Джо

Цифры на экране телефона не менялись, сколько бы я ни обновляла страницу банковского приложения. Остаток был похож на издевательство — сумма, которой хватит на неделю скромной еды, но никак не на долю в аренде квартиры, которую мы снимали с Айрис. Я бросила телефон на кровать. Декабрь. Почти месяц без работы. У меня даже не было сил выгуливать Жоржа. Месяц, проведённый в полумраке комнаты, где время измерялось не часами, а количеством ночных кошмаров, бессонных ночей, недоеденной еды и горой кружек от чая. Сначала Айрис готовила мне завтраки — ревностно, почти с фанатизмом миссионера, пытающегося обратить дикаря в веру «осознанного потребления». Видя надкушенный, уже начавший коричневеть тост с авокадо, недоеденные мюсли или расслоившийся смузи, она демонстративно закатывала глаза. Воздух в нашей тесной кухне наэлектризовывался. Начиналась тирада о том, что в здоровом теле — здоровый дух, и всё наше горе, разумеется, начинается с неправильного питания. По её теории, мой мозг просто не мог вырабатывать радость из пустоты, и если я не дам ему порцию «правильных жиров» прямо сейчас, то так и останусь гнить в этом полумраке. Для неё это была просто химия, поломка, которую можно исправить хорошей гранолой. Она смотрела на меня своими здоровыми, выспавшимися глазами и не понимала, что еда для меня — это просто очередное испытание. Затем разговор плавно, по накатанной колее, перетекал в то, что я должна перестать жалеть себя. Опять те же лозунги про полицию, про то, что «нельзя давать ему власть над твоим будущим», и плавно мы приходили к моей «любимой» теме — Тимоти. Тим скучает. Тим беспокоится. Тим звонил. Тим, Тим, Тим. Тимоти Андерсон — единственное и верное лекарство при ПТСР и депрессии. Принимайте три раза в день, запивая малиново-черничным смузи и закусывая тостом. Побочные эффекты: чувство вины и желание запереться в ванной навсегда. Почему единственный человек, который всё ещё оставался мне таким близким, настолько перестал меня понимать? Друзья заходили по очереди, соблюдая какую-то негласную очерёдность, будто на похороны. Прийти, положить букет, пошептаться в коридоре о том, как усопшая когда-то была полна жизни, а сейчас… А разве я когда-то была полна хоть чем-то? Теперь они все казались мне туристами на пепелище. Приехали на экскурсию в зону отчуждения, посмотрели, поцокали языками, сделали скорбные лица и спешат вернуться в свой чистый, пахнущий кондиционером отель, пока запах гари не пропитал их дорогую одежду. За этот месяц долги начали душить меня сильнее, чем воспоминания. Деньги на аренду, видимо, придётся одолжить у Ника, потому что прошлую долю полностью закрыла Айрис. Я никогда не привыкла жить на широкую ногу, но и не зависела ни от кого. Не ждала финансовой помощи — само слово «помощь» казалось мне формой капитуляции. Но теперь пришлось. Я начала считать, сколько стоит моё присутствие. Комната. Еда. Вода. Электричество. Воздух пока выдавали бесплатно, но почему-то и за него хотелось извиняться. Каждое моё «прости», брошенное Айрис в спину, имело свой денежный эквивалент. Иногда я ловила себя на мысли, что проще исчезнуть из системы расчётов вообще. Не потому, что я хотела умереть в романтическом смысле. А потому, что хотела перестать быть строкой в чужих расходах. Айрис начала уставать иначе, чем раньше. Это была не та усталость после работы, которую можно снять бокалом вина. Это было тихое истощение металла. На неё свалилось слишком много: она была теперь единственным «кормильцем в семье», тянула на себе все счета, уборку, готовку — и при этом умудрялась вести личную жизнь. За этот месяц она обзавелась новым парнем. Жизнь