СУМЕРЕЧНАЯ КРОВЬ: Наследие Ада

«И будет в тот день: остаток Израиля и спасшиеся из дома Иакова не будут более полагаться на того, кто поразил их; но возложат упование на Господа, Святого Израилева, чистосердечно».

— Исаия, 10:20

Ночь в темнице тянулась бесконечно. Время здесь измерялось не часами, а ударами сердца — глухими, тяжёлыми, отдающимися в висках. Вики потеряла счёт этим ударам. Она сидела на холодном каменном полу, привалившись спиной к стене, и смотрела в темноту. Глаза давно привыкли к мраку, но разглядывать здесь было нечего: голые стены, пропитанные сыростью и плесенью, ржавая решётка, узкая прорезь под потолком, через которую не проникал ни луч света. Только тьма. И холод. Такой холод, какого она никогда не знала в Раю. Её белое платье — то самое, расшитое жемчугом и серебряными звёздами, подвенечное платье принцессы — превратилось в грязную, порванную тряпку. Она сидела на этом платье, поджав под себя ноги, чтобы хоть немного сохранить тепло, и дрожала. Дрожала от холода, от страха, от боли, которая всё ещё пульсировала в связанных крыльях. Магические оковы на запястьях жгли кожу ледяным огнём, подавляя ту силу, что раньше была частью её самой. Она попыталась призвать свет — хотя бы крошечную искру, чтобы согреться, — но ничего не вышло. Оковы держали крепко. Крылья, связанные грубыми кожаными ремнями, ныли тупой, непрекращающейся болью. Она чувствовала каждое перо, прижатое к спине, каждый мускул, который не мог расправиться. Это было хуже любой физической боли. Крылья — это свобода. Связанные крылья — это хуже смерти. Но самым страшным было не это. Самым страшным было то, что крутилось в голове — бесконечным, изматывающим вихрем. Правда. Та самая правда, которую Марта скрывала двадцать три года и которую Ариана обрушила на неё, как удар меча. Её настоящий отец — демон. Абаддон. Она — сумеречная. Полукровка. Всё, чем она была, всё, во что она верила, — ложь. Она не дочь Серафима. Она не наследница. Она — ошибка. Мерзость. Вики закрыла глаза, и перед ней снова всплыли картины вчерашнего бала. Лицо отца — побелевшее, застывшее, чужое. Лицо Каэля — искажённое отвращением. Лицо Арианы — сияющее торжеством. И её собственные крылья — рыжие, огненные, чужие. Она вспомнила, как пыталась взлететь, как билась в руках стражников, как кричала, зовя отца, — и как он отвернулся. Вспомнила — и новая волна рыданий подкатила к горлу. Но слёз больше не было. Она выплакала их все за эту ночь. Осталась только сухая, выжигающая изнутри боль, которая пульсировала где-то глубоко, под сердцем. И единственное, что согревало её в этой ледяной тьме, — кулон. Маленький чёрный кулон с тёмно-красным камнем, который дала ей Марта. Он был горячим. Обжигающе горячим. И это тепло, казалось, проникало сквозь кожу, сквозь кости, достигая самой души. Она сжимала его в ладони, как последнюю ниточку, связывающую её с жизнью, и шептала в темноту: «Мама… мама…». Она не знала, сколько времени прошло. Может быть, часы. Может быть, вечность. Но когда за решёткой раздались шаги, она вздрогнула и подняла голову. Шаги были лёгкими, почти танцующими. Совсем не такими, как тяжёлая поступь стражников. Вики замерла, вглядываясь в темноту коридора, и когда из мрака проступили фигуры, сердце её оборвалось. Ариана. Она шла впереди, закутанная в тёмно-бордовый плащ с серебряной каймой. За ней, словно тени, следовали Кира, Ника и Велма. На их лицах играли те самые язвительные, злорадные улыбки, которые Вики видела на лице сестры вчера. Ариана подошла к решётке, остановилась и окинула камеру брезгливым взглядом. Её глаза — серые, холодные, как сталь, — сияли торжеством. — Доброе утро, сестрёнка, — произнесла она, и каждое слово сочилось ядом. — Как тебе твои новые покои? По-моему, очень даже уютно. Вполне подходит для такой, как ты. Кира хихикнула. Ника что-то