Ошибка олимпийского масштаба

Утро следующего дня встретило Илью не бодростью, а тяжелым, вязким туманом, который, казалось, проник из сырого предрассветного воздуха Олимпиады прямо под черепную коробку. За долгое время это было впервые. Обычно Илья умел по щелчку пальцев включать режим спортивного робота, отсекая всё лишнее, но сейчас этот внутренний тумблер сломался. Весь день прошел на автомате, смазанными, серыми кадрами. Вот он механически завязывает шнурки на коньках, почти не чувствуя пальцев. Вот выходит на утренний лед, где тело выполняет привычные заходы на прыжки по чистой мышечной памяти, пока голова остается где-то бесконечно далеко. Голоса тренеров доносились до него словно сквозь толщу воды — глухие, далекие, неразборчивые. На автомате он кивал, на автомате делал выезды, но внутри роился хаотичный, выматывающий гул. В мыслях мешалось абсолютно всё: схемы командного турнира, оценки соперников, колоссальный, бетонный груз ответственности за сборную и… обрывки вчерашней ночи. Образ пугающе чистой комнаты, тревожный взгляд карих глаз и мимолетный холод чужих пальцев, который, казалось, до сих пор остался на его ладони, — всё это упрямо лезло в голову, мешая сосредоточиться. К вечеру от этого ментального перегруза виски стянуло глухой, давящей мигренью. Илья мечтал только об одном — доползти до кровати, накрыть голову подушкой и попытаться уснуть перед завтрашней короткой программой. Но стоило ему зайти в свой номер, как телефон в кармане коротко завибрировал. На экране высветилось сообщение от Алисы Лью. Она написала. Предлагает прийти в холл их корпуса, где часть сборной устроила какие-то ленивые посиделки перед сном, чтобы «сбросить мандраж». Илье меньше всего на свете хотелось сейчас куда-то идти. Меньше всего хотелось фальшиво улыбаться, подбадривать девчонок, слушать шутки и кормить чужие ожидания своим присутствием. На него и так смотрели как на спасителя, готового принести золото в команднике, и играть эту роль в душном, забитом людьми холле не было никаких сил. Он уже занес палец над клавиатурой, чтобы написать дежурную отмазку про дикую усталость, но в последний момент замер. В четырех стенах его собственного номера тревога становилась слишком осязаемой, она буквально душила, не давая вздохнуть. Поняв, что в одиночестве он просто сойдет с ума от собственных мыслей, Илья тяжело вздохнул, заблокировал телефон и швырнул его на кровать. Накинув поверх футболки ту самую олимпийскую кофту сборной, он все-таки вышел из комнаты и направился вниз.

***

В холле американского корпуса было шумно и по-домашнему душно. Спортсмены из сборной оккупировали низкие мягкие диваны: кто-то вытянул уставшие ноги на журнальные столики, кто-то лениво листал ленту в телефоне, пытаясь заглушить предстартовую панику. Илья тихо проскользнул внутрь и сел на самый край свободного кресла, надеясь остаться незамеченным. Он просто слушал, уставившись на свои кроссовки, и особо не говорил. Слова партнеров по команде пролетали мимо, сливаясь в привычный белый шум, к которому он успел привыкнуть за этот бесконечный день. Девочки все так же без умолку разговаривали, перескакивая с темы на тему с чисто американской эмоциональностью. Но постепенно их легкий тон сошел на нет, и в воздухе повисло то самое тяжелое олимпийское напряжение. Зашла тема про Изабо Левито. Девчонки негромко, с тяжелыми вздохами обсуждали её непопадание в командный турнир — эту драму, которая развернулась прямо на отборочных и оставила глубокий, неприятный осадок у всей делегации. За кулисами Олимпиады сочувствовать конкурентам было не принято, но за Изабо всем действительно было по-человечески обидно. Следом за этим разговор закономерно свернул на их собственные шансы на медаль и на то, кто вообще приехал на эти Игры. Девчонки начали перебирать списки участников личного турнира, прикидывать чужой заявленный контент и спорить о том, кто в итоге станет самыми главными конкурентами для победы. Обсуждали парников, за зачистку льда у мужчин, и плавно перешли на сильных одиночниц из других стран, которые будут выступать позже в личке. И в этот момент её имя опять промелькнуло в общем гуле голосов. Кто-то из девчонок мимоходом упомянул Петросян, рассуждая о потенциальных фаворитках женского одиночного. Эта короткая фраза сработала как щелчок выключателя. Туман в голове, мгновенно рассеялся. Знакомая фамилия просто вернула его в разговор, заставив вынырнуть из оцепенения. Он перестал сверлить взглядом пол, поднял глаза и наконец начал осознанно воспринимать чужую речь, включаясь в реальность и понимая, что до их собственных стартов осталось всего ничего.

