Розовая камелия

Совершенно недавно, в один из тех будничных дней, что сливаются в серую, неразличимую массу, мне довелось познакомиться с молодым мужчиной. Это произошло в тесном, пропахшем яблоками и воском полднике местного магазина — месте, где случайность порой плетёт узоры более причудливые, чем самый смелый замысел драматурга. Я стояла у прилавка, рассеянно перебирая румяные плоды, когда чья-то неловкость нарушила мою задумчивость. Моё яблоко, выскользнув из пальцев, покатилось по грязному полу. Я уже наклонилась, чтобы поднять его сама — этот жест был для меня привычным символом моего одиночества, — но меня опередила чья-то рука. Подняв глаза, я встретилась взглядом с молодым человеком, который, смутившись от собственной дерзости или, возможно, от моей близости, залился ярким румянцем. — Perdonami, синьорина. Я был неуклюж, как медведь, — произнёс он с мягким, певучим акцентом, от которого самые простые слова обретали мелодичность. Его звали Лоренцо. Он был родом из Италии, и это чувствовалось во всём: в его живой жестикуляции,он говорил руками так же много, как и языком, в блеске тёмных глаз и в копне непослушных чёрных кудрей. На вид ему было не больше девятнадцати или двадцати лет — тот самый хрупкий возраст на изломе между юностью и зрелостью. Он был высок и строен, а его черты лица были чётко очерчены, словно талантливый скульптор решил изваять идеальный образ южной красоты. В его серых глазах плясали озорные искорки, но взгляд был открытым и немного робким. Он так отчаянно извинялся за свою неловкость, что в итоге предложил проводить меня до дома в качестве искупления вины и пригласил на завтрак в кафе. От встреч я отказалась — слишком свежи были воспоминания о других привязанностях и слишком велик был риск впустить в свой упорядоченный мир хаос юности. Но позволить ему просто проводить меня до дома показалось мне невинной и даже приятной затеей. По дороге мы разговорились. Оказалось, что он учится на архитектора и живёт со своей тёткой. Он был мил и наивен, как щенок, и его восхищение моей персоной было столь очевидным, что я лишь снисходительно улыбалась про себя. «Бедный мальчик», — думала я. Он был красив, спору нет, но слишком молод и незрел для чего-то серьёзного. Как спутник жизни он не представлял для меня интереса, но как мимолётное отвлечение... мысль была не лишена приятности. Мы попрощались у моего подъезда. Он задержал мою руку в своей на мгновение дольше положенного, его ладонь была тёплой и немного влажной от волнения. Я поднялась в свою квартиру, оставив за спиной аромат его дешёвого одеколона, смесь цитруса и чего-то древесного и юношеского пыла. *** Каждое воскресенье утром я спускалась к почтовому ящику — это был мой маленький ритуал, попытка найти смысл в рутине. В этот раз ящик хранил привычный набор: счета за квартиру, похожие на приговоры, напоминающие о моей шаткой финансовой независимости, и письмо от матери. Её почерк был безупречен и холоден, как лёд на оконном стекле. «Здравствуй, моя дорогая доченька. Я отправлюсь в Швейцарию на недельку, дабы отдохнуть от шумного города. Как ты? Надеюсь что все хорошо, ты совершенно перестала меня навещать. В прочем я бы хотела попросить тебя присмотреть за моей собачкой Лолой. Гувернантка моя отлучилась из города на пару дней, ключи у тебя есть. Пожалуйста, погуляй с ней и покорми в эти два дня, пока её не будет. Люблю, мама.» Я с раздражением отложила письмо. Почему бы ей не взять это визгливое создание с собой? Почему я должна возиться с её собакой? Лола была крошечным существом декоративной породы – померанский шпиц с вечно трясущимися лапками, чья жизнь казалась мне чередой бессмысленных прогулок по парку. Я уже собиралась уходить, когда моё внимание привлёк тяжёлый и быстрый