зашептала Велме, и та улыбнулась — холодно, расчётливо, словно рептилия. Вики не ответила. Она смотрела на сестру, и внутри неё закипала ярость — бессильная, бесполезная, но обжигающая. — Молчишь? — Ариана сделала шаг ближе, и теперь её лицо было совсем рядом с прутьями решётки. — Ну, молчи, молчи. Теперь тебе вообще лучше помалкивать. Знаешь, Совет собирался сегодня утром. — Она выдержала паузу, наслаждаясь моментом. — И знаешь, что они решили? Вики смотрела на неё, чувствуя, как сердце ухает вниз. — Тебя казнят, — сказала Ариана. — Казнят, сестрёнка. На рассвете. Ты — зло, которое надо истребить. Так сказал Малахия. Так сказали все. Даже наш отец… — она выделила слово «отец» с особым, издевательским нажимом, — даже он не стал возражать. Он согласился. Ты больше не его дочь. Ты вообще никто. Мерзость. Ошибка природы. — Ты лжёшь, — прошептала Вики. — Я лгу? — Ариана рассмеялась — звонко, радостно, словно колокольчик. — О, нет, сестрёнка, на этот раз я говорю чистую правду. Можешь спросить у своих стражей, — она кивнула в сторону коридора, где, вероятно, стояли охранники, — если они, конечно, снизойдут до разговора с такой, как ты. Ты приговорена. Суд состоялся без тебя. Твоё присутствие было сочтено… излишним. Кира, стоявшая за спиной Арианы, плюнула сквозь прутья решётки. Слюна попала на подол порванного платья Вики. Ника захихикала. — Вот так, — сказала Ариана. — Теперь ты на своём месте. В грязи. Где тебе самое место. А я… — она поправила плащ, — я теперь единственная наследница дома Уокеров. Законная. Истинная. Без тёмной крови, без демонских отметин. Отец признал меня. Совет признал меня. И Каэль… — она улыбнулась, — Каэль тоже скоро признает меня. Он уже смотрит на меня иначе. Без тебя. — Ты думаешь, он полюбит тебя? — Вики подняла глаза, и в её голосе прорезалась горечь. — Ты думаешь, он когда-нибудь посмотрит на тебя так, как смотрел на меня? Он даже не знает, кто ты. Ты для него — пустое место. Ариана побледнела. На мгновение её лицо исказилось яростью, но она быстро взяла себя в руки. — Зато я жива, — отрезала она. — И я буду жить. А ты — сдохнешь на рассвете. Как и должна. Она развернулась, взметнув полами плаща, и зашагала прочь. Её подруги последовали за ней, но Велма, проходя мимо решётки, бросила в камеру маленький камешек, попавший Вики в плечо. — Прощай, сумеречная, — бросила она через плечо. Их шаги стихли. Вики осталась одна. Она сидела, глядя на пятно слюны на подоле, и чувствовала, как внутри что-то умирает. Не надежда — надежда умерла ещё вчера. Что-то другое. Что-то, что связывало её с этим миром, с этим городом, с этой жизнью. Она поняла: ей нечего терять. У неё больше ничего нет. Ни отца, ни имени, ни будущего. Только это холодное подземелье и обещание казни на рассвете. Она закрыла лицо руками и завыла — глухо, страшно, по-звериному. Сколько времени прошло после ухода Арианы, Вики не знала. Солнце за узкой прорезью под потолком двигалось невидимо, не проникая внутрь, и в камере царил всё тот же полумрак. Она перестала плакать. Силы кончились. Она просто сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Мысли текли вяло, как густая смола. Она думала о Дино. Где он? Жив ли? Знает ли он, что с ней случилось? Если бы он был здесь… если бы он знал… Но его не было. И, наверное, это к лучшему. По крайней мере, он не увидит её такой — униженной, сломанной, связанной. Он не увидит, как её поведут на казнь. Она думала о матери. О Ребекке, которая умерла, чтобы скрыть правду. Которая наложила заклинание сокрытия и отдала жизнь за то, чтобы её дочь могла жить. И вот — всё напрасно. Заклинание разрушено. Тайна раскрыта. Жизнь, которую Ребекка купила ценой своей смерти, будет отнята. Вики сжала кулон на груди, и ей показалось, что камень пульсирует в ответ. Словно сердце. Словно кто-то далеко-далеко чувствовал