***

Они посидели в холле еще какое-то время. Разговоры постепенно перетекли на обсуждение олимпийской столовой, каких-то бытовых мелочей в деревне, и напряжение в воздухе заметно спало. Илья больше не проваливался в туман, но и в общую беседу особо не лез — просто сидел, лениво слушая девчонок и крутя в руках пустой стакан. Когда ребята начали зевать и потихоньку собираться, он вместе со всеми поднялся, попрощался коротким кивком и вернулся в свой номер. В комнате было прохладно и тихо. Илья сразу выключил свет, лег в кровать и закрыл глаза, надеясь, что после такого выматывающего дня сон придет мгновенно. Но не получилось. Стоило оказаться в темноте и тишине, как остатки тумана окончательно выветрились, уступив место обычному предстартовому мандражу. Мысли снова начали ходить по кругу, тело никак не могло расслабиться. В голове раз за разом прокручивались элементы программы: заходы на прыжки, раскат, акценты в музыке, которые завтра должны быть идеальными. Подушка казалась то слишком горячей, то слишком жесткой, он ворочался с боку на бок, но сон упорно не шел. Илья долго лежал в темноте, глядя в потолок и слушая далекий, глухой гул кондиционера. Олимпиада была слишком близко, и это осознание окончательно прогнало остатки сонливости, заставляя просто считать часы до утренней ледовой разминки.

***

Степ-аут с тройного акселя. Второе место после короткой программы. Все это произошло как-то слишком быстро и незаметно. Еще секунду назад Илья стоял в стартовой позе, сосредоточенный и собранный, а в следующий момент коньки уже резали лед на выезде со злосчастного прыжка, где тело на долю секунды потеряло идеальную ось. Судейские оценки, чужие прокаты, объявление результатов — всё промелькнуло перед глазами единым смазанным кадром. Ошибка на элементе, который он обычно щелкал как орехи, отбросила его на вторую строчку, и эта реальность накрыла его тяжелой бетонной плитой. Внутри выжгло всё. Это было то самое колоссальное, удушающее давление, о котором все твердили. Олимпиада не прощала даже малейшего сбоя, и сейчас Илья физически ощутил, каково это — нести на плечах ожидания всей команды и огромной страны. Каждая минута после проката превратилась в сплошной конвейер обязательных действий, где нужно было держать лицо, несмотря на бушующую внутри злость. Сначала были тренеры. Разговор в микст-зоне у бортика вышел коротким и чисто рабочим: никто не устраивал драм, все прекрасно понимали, что паниковать поздно. Тренеры спокойно, но жестко разобрали ошибку на акселе, указали на недочет в группировке и сразу переключили его внимание на произвольную программу — там всё еще можно было исправить, и расслабляться Илье никто не позволял. Затем его погнали по бесконечному коридору для прессы. Журналисты сгрудились у заграждений, наводя на него объективы камер и диктофоны. Вопросы сыпались один за другим, и все они били в одну точку: «Илья, что пошло не так на акселе?», «Как вы оцениваете свои шансы теперь?», «Чувствуете ли вы психологическое давление?». Илья отвечал на автомате, выдавая дежурные, заученные фразы на английском. Он говорил, что это спорт, лед скользкий, и они с командой сделают выводы перед следующим прокатом. Фальшивая улыбка для камер давалась с трудом, а в голове стучала только одна мысль — поскорее уйти отсюда, спрятаться в раздевалке и остаться наконец одному.