стоит на месте только у меня. Поначалу я видела, как охотно и даже с каким-то героическим азартом она взваливала на свои хрупкие плечи все мои проблемы. Она чувствовала себя спасателем. Но понемногу, в мелочах — в том, как она слишком громко ставила кружку на стол, в том, как её взгляд задерживался на моей немытой голове на секунду дольше положенного, — я начала замечать правду. Спасать интересно неделю, две. А потом становится скучно и тяжело. Я стала обузой. Старым, громоздким шкафом, который занимает полкомнаты, не подходит к новому интерьеру её жизни, но который слишком совестно просто выставить на тротуар с табличкой «отдаю даром». И была ещё одна мысль, которую я старалась не трогать, как языком больной зуб. Остин пропал. После всего этого театра с звонками, ромашками, взглядами через улицу — тишина. Будто человек, который неделями растягивал мои нервы между пальцами, внезапно отпустил их и ушёл, не закрыв за собой дверь. Поначалу я жила в привычном ожидании. Автоматически оборачивалась на шаги за спиной. Проверяла отражения в витринах. Вздрагивала от незнакомых номеров. Иногда среди ночи мне казалось, что, если подойти к окну, я обязательно увижу его внизу — неподвижного, терпеливого, как всегда. Но улица оставалась пустой. И это оказалось не облегчением. Страх — странная вещь. Если держать человека в нём достаточно долго, он перестаёт восприниматься как вторжение. Он начинает работать как фон. Как шум холодильника по ночам, который сначала раздражает, а потом без него уже невозможно уснуть. Меня мутило от самой себя, когда я ловила эти мысли. Почему он исчез? Почему тишина наступила так резко? Я не скучала по нему. Господи, нет. Даже мысленно произносить такое было мерзко. Но мой мозг словно не понимал разницы между опасностью и присутствием. За этот месяц Остин пророс во всё сразу. В разговоры друзей. В мои маршруты. В привычку сидеть спиной к стене. В то, как я мылась, как спала, как вздрагивала, когда ко мне слишком резко прикасались. Он стал осью, вокруг которой крутилась вся моя жизнь, даже когда его рядом не было. И теперь эта ось исчезла. Оказалось, что можно бояться чего-то так долго, что его отсутствие перестаёт ощущаться как свобода — оно ощущается как потеря ориентации. Компас сломан, и стрелка больше не знает, куда указывать. Может, мне удастся совладать с этим — заполнить чем-то более-менее безопасным. Например, работой. Раздумья прервал резкий, металлический грохот с кухни. Я вздрогнула всем телом. Звук был сухим и злым — Айрис снова вела свою тихую войну с беспорядком. Я вышла в коридор. В воздухе висел запах лимонного антисептика. Айрис, стоя спиной ко мне, с остервенением оттирала плиту. — Привет, — тихо сказала я. Она не обернулась, только локоть задвигался ещё быстрее. — Привет. Черничный смузи в холодильнике. Если его не выпить в ближайшие полчаса, он превратится в болото. Я прислонилась к дверному косяку, рассматривая её идеально завязанный хвост. — Айрис, слушай… Насчёт аренды за этот месяц. Движение руки моментально замерло. Наступила та самая секундная пауза, в которой я отчётливо считала всё: её раздражение, подсчёт оставшихся центов на счету и невысказанное «опять?». Она медленно повернулась, и я увидела, как она уже набирает воздух, чтобы произнести очередную ободряющую, но мёртвую фразу о том, что всё в порядке. Я не дала ей начать. — Сегодня вечером или завтра утром я тебе закину. Всю долю. Слова вылетели раньше, чем я успела осознать, где возьму эти деньги. Лицо Айрис преобразилось мгновенно. Напряжение в челюсти исчезло, она выпрямилась, и в глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее, детское