её боль. Она думала об отце. О Серафиме. О человеке, которого она называла папой, который носил её на руках, который учил её летать, который говорил: «Ты моя победа». Он согласился на казнь. Он отрёкся от неё. Он сказал: «Ты больше не моя дочь». И от этого было больнее всего. Больнее, чем от всего остального. Время шло. Тени в камере сгущались, потом чуть светлели — значит, снаружи был день. Потом снова темнели. Вики не ела и не пила с прошлого вечера, но не чувствовала голода. Только жажду — сухую, царапающую горло. И холод. Холод не отпускал ни на минуту. В какой-то момент ей показалось, что она слышит шаги. Тяжёлые, медленные, совсем не такие, как у Арианы. Она подняла голову. Свет факела в коридоре колебался, и в этом свете возникла фигура — высокая, широкоплечая, с золотыми крыльями, которые сейчас были тусклыми и бессильно опущенными. Отец. Серафим подошёл к решётке и остановился. Он был в том же парадном мундире, что и на балу, но теперь тот выглядел мятым, словно Серафим спал в нём или вовсе не ложился. Лицо его, всегда полное силы и решимости, было серым, осунувшимся. Под глазами залегли глубокие тени. Он смотрел на Вики — и в его взгляде была такая боль, что у неё перехватило дыхание. — Папа… — прошептала она, и голос её сорвался. Он вздрогнул от этого слова. Вздрогнул так, словно она ударила его. Он долго молчал, просто стоял и смотрел, а потом произнёс: — Я не знал. Я не знал, что ты… что она… — он запнулся. — Я любил её. Я любил тебя. Я отдал вам всё. — Я тоже любила тебя, — сказала Вики. — Ты был моим отцом. Ты всегда был моим отцом. Я не знала, папа. Клянусь, я не знала. — Я верю, — тихо ответил он. — Я верю, что ты не знала. Но это ничего не меняет. — Он помолчал. — Я всегда чувствовал… что в тебе есть что-то, чего нет во мне. Что-то другое. Ты была так похожа на Ребекку — и так непохожа. Я думал, это просто… ты. Просто твой характер. Твой талант. Твой дар. Я не знал, что это — кровь. Его кровь. Вики попыталась подняться, но ноги не слушались. Она подползла к решётке на коленях и вцепилась в прутья. — Папа, пожалуйста. Я не хочу умирать. Я не чудовище. Я никому не причинила зла. Ты же знаешь меня. Ты вырастил меня. Ты учил меня добру. Неужели всё это ничего не значит? Серафим закрыл глаза. Его лицо исказилось мукой. Вики видела, как он борется с собой — как внутри него сталкиваются любовь и долг, чувство и закон. Но когда он открыл глаза, они были холодны. Холодны и пусты. — Я пришёл сообщить тебе, — сказал он, и голос его звучал механически, словно он зачитывал приговор по бумаге, — что Совет вынес решение. Ты признана виновной в сокрытии демонической крови. Как сумеречная, ты представляешь угрозу для Рая. Приговор — смерть. Казнь состоится завтра на рассвете. — Папа… — прошептала она. — Не называй меня так! — выкрикнул он, но тут же осёкся и понизил голос. — Не называй меня так. Я не… я не могу. — Он сделал шаг назад. — Я воспитывал тебя двадцать три года. Я любил тебя больше жизни. Но всё это было ложью. И сейчас я должен думать о Рае. О законе. О своём долге. Ты — зло, которое необходимо истребить. Так сказал Совет. И я… я не могу идти против них. Не в этот раз. — Но ты же знаешь, что это не так, — слёзы снова хлынули из глаз Вики. — Ты знаешь меня! Ты знаешь, что я не зло! Ты сам сказал мне: «Что бы ни случилось, ты моя дочь». Ты обещал мне! — Я ошибался, — ответил он, и в его голосе была такая бесконечная усталость, что Вики замерла. — Я ошибался. Прощай, Виктория. Да хранит тебя Шеффа. Потому что я… я не могу. Он развернулся и пошёл прочь. Его золотые крылья волочились по полу, как плети. Вики смотрела ему вслед, и с каждым его шагом внутри неё что-то рвалось. — Папа! — закричала она. — Папа, пожалуйста! Не уходи! Я не хочу умирать! Папа! Но он не обернулся. Его фигура исчезла в темноте коридора, и Вики