Джо

Спустя пару дней после той жуткой встречи на балконе я получила смс от Тимоти. Экран мигнул: «Привет, Джо. Я слышал, что случилось у Джесс… Полиция, крики. Может, встретимся вечером в парке? Просто подышим. Тебе нужно развеяться». Я долго смотрела на сообщение. Мне было трудно понять: он всё ещё хочет меня или ему просто невыносимо жаль меня — ту версию Джо, которую он знал раньше и которой больше не существует? В любом случае сидеть в четырёх стенах, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, было ещё хуже. Я решила, что раз уж начала выходить к людям, нельзя нырять обратно в нору. Я согласилась. К четырём часам я была готова. Тим ждал внизу, у входа. Завидев его плечистую, немного нескладную фигуру, я выдавила улыбку и похлопала его по плечу. Он выглядел таким надёжным, таким понятным. Таким «безопасным». На улице был ноябрь — тот особый нью-йоркский ноябрь, когда холод уже не извиняется. Я натянула куртку до самого носа и отчаянно пыталась поддержать светскую беседу. Обычно мы виделись только в шумных компаниях, где Ник хохотал, а Айрис блистала, и наедине нам было… тесно. Мы вошли в парк, когда дежурные темы про «ну и погодка», «как там ребята» и «как ты справляешься с травмой, Джо, когда тебя преследует психопат-бывший» подошли к концу, наступила тишина, тяжёлая, как мокрая шерсть. Тим купил нам кофе в маленьком фургончике у входа. Мы присели на скамейку под большим деревом. — Знаешь, это трудно, — сказал Тим, выдыхая облачко пара. Он нервно взглянул на меня, кривя губы в полуулыбке. — Что именно? — Ну, знаешь… говорить с тобой сейчас. — Если хочешь, давай просто помолчим, — я пожала плечами, глядя на прохожих. — Нет, я не к тому. Просто… после того, что случилось, я не знаю, как себя вести. Чем помочь? Что сделать? «То, что случилось». «Происшествие». «Инцидент». Как же все крутились вокруг да около, лишь бы не произносить это слово — ИЗНАСИЛОВАНИЕ. Оно застревало в горле, как кость. Почему мне самой так сложно его выговорить? В голове всплывали картинки из фильмов: тёмная аллея, маньяк в маске, нож. Моя же история была другой — вино, книги, музыка. Именно поэтому я чувствовала себя предательницей. Будто я сама разрешила этому случиться, а теперь не имею права на «классический» термин. Я либо заменяла его чем-то размытым, либо шептала, кривя душой, стараясь уменьшить масштаб того, что произошло. Я не хотела вешать на себя этот ярлык. Я хотела верить, что это была просто «ошибка». Моя ошибка. — Расслабься, Тим. Нет правильного ответа. Просто будь рядом, — я сделала глоток обжигающего кофе. — Да, но… мне хочется сделать больше, — Тим повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнуло что-то пугающее своей искренностью. — Мне хочется быть для тебя чем-то большим, чем просто друг, Джо. Я растерялась. Мир вокруг замер. — Я даже не знаю, что сказать… Тим, я ещё не оправилась. Всё это так странно сейчас… — Джо, послушай, я не давлю, — он говорил быстро, немного сбивчиво, как человек, который долго репетировал речь и теперь боится остановиться. — Просто говорю правду. Ты понравилась мне с первой секунды. Но тогда ты была с тем гитаристом, и я не хотел лезть. Я просто… когда узнал, что произошло, я чуть с ума не сошёл. И понял, что если промолчу снова — не прощу себе. Я тебя никогда не обижу, Джо. Обещаю. Он замолчал, глядя на меня с такой открытой, почти детской надеждой, что мне стало неловко за него. И немного — за себя. Потому что где-то внутри что-то откликнулось. Не влечение — что-то более простое и более настораживающее. Желание, чтобы кто-то надёжный просто был рядом. — Ты меня запутал, Тим. Он кивнул, не торопя. Я смотрела на его руки — большие, спокойные, обхватившие бумажный стакан. Руки, которые никогда не причинили мне вреда. Руки, которые я знала сто лет. — Ты хороший человек. Я это знаю. И ты мне тоже нравишься, — я произнесла это медленно, примеряя слова, как чужую одежду. — Но я сейчас… я не в том месте, Тим. Я даже не знаю, где я вообще. Дай мне время прийти в себя. Может, потом — свидание, разговор, я не знаю. Но не сейчас. Тим просиял — и тут же взял себя в руки. — Конечно. Как скажешь. — Пауза. — Можно… можно я возьму тебя за руку? Просто так. Я осторожно протянула пальцы. Он обхватил их своими огромными, тёплыми ладонями — бережно, как что-то хрупкое. Мы сидели молча. От него пахло корицей и недопитым латте. Это был хороший запах. Безопасный. Он чуть повернулся ко мне — и в этом движении не было ничего резкого, просто наклонился и коснулся губами моей щеки. Мягко, почти робко. Как будто спросил разрешения и не дождался ответа. Раз. Два. Три. И всё рухнуло. Запах корицы внезапно сменился фантомным ароматом бергамота. Тёплые руки Тима на моих ладонях превратились в железные тиски. Вспышка — книжный шкаф, боль, темнота. Почему? Почему сейчас? Вкусы перемешались в один горький коктейль. В голове стало темно и мерзко. Я больше не была в парке. Я была там. В той комнате. С тем человеком. Сердце ударило разом — слишком сильно, слишком быстро. Рёбра как будто сдвинулись внутрь. Я резко отпрянула, вскочила со скамейки. Ноги понесли меня по дорожке — я не выбирала направление, просто шла, хватая ртом воздух, который не доходил до лёгких. — Я сделал что-то не так? — Тим вскочил следом, его