Розовая камелия

Как и обещала матери, я собралась навестить её дом, чтобы накормить и выгулять эту нелепую, избалованную собачонку Лолу. Я оделась с особой тщательностью, выбрав строгую, но элегантную блузу и юбку — привычная броня, в которой я чувствовала себя неуязвимой. Я вышла из квартиры около десяти утра. Поначалу я хотела поймать такси, но что-то — возможно, утренняя прохлада или странное, иррациональное желание просто размять ноги и побыть наедине со своими мыслями — остановило меня. Идти было недалеко, минут тридцать быстрым шагом. «Не так уж и долго», — подумала я тогда. Это было моей первой ошибкой. Зря я не поймала машину. Едва я отошла от подъезда на пару десятков шагов, как за моей спиной послышался голос — звонкий, мелодичный и неуместно весёлый, словно звон хрустальных колокольчиков на ветру. — Мисс Юнсоне! Я узнала бы этот голос из тысячи. Он преследовал меня во снах, звучал эхом в пустых классах и теперь настиг меня здесь, на залитой солнцем улице. Я замерла на месте, словно наткнувшись на невидимую, ледяную стену. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, глухо и тревожно. Оборачиваться не хотелось. Мне хотелось бежать — быстро, не оглядываясь, как можно дальше от этой девчонки, от её хищной улыбки и пронзительного взгляда. Но остатки гордости и здравого смысла удержали меня. Я понимала, как дико и подозрительно будет выглядеть учительница, срывающаяся на бег при виде своей ученицы. Поэтому я осталась стоять, словно соляной столп, напряжённая и прямая, и лишь смотрела из-под полуопущенных век, как она приближается ко мне своей лёгкой, танцующей походкой. На ней было лёгкое летнее платье цвета незабудок и небольшая сумочка, небрежно накинутый через плечо. — Спешите куда-то? — улыбнулась она, остановившись в паре шагов от меня. В её глазах плясали озорные искорки. — Не совсем. Иду в дом своей матери, — ответила я ровным голосом, который стоил мне невероятных усилий. Не знаю, почему я решила сказать правду. Я могла бы солгать — сказать, что тороплюсь на важную встречу или, например, на свидание с тем самым итальянским юношей. Но вместо этого я продолжила: — Матушка моя покинула Францию ненадолго, мне нужно присмотреть за её собакой. В тот же миг я мысленно прокляла себя тысячу раз за эту ненужную откровенность. В глазах Колетт заискрилось любопытство и неподдельное веселье. — Собака? — обрадовалась она. Её лицо мгновенно преобразилось: хищная маска спала, уступив место искреннему детскому восторгу. Она захлопала в ладоши, как маленькая девочка. В этот момент она была так невинна и прекрасна, что у меня перехватило дыхание. Это было так по-детски и так искренне, что на секунду я забыла о том ужасном письме, о пепле в камине и о панике, которая охватила меня тогда. Удивительно, как одна и та же девочка может писать такие серьёзные, выворачивающие душу послания и в то же время так по-детски радоваться при виде животного. — Можно мне пойти с вами? Я ненадолго, правда. Я не доставлю неприятностей, обещаю. Я раздражённо выдохнула сквозь стиснутые зубы. Я знала эту интонацию. Знала этот упрямый блеск в глазах. Она не отстанет. Понимала: если я откажу, она просто увяжется следом на безопасном расстоянии. И почему-то у меня не хватило духу разбить эту её детскую надежду. Слишком милой была её реакция. — Хорошо, идём, — сухо бросила я, отворачиваясь и пряча взгляд. Всю дорогу она о чём-то бессмысленно болтала — о погоде, о подругах Гретте и Мари,имена которых я тут же занесла в мысленную картотеку, о каком-то новом спектакле в городском театре. Её голос журчал ручейком, а я шла рядом каменным изваянием. И в этот момент Колетт действительно походила на обычного ребёнка — шумного, живого, солнечного. Это несоответствие между образом автора тех писем и этой девочкой сбивало меня с толку ещё больше. По прибытии я скомандовала строгим голосом: «Трогать что-либо запрещено». Проходя вглубь дома матери — этого холодного музея её жизни без меня — Колетт смотрела по сторонам с жадным любопытством археолога. Но её интересовала не роскошь или дороговизна интерьера, хотя дом был обставлен с большим вкусом. Она смотрела так, словно пыталась увидеть призраки моего прошлого, понять, какой я была здесь до того, как стала «мисс Юнсоне». Она изучала не вещи, а меня через призму этих стен. Собака оказалась запертой в специальной комнате для животных. Как только я открыла дверь, Лола тут же выбежала и принялась оглушительно тявкать и подпрыгивать у ног Колетт. Девочка весело засмеялась — низким, грудным смехом, который совсем не вязался с её возрастом — и попыталась гладить непослушное создание. Лола была ухоженной до омерзения: гладкая