осталась одна. Она рухнула лицом в грязный пол и зарыдала так, как не рыдала никогда в жизни. Она кричала, била кулаками по камню, сдирая кожу с костяшек, пока боль не стала невыносимой, а голос не сорвался в хрип. Потом, обессилев, она затихла. Сил не осталось ни на что. Даже на отчаяние. Время снова потеряло ход. Может быть, прошёл час. Может быть, несколько. За прорезью под потолком совсем стемнело. Наступила ночь. Последняя ночь. Вики лежала на полу, свернувшись клубком, и смотрела в темноту. Мыслей больше не было. Только пустота. Она почти желала, чтобы рассвет наступил быстрее. Чтобы всё закончилось. Чтобы больше не было боли. И в этот момент она услышала шаги. Сначала ей показалось, что это галлюцинация. Но шаги становились громче, ближе, и вскоре перед решёткой возникла фигура — маленькая, сгорбленная, с прозрачными, почти невидимыми в темноте крыльями. Марта. — Госпожа, — прошептала она. — Госпожа Виктория, вставайте. У нас мало времени. Вики подняла голову, не веря своим глазам. — Марта? Что… как ты здесь? Где стража? — Я подкупила их, — торопливо зашептала Марта, возясь с замком решётки. — Отдала все сбережения, что копила двести лет. Они будут отсутствовать ровно до тех пор, пока кто-нибудь не хватится. Но времени очень мало. Надо бежать. Сейчас. Замок щёлкнул. Решётка отворилась. Марта влетела в камеру и опустилась на колени перед Вики, хватая её за руки. — Вставайте, дитя! Прошу вас! — Зачем? — голос Вики был пустым. — Меня казнят на рассвете. Отец согласился. Всё кончено. — Ничего не кончено! — Марта сжала её лицо ладонями, заставляя смотреть в глаза. — Пока вы живы, ничего не кончено! Я поклялась Ребекке, что сохраню вам жизнь. И я это сделаю. Даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни. Вики посмотрела в её глаза — те самые карие, острые, которые она знала с детства, — и увидела в них такую решимость, такую отчаянную, бесстрашную любовь, что внутри у неё что-то дрогнуло. Она медленно, с трудом поднялась на ноги. Оковы на запястьях звякнули. — Я не могу колдовать, — сказала она. — Оковы блокируют магию. И крылья связаны. Я беспомощна. — Я знаю, — ответила Марта, уже вытаскивая её из камеры. — Я пыталась снять оковы, но моя магия слишком слаба. Это высокая магия, не для таких, как я. И ремни на крыльях… их тоже не развязать без ключа, а ключ у начальника стражи. Нам придётся бежать так. Пойдёмте. Я выведу вас через старые потайные ходы, которыми пользовались ещё до постройки нового дворца. О них мало кто знает. Она потянула Вики за руку, и они двинулись по тёмному коридору. Вики едва переставляла ноги, но Марта тащила её, не давая упасть. Они свернули в узкий проход, скрытый за старой гобеленовой занавесью, потом — в другой, ещё уже, где стены были шершавыми и пахли плесенью. Марта ориентировалась в темноте, как летучая мышь: ни разу не споткнулась, ни разу не замешкалась. — Куда мы идём? — спросила Вики. — За город. Там, у старых ворот, я оставила кое-что для вас. — Марта на мгновение остановилась и заглянула ей в лицо. — У меня есть двоюродная сестра, Элис. Она живёт в Пограничье, в маленьком домике на отшибе. Она поможет вам укрыться. Это далеко, но другого пути нет. Я дам вам компас, он укажет направление. Только никуда не сворачивайте. — А ты? — Я останусь здесь. — Марта снова потянула её вперёд. — Мне нельзя идти с вами. Меня будут искать. Я постараюсь задержать погоню, запутать следы. Главное — чтобы вы успели уйти как можно дальше. Они выбрались из потайного хода в каком-то заброшенном сарае на окраине Эмпирея. За стенами сарая шумел ветер. Вики увидела свет луны, пробивающийся сквозь щели, и впервые за долгое время вдохнула свежий воздух. Там, снаружи, стоял дракон. Не огромный, как те, о которых рассказывали легенды, — небольшой, с тёмно-синей чешуёй, переливающейся в лунном свете. Он