лицо было полно непонимания и боли. — Я не могу даже… — я остановилась, прижала ладонь к груди, пытаясь замедлить то, что происходило внутри. — Он везде, Тим. Понимаешь? Везде. Тим застыл, беспомощно опустив руки. — Это была плохая идея, — прошептала я, и голос дрожал от ненависти к самой себе. — Мне не нужно было выходить. Не нужно было соглашаться. Прости. Это не ты. Это я. Со мной что-то не так. — Джо, прошу… Это я виноват. Поспешил, — он попытался осторожно коснуться моего плеча, но я отшатнулась. — Пожалуйста, не трогай меня. Прошу. — Прости, — прошептал он. Дрожь не унималась. Я видела, что он растерян, что ему больно — и ненавидела себя за то, что не могу ничего с этим сделать. — Мне нужно идти. Давай… давай забудем этот разговор. Я почти бежала к выходу из парка. Тим шёл позади, соблюдая дистанцию. Я поймала такси и рухнула на заднее сиденье. Смотрела в окно на мелькающий город и думала об одном: почему я снова умудрилась всё сломать? Тим был нормальным. Тим был добрым. А я отшвырнула его, потому что он посмел коснуться моей щеки. Это ведь моя вина — что я такая. Что я не могу даже этого. Расплачиваясь, я полезла в сумку и наткнулась на визитку: «Доктор Элли Роллин, психотерапевт». Я вертела её в руках всю дорогу. Дома сразу заперлась в комнате и набрала номер. Доктор Роллин слушала меня спокойно — её голос был ровным, без той напряжённой жалости, которую я привыкла слышать от всех вокруг. Она сказала, что это нормально. Что тело после травмы долго живёт в режиме угрозы — даже когда угрозы нет. Что паника в парке была не слабостью, а рефлексом. Про таблетки она сказала осторожно — что при таких симптомах иногда помогает медикаментозная поддержка, что мы можем обсудить это на очной встрече, не раньше. — Заведите дневник, Джо, — посоветовала она в конце. — Выливайте всё туда. Иногда бумага удерживает то, что иначе просто разрывает изнутри. Я сидела в кресле после звонка и думала об одном: я не сумасшедшая. Я просто… раненая. Разница, которую так сложно объяснить другим и почти невозможно — себе. Я проснулась в шесть утра после кошмара, в котором Тим и Остин менялись лицами прямо во время поцелуя. Приняла душ, механически съела яичницу. Дневник. Надо попробовать. Я оделась и пошла в ближайший магазин канцелярии. Долго выбирала, пока не нашла — блокнот в грубом кожаном переплёте. Дома с замиранием сердца открыла первую страницу. Белизна бумаги слепила — слишком чистая, слишком правильная для той грязи, что осела в моей голове. Я взяла ручку, и рука задрожала. С чего начать? Как описать то, что не имеет названия? Я вывела первую строчку: «Его больше нет рядом, но я всё ещё слышу, как он дышит за моей спиной». Буквы выглядели чужими. Я смотрела на них, пока они не поплыли. Стены квартиры начали давить. Домашний уют казался клеткой, где эхо его голоса звучало отчётливее, чем шум машин за окном. Мне нужно было сбежать. Я вышла на улицу и почти бегом направилась в ту самую кофейню на углу — ту, где всё это началось. Где я сидела с чистой головой и думала, что жизнь — это просто скучный день сурка, который хочется как-нибудь расшевелить. Там было шумно, пахло пережаренным зерном и выпечкой. Я села за самый дальний столик, но блокнот достать не решилась — он был слишком официальным для этого момента. Рука сама потянулась к стопке салфеток на краю стола. Я достала дешёвую шариковую ручку и начала черкать. Сначала просто круги, спирали, рваные линии. А потом мысли начали оформляться в слова, тесня друг друга на тонкой бумаге. Я смотрела на свои руки и всё ещё чувствовала тепло ладоней Тимоти. Он был замечательным. Он был воплощением всего, к чему я теоретически должна была стремиться: нежность, уважение, уют. Но именно это и было проблемой — он стремился стать моим спасателем. Он смотрел на меня и видел задачу, которую нужно решить. Проект под названием «починить Джо». А я устала быть чьим-то проектом. Хотя, если честно — может, дело было не в нём. Может, это я что-то сломала в себе окончательно, если нормальный человек рядом ощущался как давление, а не как облегчение. Я черкнула на салфетке: «Слишком светло». Мир стал пресным. Безопасность ощущалась как вакуум, в котором нечем дышать. Это пугало меня до тошноты: неужели нормальность больше не приносит облегчения? Неужели я поломана настолько, что добро стало для меня невыносимым? Я посмотрела на рваный край салфетки. Все остальные говорили со мной так, будто я сделана из хрусталя. Они видели мою травму — но не видели меня. А он… он видел. Или мне казалось, что видел. Или я просто так отчаянно хотела, чтобы кто-то видел, что готова была поверить даже в это. Я отбросила мысль, испугавшись собственной тени. Скомкала салфетку и запихала в карман. Нужно время. Доктор Роллин сказала, что это пройдёт. Что мозг адаптируется. Но выходя из кофейни в серые сумерки, я поймала себя на странном ощущении: я не искала Остина в толпе. Но я перестала чувствовать себя живой среди тех, кто желал мне добра. Город дышал холодом. Я шла домой, и в каждом случайном прохожем в тёмном пальто мне чудилось не лицо монстра, а напоминание. О том, что где-то там существует человек, который знает мой самый громкий крик. И эта крохотная, ядовитая нить пугала меня гораздо сильнее, чем возможность новой встречи.