облегчение. — Серьёзно? О боже, Джо, это просто… — она выдохнула, и я поняла, на каком краю она сама стояла всё это время. — А откуда? Ты нашла что-то удалённое? — Родители, — соврала я, глядя на пятно жира на кафеле. — Мама вчера звонила, сказала, что они переведут помощь. Извинялись, что не сделали этого раньше. Айрис расплылась в улыбке — по-настоящему тёплой. — Ну наконец-то. Слава богу, они очнулись. Слушай, это отличные новости. Значит, выпьем вина вечером? — Посмотрим, — я уткнулась в экран, делая вид, что пришло уведомление. Она кивнула и с удвоенной энергией вернулась к плите. Теперь она терла её почти радостно. А я, стоя в двух шагах, быстро смахнула три пропущенных от мамы — настоящей мамы, которая даже не знала, что я не работаю. Пальцы мелко дрожали, когда я открывала чат с Ником. «Привет, Никки. Может, увидимся вечером?» Ответ прилетел почти сразу, с той избыточной бодростью, которая обычно свойственна людям, не видевшим тебя вечность. «Джо! Не верю своим глазам! Да, конечно! Давай в пекарне на 7-й авеню, часам к шести. Я должен дать тебе попробовать новые круассаны с миндалем, это просто отвал башки. Жду!» Я убрала телефон в карман. Ник думает, что я социализируюсь. Айрис думает, что родители меня спасли. Ложь наслаивалась одна на другую, создавая кривой каркас, на котором едва держался мой день. Когда я научилась так врать? Я зашла обратно в комнату и села на кровать. Всё горело от стыда, но ещё больше — от пугающей лёгкости, с которой выдала ту ложь про родителей. Я начала мерить комнату шагами, от стены к стене, пока взгляд не наткнулся на комод. В самом углу, покрытая тонким слоем пыли, лежала она — «наша книга». Сейчас она напоминала мне скорее труп, забытый на месте преступления. Неподвижная и чужеродная, она лежала там, а я мысленно обводила её контуры белым мелом. Я не могла к ней прикоснуться. Казалось, если открою первую страницу, комната окончательно заполнится его голосом. Я поспешно вышла из комнаты, на ходу хватая куртку в прихожей. В последнее время я гуляла слишком много. Это были не прогулки, а марафоны на выносливость — я бродила по улицам, надеясь выходить из себя эту сдавливающую тяжесть, довести тело до такого изнеможения, чтобы мысли просто отключились, и я наконец смогла уснуть. Я пришла к пекарне на 7-й авеню чуть раньше срока и встала у витрины. Холодный воздух бодрил, но не успокаивал. Вокруг всё двигалось и дышало: голоса прохожих, гудки машин, музыка из соседних баров, клацанье каблуков по асфальту. Весь этот живой, бесперебойный город — пока я, застывшая во времени, мысленно репетировала речь с просьбой одолжить денег. На противоположной стороне улицы, у старого газетного киоска, стоял силуэт. Тёмное, идеально сидящее пальто. Руки в карманах. Неподвижный, как изваяние. И смотрел в сторону пекарни. В ушах что-то оборвалось — как когда резко выключают музыку. Не страх даже — хуже. Ноги остановились сами. Мысли начали наслаиваться с пугающей скоростью. Он меня увидел? Он ждёт меня? Он знал, куда я иду? Может, он здесь случайно? Нет. Не случайно. Паника захлестнула тело, и я начала пятиться. Резко отвернулась, сделала несколько быстрых шагов и скрылась за углом соседнего здания. Прислонилась спиной к кирпичной стене — сквозь плотную ткань куртки всё равно чувствовался её холод. Тяжело вдохнула, пытаясь выровнять сердце. Телефон завибрировал в кармане. Ник: «Я опаздываю :( не убегай!» В тридцати шагах от меня стоял человек, который выпотрошил мою реальность. И самое страшное — мир этого даже не заметил. Какая-то женщина смеялась в трубку. Парень с золотистым ретривером лениво тянул кофе, пока