шерсть цвета топлёного молока пахла дорогими французскими шампунями; на ней не было ни шрамов, ни следов уличной жизни; она питалась лишь отборным филе индейки. Глядя на это капризное существо, я в очередной раз подумала: эта собака кажется матери дороже и важнее меня самой. Я положила мясо в её миску с таким видом, будто совершаю священный ритуал, и Лола тут же забыла о ласках Колетт, набросившись на еду с жадностью уличной дворняжки. Колетт посмотрела на собаку с лёгкой досадой и пошла в противоположную комнату — просторную гостиную с выходом в сад. Она бесцеремонно уселась в глубокое кресло с красной бархатной обивкой. Я села в кресло напротив, шумно выдохнув после того, как закрыла дверь за убежавшей Лолой. Повисло неловкое молчание. Для меня эта тишина была невыносимой пыткой. Тиканье старинных настенных часов отдавалось в висках ударами молота. Я чувствовала себя скованной по рукам и ногам этим молчанием и её присутствием всего в нескольких метрах от меня. Но для Колетт она таковой явно не была. Она рассматривала интерьер комнаты с жадным вниманием энтомолога: от сложного узора на персидском ковре до тяжёлых складок на шторах из дамасского шёлка. Я уже открыла рот, чтобы нарушить эту пытку тишиной какой-нибудь банальной фразой о погоде или о собаке, как вдруг Колетт резко подскочила с места. — Это вы? — воскликнула она с неподдельным изумлением в голосе и быстрыми шагами подошла к старинному стеклянному серванту. Я встала следом медленнее, чувствуя странную тяжесть в ногах. Пока она уже открывала дверцу серванта,я же велела ничего не трогать! И доставала фотографию за стеклом в простой деревянной рамке, я начала подходить к ней сзади. Я подошла ещё ближе и остановилась всего в паре сантиметров от неё. Я не касалась её даже краем одежды (боже упаси!), но ощущала исходящее от её тела тепло так остро, будто мы были прижаты друг к другу. Я чувствовала тонкий аромат её лёгких цветочных духов с горьковатой нотой жасмина. Я заглянула за её плечо. — Да, это я. Мне здесь примерно столько же лет, сколько и тебе сейчас... — ответила я спокойно,или мне хотелось верить в это спокойствие, глядя на своё старое чёрно-белое фото. На снимке была изображена юная девушка с серьёзным взглядом и прямой осанкой — та Лиена Юнсоне, которой я когда-то была до всех потерь и разочарований. Я не могла видеть лица девочки полностью из-за копны её каштановых волос, она стояла вполоборота, но чётко видела её ухо и шею прямо перед собой. И то, как они медленно заливались пунцовым румянцем под моим пристальным взглядом. Эта внезапная реакция показалась мне неожиданно интересной... и пугающей. — Вы были красивой... — смущённо и тихо сказала она после долгой паузы. Я секунду промолчала прежде чем сказать то, о чём тут же пожалела:— А сейчас я не красивая? Зачем? Зачем я это спросила? Тысячу раз прокляла себя за этот вопрос ещё до того, как он сорвался с губ. Я прекрасно знала всю шаткость наших отношений «учитель-ученик». Для чего я это делаю? Может быть... чтобы убедиться? Чтобы поймать её на лжи? Или это был жалкий крик моей собственной неуверенности? Колетт замерла на мгновение. Затем она медленно повернула голову ко мне через плечо,наши лица оказались так близко, мельком глянула на меня своими огромными голубыми глазами из-под упавшей пряди волос, а затем снова отвернулась к фотографии так же стремительно. Её уши покраснели ещё больше,если это вообще было возможно, став почти багровыми от прилившей крови, как и её обычно бледная шея прямо у линии роста волос. — И сейчас вы тоже красивая... — прошептала она едва слышно. Её голос дрогнул на последнем слове. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой — густой, тяжёлой и звенящей от невысказанных слов и того невыносимого тепла её тела рядом с моим. Я стояла неподвижно ещё несколько секунд, боясь пошевелиться или вздохнуть слишком громко, чтобы не разрушить этот хрупкий момент истины или иллюзии... А затем резко отступила назад к своему креслу под предлогом того, что нужно проверить собаку. Колетт, не дожидаясь моего разрешения, уже распахнула дверь, и Лола, этот маленький, но неукротимый вихрь из карамельной шерсти, тут же выскользнула наружу, устремившись в глубину сада с восторженным тявканьем. Пора было гулять. Мы отправились в местный парк — тот самый, где старые липы склоняли свои ветви к воде, а в пруду отражалось вечно хмурое небо. Я отстегнула поводок от ошейника Лолы, и теперь, отдавая его Колетт, я на мгновение коснулась её прохладных пальцев. Это было мимолётное, почти случайное прикосновение, но оно отозвалось во мне странным, тревожным трепетом. — Не убежит? — спросила Колетт, с сомнением глядя