стук каблуков. По лестнице спускалась моя соседка сверху — женщина крупная, монументальная в своей женственности, её грудь колыхалась в такт шагам, чей стиль был нацелен исключительно на привлечение мужского внимания: глубокое декольте даже утром и духи с удушливым запахом сирени. — Мисс Юнсоне! — окликнула она меня с улыбкой, которая была слишком широкой и слишком яркой для столь раннего часа. — Доброе утро, — сухо кивнула я, не желая вступать в разговор. — Доброе... — протянула она, поравнявшись со мной и понизив голос до заговорщического шёпота. От неё пахло сладкими духами и вчерашним вином. — Знаете, вот уже вторую неделю мне в ящик попадают любовные письма. Я промолчала. Мне не было никакого дела до её любовников. Муж данной особы был моряком, так что не удивительно что у столь импозантной женщины были романы на стороне. — Но письма эти адресованы не мне, — добавила она с многозначительной улыбкой и протянула мне два конверта. Один из них был уже вскрыт небрежным движением пальца. Не предчувствуя от кого они, ведь более ни с кем я особо не была знакома после встречи с Лоренцо, но надеясь на чудо или хотя бы на интригу, я взяла письма и сдержанно поблагодарила. Соседка, её звали мадам Дюбуа, явно разочарованная моим молчанием и отсутствием любопытства, она жаждала сплетен, поспешно удалилась. Вернувшись домой и заварив себе крепкий кофе, я села за стол. Счета и письмо матери были отложены в сторону безжалостной рукой реальности. Осталось два анонимных послания. Я закурила сигару, привычка отца, и взяла то письмо, что было открыто. На конверте не было марок и имени отправителя — только мой адрес и имя «Мисс Лиена Юнсоне», выведенное каллиграфическим почерком. Я развернула листок дрожащими пальцами. «Я пишу вам, потому что больше не могу носить это в себе. Полагаю, вы сочтёте это дерзостью или глупой шуткой, но поверьте, каждое слово здесь — истина, которую я не в силах произнести вслух. Есть люди, которые подобны редким цветам, растущим в самой глубокой тени. Их красота не кричит о себе, она скрыта в едва уловимом изгибе, в бархате лепестков, и увидеть её может лишь тот, кто умеет смотреть по-особенному. Вы — одна из них. Я наблюдаю за вами. Не так, как смотрят на прохожих, а так, как смотрят на произведение искусства. В вашей строгости я вижу не холод, а броню, выкованную из чего-то бесконечно хрупкого. В вашем молчании я слышу больше, чем иные могут сказать за целый день. Вы напоминаете мне образ, который преследует меня: женщина, сотканная из лунного света и одиночества. Я знаю о вас немногое. Знаю, что вы носите свою печаль как драгоценное ожерелье — тяжело, но не снимая. Знаю, что вы прячетесь за привычной маской, потому что боитесь быть понятой слишком верно. И я... я понимаю вас. Я вижу эту тоску в каждом вашем жесте. Это письмо не требует ответа. Оно — лишь попытка разрушить тишину. Возможно, вы никогда не узнаете, кто его написал. Но если когда-нибудь вы почувствуете на себе чей-то взгляд и ощутите странное тепло — знайте, это я смотрю на вас и вижу не просто образ, а целую вселенную. Та, чьё чувство сильнее страха раскрыть её истинное имя.» Я дочитала до конца. Последняя фраза: «Та, чьё чувство сильнее страха раскрыть её истинное имя», повисла в воздухе комнаты густым облаком табачного дыма и обожгла мне глаза так же реально, как пощёчина. Я замерла, сжимая в пальцах измятый листок, бумага была дорогой, плотной, который вдруг стал тяжелее свинца. Моё сердце, этот вечный предатель, колотилось где-то в горле мешая дышать. Воздух в комнате стал густым и удушливым. Это не может быть правдой. Это не может быть она. Ледяная волна отрицания накатила мгновенно,как ведро ледяной воды на голову, остужая жар внезапного постыдного трепета. Нет. Нет-нет-нет. Это