собака обнюхивала колесо припаркованного байка. Жёлтые такси с визгом пролетали мимо, обдавая тротуар водяной пылью. Мир не остановился. Только я. Почему зло может просто стоять на углу Седьмой авеню, греть руки в карманах и ждать свою жертву, пока все остальные выбирают, какой круассан им попробовать? В голове запульсировала мысль: а если это только в моей голове? Если его там нет? Так ведь уже было. Но я знала, что он настоящий. И тут что-то во мне сломалось — не от страха, а от усталости от страха. Я устала ждать следующего удара. Устала прятаться за углами и проверять отражения в витринах. Устала быть дичью, которая только и делает, что бежит. Это чувство поднялось снизу, горячее и почти яростное, и раньше, чем я успела его осмыслить, ноги уже несли меня через дорогу. Я не шла — я летела, почти не глядя на машины. Визг тормозов, чей-то злой выкрик вслед — всё это было шумом на заднем плане. Остин повернулся в мою сторону. Увидев меня, расширил глаза, собрался сделать шаг — и остановился. Я шла прямо на него, сокращая дистанцию, и в его взгляде на долю секунды мелькнуло что-то похожее на растерянность. Сбой. Он ждал, что я спрячусь. Что буду дрожать за углом. Его идеальный сценарий посыпался. Я остановилась в двух шагах от него. — Ты совсем больной? — я выплюнула это ему в лицо, не заботясь о том, кто нас слышит. — Что ты здесь делаешь? Почему не перестаёшь преследовать меня? Судебного запрета тебе мало? Тебе мало того, что ты сделал? — Джо, — произнёс он спокойно, почти ласково. — Ты так похудела. Выглядишь такой уставшей. — Я выгляжу так, потому что ты превратил мою жизнь в ад! — я шагнула вперёд, вторгаясь в его пространство. — Я не могу работать, не могу выйти из дома, не могу даже спать нормально — всё это ты. Тебе нужно постоянно маячить у меня перед глазами, чтобы я ни на секунду не забывала, что ты существуешь? В этот момент его лицо дрогнуло. Маска поплыла. В глазах на мгновение вспыхнуло чистое, концентрированное бешенство. Его контроль — его главная гордость — дал осечку. — Замолчи, — процедил он сквозь зубы. — А то что? — я почти сорвалась на крик. — Ударишь меня здесь? На глазах у всех? Ну же, Остин, покажи им свою истинную натуру! Диссоциация накрыла меня внезапно — я как будто смотрела на нас обоих сверху. Наблюдала за этой сценой, дивясь каждому своему слову. Он сократил дистанцию. Его рука, как стальной капкан, сомкнулась на моём предплечье — пальцы впились в кожу через ткань куртки, причиняя тупую, давящую боль. Он дёрнул меня к себе, почти вплотную, и я увидела его оскал — настоящий, звериный. Это был миг, когда он перестал притворяться. Люди вокруг начали замедляться. Парень с собакой притормозил. Женщина с бумажным пакетом остановилась в паре метров. Остин почувствовал эти взгляды — и в ту же секунду его лицо преобразилось. Хватка на моей руке не ослабла, но он изменил позу, наклонившись ко мне так, будто он — заботливый партнёр, успокаивающий истерику. — Прости меня, Джози, — прошептал он. Это имя резануло неприятно — так, как режет чужая рука, залезающая в личное. Так меня называла только мама. Он не имел права. Я дёрнула плечом, пытаясь высвободиться. — Не называй меня так. Он чуть помолчал — и продолжил, как будто я ничего не сказала. — Знаю. Я не должен был приходить сюда. Но ты сменила номер, запретила приближаться, а я не мог просто оставить тебя. Я пытался. Всё это время пытался — но не смог. Он отпустил руку и чуть отступил — лицо выражало глубочайшее раскаяние. — Я начал терапию, Джо, — продолжал он, достаточно громко, чтобы прохожие могли услышать. — Хожу к специалисту. Пытаюсь разобраться с тем, что произошло. С