на крошечную собачонку, которая уже обнюхивала корни ближайшего дерева. — Нет. Просто позови её, если она отбежит слишком далеко, — ответила я и, не дожидаясь продолжения, опустилась на ближайшую скамью. Я достала из сумочки тонкий портсигар и закурила. Дым сизой струйкой потянулся вверх, растворяясь в прохладном воздухе. — Иди, побегай с ней. Я махнула рукой в сторону пруда, и Колетт, подхватив юбку своего лёгкого платья, побежала за собакой. Они тут же превратились в единый вихрь движения: девочка и собака. Колетт смеялась — ярко, звонко, запрокинув голову к небу. Этот смех был так не похож на её обычную хищную усмешку в классе. Сейчас она была просто ребёнком. Ветер играл с подолом её платья, и несколько раз он стыдливо задрался, на мгновение обнажая край белоснежных хлопковых трусиков. Я тут же отводила глаза, делая вид, что слежу за дымом своей сигареты, но мой взгляд неизменно возвращался к ним — к этому живому танцу у кромки воды. Я наблюдала за ними из-под полуопущенных век. — Ваша? — послышался голос позади меня. Он был низким, хриплым и неприятным. Я медленно обернулась. Передо мной стоял мужчина — низкий и толстый, с лицом, напоминавшим морду кабана: маленькие, заплывшие глазки, широкий нос и неухоженная седая борода, которую он сейчас задумчиво поглаживал жирными пальцами. Но его взгляд был прикован не ко мне. Он неотрывно смотрел на Колетт. — Моя что? — я не сразу поняла вопрос. Сумка Колетт? Поводок? Может быть, он имел в виду пачку сигарет в моей руке? На секунду мелькнула абсурдная мысль: вдруг это инспектор в штатском? — Девочка, — произнёс он с отвратительной улыбкой. Он не спросил разрешения — он просто сел на скамью рядом со мной и впился взглядом в играющую у пруда Колетт. Взгляд был ужасным: омерзительно похотливым, липким. Меня пробила дрожь и глухая тревога. Я вдруг остро осознала свою беспомощность: я не смогу защитить её от этого борова в случае чего. Да и Лола... эта маленькая декоративная собачонка могла лишь высунуть язык от усердия. «Моя ли девочка? Моя?» — мысль обожгла сознание. Должна ли я это сказать? Если скажу «да», значит беру на себя ответственность за неё и её безопасность. Надо ли мне это? Я сглотнула комок в горле и нахмурилась. Собравшись с духом, я произнесла твёрдо:— Моя. Это слово далось мне с трудом. Мой голос прозвучал глухо, но уверенно. Я мельком глянула на Колетт — она как раз наклонилась к собаке — затем перевела взгляд обратно на мужчину. Его глаза всё ещё были прикованы к ней. — Хорошенькая, сколько ей?— облизнулся он. — Четырнадцать. — Славная девочка... — снова облизнул он свои мерзкие губы. В этот момент что-то изменилось во мне. Какое-то дикое чувство собственичества пронзило меня насквозь. Злость и паника смешались в один ядовитый коктейль. Я стала следить за ней с удвоенным вниманием. И тут Колетт обернулась. Она увидела меня и помахала какой-то найденной палочкой. Её улыбка была дивной — открытой и чистой. Лола прыгала у её ног, издавая противный высокий лай. Моё лицо смягчилось против воли. Я едва заметно улыбнулась в ответ и вяло махнула рукой. Колетт заметила это, опустила руки и улыбнулась ещё шире, но уже как-то смущённо. Я погрузилась в размышления о том, как избавиться от этого мерзкого соседства по скамье. Может быть, вскочить и пригрозить полицией? Но это казалось глупым — он ведь «просто смотрит», формально ничего не делает. Может быть, просто встать и уйти? Но я боялась оставить Колетт одну даже на минуту. Я так глубоко ушла в свои мысли о тактике отступления или нападения, что не заметила, как Колетт подбежала ко мне. Лола путалась у неё в ногах. — Мы устали! — объявила она с порозовевшими щеками и часто дыша. — Посиди, отдохни... — я начала вставать со скамьи с намерением уступить ей место. Я хотела сесть между ней и этим человеком, воздвигнуть живую стену из своего тела. — Нет-нет! Пойдём домой! — вдруг решительно заявила она. Она ловко взяла свою сумку с земли и надела поводок на Лолу. — Позвольте проводить вас? — улыбнулся мужчина и тоже начал подниматься со скамьи. — Не стоит! — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Я всё же провожу! — настаивал он. Я повернулась к нему всем корпусом. Улыбка сползла с моего лица. От матери мне досталась красота черт, а вот от отца — его холодность тона и выражения лица. Я улыбнулась ему улыбкой настолько ледяной и убийственной, что воздух вокруг нас словно сгустился. — Я сказала: нет. Не стоит! — произнесла я тихо и раздельно. Он осёкся под моим взглядом и отступил на шаг назад. Мы с Колетт пошли прочь по аллее парка. Я шла чуть позади неё, готовая в любой момент закрыть её собой от этого похотливого взгляда в спину.