у колонны и улыбалась. Она смотрела, как её сестру волокут по мраморному полу, как её рыжие крылья, связанные ремнями, бессильно трепещут, как её слёзы капают на белоснежное платье. И она наслаждалась каждым мгновением. Свершилось. Она сделала это. Виктория Уокер пала. Темница находилась в подземельях Цитадели. Вики никогда не видела этого места — да и не должна была. Сюда попадали только преступники, и то лишь самые опасные. Камера была маленькой, холодной, высеченной прямо в скале. Единственное окно — узкая прорезь под потолком, через которую не пробивался свет. Вместо двери — решётка из магически укреплённого железа. Пол — голый камень. Ни кровати, ни стула, ничего. Только сырость и тьма. Стражники втолкнули её в камеру. Она упала на колени, больно ударившись о каменный пол, и решётка за ней с лязгом захлопнулась. Магические оковы на запястьях пульсировали, подавляя её силу. Крылья, связанные ремнями, бессильно висели за спиной, причиняя тупую, ноющую боль. — Сиди тихо, сумеречная, — бросил один из стражников. — Суд Совета будет завтра. Если повезёт, казнят быстро. Они ушли. Их шаги стихли в коридоре, и наступила тишина. Такая глубокая, такая абсолютная, что Вики слышала только стук собственного сердца. Она осталась одна. Она сидела на холодном полу, прижавшись спиной к стене, и смотрела в темноту. Её белоснежное платье было порвано и испачкано. Причёска растрепалась, серебряные звёзды выпали из волос и валялись на полу. Рыжие крылья — её проклятие, её истинная сущность — были связаны за спиной. Она больше не была принцессой. Она была преступницей. И тогда она заплакала. Не так, как плакала раньше — сдержанно, украдкой. Нет, это был плач навзрыд, сотрясающий всё тело, вырывающийся из самой глубины души. Она плакала о матери, которая умерла, чтобы скрыть правду. О Марте, которая хранила эту тайну двадцать три года и теперь, возможно, тоже будет наказана. Об отце, который отрёкся от неё. О Дино, который был где-то далеко и даже не знал, что с ней случилось. О себе — о той Вики, которая ещё вчера была наследницей, принцессой, надеждой Рая, а сегодня стала изгоем. Всё, во что она верила, оказалось ложью. Вся её жизнь была иллюзией. Она не была дочерью Серафима. Она не была чистокровным ангелом. Она была полукровкой. Дочерью демона. Сумеречной. Она вспомнила портрет, который нарисовала тогда ночью. То лицо — грубые черты, тёмные волосы, глаза, полные нежности. Это был её отец. Настоящий отец. Абаддон. Демон. Правая рука Сатаны. Человек, которого она никогда не знала, но чья кровь текла в её жилах. Человек, из-за которого её мать умерла. Из-за которого её жизнь была разрушена. Она запустила руку за ворот платья и вытащила кулон — тот самый, чёрный, с тёмно-красным камнем. Он был горячим. Не просто тёплым — обжигающе горячим, словно внутри него горело пламя. Она сжала его в ладони, и от этого тепла почему-то стало немного легче. Словно кто-то — где-то далеко, в темноте, — держал её за руку. — Мама, — прошептала она в пустоту. — Почему ты не сказала мне? Почему ты не рассказала отцу? Почему ты оставила меня одну с этой правдой? Тишина была ей ответом. Она сидела в темноте, сжимая кулон в ладони, и плакала. Плакала о том, что потеряла всё. О том, что никогда не сможет вернуть. О том, что завтра её, возможно, казнят. В коридоре раздались шаги — тяжёлые, размеренные. Стража. Двое. Они встали по обе стороны от решётки, и Вики услышала, как один из них зевнул. — Говорят, она дочь самого Абаддона, — сказал он. — Того, что был правой рукой Сатаны. — Слышал, — ответил второй. — Красивая была, пока крылья не поменялись. Теперь — смотреть страшно. — Сумеречных надо истреблять. Им нельзя позволять жить. Они — знак беды. — Знаю. Завтра Совет решит. Скорее всего, казнь. Вики закрыла глаза. Она не хотела слышать, но слышала каждое слово. Казнь. Завтра её, возможно, казнят. Убьют. Уничтожат. И никто не спасёт. Дино далеко, и он даже не знает. Отец отрёкся. Марта бессильна. Ариана празднует победу. У неё нет никого. Она сжала кулон сильнее, и ей показалось, что тепло внутри него пульсирует в такт с её сердцем. Словно камень был живым. Словно он хотел что-то сказать ей, но не мог. Или не сейчас. — Завтра, — прошептала она. — Завтра всё решится. Она не знала, что завтра принесёт ей не смерть. Она не знала, что у Марты есть план. Она не знала, что где-то далеко, за багровым горизонтом, тот, чьё имя она пока не слышала, уже ищет её. Что судьба, которая казалась ей концом, была лишь началом. Началом чего-то гораздо большего, чем она могла себе представить. Но пока она сидела в темноте, плакала и сжимала в ладони горячий кулон. И тьма вокруг неё была такой же глубокой, как та, что спала внутри.