просто очередная её игра. Изощрённая садистская шутка избалованной девчонки-монстра, которая возомнила себя центром вселенной. Колетт всегда была такой: хищной, вечно ищущей как бы ужалить побольнее, залезть под кожу, испачкать душу своими грязными подростковыми фантазиями о «лунном свете». Это её новый способ вывести меня из себя, попытка залезть в душу, испачкать её своим ядом. Злость поднялась из глубины души — густая, чёрная, знакомая, спасительная злость, она была моей броней, моим щитом, она давала опору. — Как она смеет... — прошипела я сквозь стиснутые зубы, звук был похож на змеиное шипение. Моя рука сжалась в кулак с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а дорогой листок жалобно затрещал, готовый порваться пополам. Мне захотелось ударить что-нибудь, разбить эту хрупкую тишину квартиры, разнести в щепки стол на котором лежало это... это оскорбление, осквернение всего святого что у меня было. «Издевается! — билось в висках пульсировало в глазах застилая зрение красной пеленой ярости. — Просто издевается! Думает я поверю в этот дешёвый фарс? В эти вычурные сравнения с цветами? Она просто повторяет то что вычитала в глупых книжках!» Я резко вскочила со стула, стул с грохотом ударился о стену, но я даже не заметила, боль пронзила плечо, но это было ничто по сравнению с бурей внутри. Я подошла к окну и с яростью распахнула его впуская сырой холодный октябрьский воздух, который пах бензином и мокрой листвой, мне не хватало дыхания, казалось стены квартиры давят на меня, а слова из письма всё ещё звучат в голове насмешливым эхо отравляя мозг. Я вернулась к столу пошатываясь как пьяная и с брезгливостью, словно дохлую крысу двумя пальцами, схватила смятый комок бумаги, который ещё минуту назад казался мне произведением искусства, теперь он был лишь грязью мерзостью. — Глупая девчонка! — выкрикнула я в пустоту комнаты, голос сорвался на хриплый шёпот, а затем снова набрал силу, превратившись в крик отчаяния и с силой швырнула письмо на пол, оно упало к моим ногам как поверженный враг. Мой взгляд упал на второй конверт — нетронутый девственно-белый, при виде его паника вспыхнула с новой силой, эти слова, они не должны были существовать ,они были преступлением против моего мира, моего одиночества, моей брони, которую я строила годами выбрасывать? Нет, мысль о том что эти исписанные листы будут лежать в мусорном баке во дворе, где их может найти кто угодно, та же вульгарная соседка или дворник была невыносима, это было бы осквернением чего-то постыдного, но тайного публичным судом над моей душой. Решение пришло мгновенно, дикое окончательное очищающее как глоток чистого воздуха перед смертью. Я схватила оба письма — измятое свидетельство моей минутной слабости, которое чуть не заставило меня поверить в чудо и нетронутый конверт хранящий ещё неизвестную порцию яда — и метнулась к каминной решётке, где всегда лежали приготовленные дрова для холодных вечеров, я никогда их не жгла до этого дня. Чиркнула спичкой, пламя занялось неохотно, но жадный оранжевый язычок лизнул край листа мгновенно превратив чернила в чёрный пепел. Я смотрела как чернеют и скручиваются слова: «...женщина сотканная из лунного света...», «...печаль как драгоценное ожерелье...» превращаясь в ничто, превращаясь в дым, превращаясь в прах. Я смотрела на огонь не отрываясь, гипнотизируя пламя, пока от писем не остался лишь серый пепел, который рассыпался от малейшего дуновения ветра и едкий запах гари который забивал ноздри, вызывая лёгкое головокружение, дым поднимался к потолку унося с собой безумие этого утра, когда последний клочок бумаги превратился в ничто я откинулась в кресле, тело била мелкая дрожь, руки всё ещё тряслись, а во рту стоял привкус гари и горечи.