был осёдлан и, казалось, ждал. — Это Азур, — сказала Марта. — Он старый друг. Он довезёт вас до границы. Не бойтесь его. Вики уставилась на дракона, потом на Марту. — Откуда у тебя дракон? Ты… ты двести лет копила на него? — У каждого свои тайны, дитя, — грустно усмехнулась Марта. — Теперь слушайте меня внимательно. У меня для вас кое-что есть. Она вынула из-под плаща две вещи. Первой была небольшая шкатулка из чёрного дерева — та самая, которую Вики видела на рисунках матери и о которой Марта упоминала. Вторая — сложенный вчетверо лист бумаги, перевязанный выцветшей лентой. — В этой шкатулке — портрет вашего отца, Абаддона. Ваша мать нарисовала его для вас. Чтобы вы знали его лицо. И это письмо, — Марта протянула ей сложенный лист, — Ребекка написала его для вас. Я поклялась не открывать его. Я не знаю, что там. Но она сказала: «Когда Виктория узнает правду, отдай ей это письмо. Она всё поймёт». Теперь, когда правда открылась… — Марта вложила письмо в ладонь Вики. — Прочтите его, когда будете в безопасности. Не сейчас. Сейчас бегите. Вики смотрела на письмо и шкатулку. Слёзы снова текли по её щекам. — Марта… — прошептала она. — Прости меня. Прости за всё. За то, что тебе приходится так рисковать. За то, что тебе, возможно, придётся пострадать из-за меня. — Не говорите так, — Марта обняла её, крепко прижав к себе. — Вы — моя девочка. Моя самая большая радость. Я ни о чём не жалею. Вики обняла её в ответ. Они стояли так несколько мгновений, две фигуры в лунном свете, — старая служанка и падшая принцесса, связанные не кровью, но чем-то гораздо более сильным. — Марта, — Вики отстранилась. — Если Дино вернётся… расскажи ему всё. Пожалуйста. Я хочу, чтобы он знал правду. Скажи ему, что я не хотела никого обманывать. Что я надеюсь… надеюсь, он не отвернётся от меня. Я прошу тебя. — Я скажу ему, — пообещала Марта. — Когда он вернётся, я всё ему расскажу. Обещаю. А теперь — летите. Время. Она помогла Вики взобраться на дракона. Это было непросто — со связанными крыльями и в оковах, но Вики справилась. Азур оказался удивительно спокойным; он только фыркнул и повернул голову, глядя на новую всадницу умными, понимающими глазами. Марта вложила в руку Вики маленький компас — простой, медный, с единственной стрелкой. — Это укажет путь к дому Элис. Не сворачивайте. Как доберётесь — спрячьтесь и не высовывайтесь. Я постараюсь дать знать, когда будет безопасно. — Марта, что будет с тобой? — Со мной? — Марта улыбнулась. — Я прожила двести лет, дитя. Со мной всё будет хорошо. А теперь — прощайте. И помните: что бы ни случилось, ваша мать любила вас. И я люблю вас. Вперёд! Дракон взмыл в воздух. Вики вцепилась в поводья, чувствуя, как ветер бьёт в лицо. Она обернулась — и увидела Марту, стоящую у входа в сарай. Старая женщина подняла руку в прощальном жесте, и в лунном свете её прозрачные крылья казались сотканными из серебра. Потом дракон набрал высоту, и Эмпирей начал удаляться. Город, который она всегда считала домом, превратился в скопление огней далеко внизу. А потом и огни исчезли. Вики летела в ночи, сжимая в одной руке компас, а в другой — горячий кулон. В седельной сумке лежали шкатулка с портретом отца и письмо матери. За спиной связанные крылья бессильно трепетали на ветру. Впереди была тьма. Тьма, которая манила и пугала одновременно. Она не знала, что ждёт её в Пограничье. Не знала, найдёт ли укрытие. Не знала, что станется с Мартой, с Дино, с ней самой. Но она знала одно: она жива. Пока жива. И пока она жива — есть надежда. Азур летел сквозь облака, и ветер уносил прочь запах сырой темницы и вкус слёз. Вики прижала кулон к губам, и ей показалось, что камень в нём забился чаще, словно вторя ритму её сердца. Где-то там, в глубине его, таилась сила. Сила, которую она ещё не понимала, но которая обещала: это не конец. Это только начало.