той вспышкой. — Он провёл ладонью по лицу. — Это был не я. Я просто потерял контроль. Никогда раньше ничего подобного не происходило. Ты ведь знаешь меня, Джо. Знаешь, каким я был до того дня. И вот тут мой мозг предательски швырнул меня назад. Мы в том маленьком кафе, пьём вино. Он так нежно поглаживает мою ладонь. Тогда он казался чудом. Не лез целоваться, часами слушал меня по телефону по ночам, шептал: «Я не такой, как все, Джо. У тебя столько времени, сколько тебе нужно». Такой внимательный, такой неторопливый. Я тогда думала: наконец-то кто-то хочет узнать меня, а не просто переспать. И сейчас, глядя в его глаза, я видела того Остина. Того самого, из кафе. Я ненавидела себя за это. За то, что эта картинка вообще всплыла. За то, что слово «вспышка» что-то во мне зацепило — как будто это была не его природа, а случайный сбой. Поломка, которую можно починить. Я не верила ему. Я не должна была верить ему. Но мысль всё равно шевельнулась — тихая, ядовитая, нежеланная. — Просто хотел извиниться, — мягко продолжил он, видя моё замешательство. — Иди домой. Отдохни. Тебе нельзя так нервничать. Прохожие вернулись к собственному ритму жизни. Спектакль окончен. Главный герой очаровал всех зрителей. Краем уха я услышала чьё-то «бедняжка» — интересно, кого они жалели? Меня или его? Слёзы покатились по щекам — горячие и позорные. Я не хотела плакать перед ним. Но плотину прорвало. Гнев выгорел, оставив только эту соль на губах. — Я тебя не прощу, — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал — но он сорвался на хрип. — Слышишь? Никогда. Я не хочу тебя видеть. Уходи. Просто иди и лечись. Оставь меня в покое. Остин посмотрел на меня с такой бесконечной, мученической нежностью, что мне захотелось исчезнуть. Он не разозлился. Не спорил. Принял мой удар так, будто я была капризным ребёнком, а он — терпеливым родителем. Коротко кивнул, бросил на меня взгляд, полный невыносимой тоски, и медленно пошёл прочь, скрываясь в толпе. В кармане завибрировал телефон — наверное, Ник. Я была не в силах шевельнуться. Я поняла, что не смогу зайти в пекарню. Не смогу сидеть там и делать вид, что всё нормально. Я развернулась и пошла домой. Ноги едва держали. В голове стояло только одно — не мысль даже, а что-то вроде выдоха. Что он ушёл. Что сегодня больше ничего не будет. Было ли это правдой — я не знала. Но мне нужно было во что-то верить прямо сейчас, иначе я просто упала бы здесь, посреди улицы. Я вернулась в пустую квартиру и, не раздеваясь, рухнула на кровать. Провалилась в сон почти сразу. Проснулась вечером следующего дня — медленно и лениво, как будто меня кто-то вытянул обратно в тело. Футболка смялась, волосы прилипли к щеке. На секунду застыла в коридоре, глядя в пустоту, и только тогда заметила, что на мне та же одежда, что и вчера. На кухне стоял слабый аромат еды — тот, который всегда остаётся в доме, когда все уже ушли. На столешнице, в полосе тусклого вечернего света, лежал сэндвич, а на тарелке — стикер с надписью «Съешь меня». Рядом стакан с апельсиновым соком и надпись «Выпей меня» с сердечком в уголке. Я медленно взяла стакан. Сделала глоток. И в ту же секунду что-то в груди болезненно сжалось — не от кислинки сока. Каждая капля этого напитка, каждый сантиметр сэндвича были напоминанием: ты живёшь в долг. Я поставила стакан обратно, не допив, и отошла к окну. За стеклом Нью-Йорк продолжал свой вечный бег. Я достала телефон. Экран взорвался уведомлениями. Ник. Сплошная стена текста. Пропущенные, которые я даже не слышала. Я пролистывала сообщения, не в силах вчитываться, но слова всё равно цеплялись за сознание. «…я понимаю, тебе плохо… но ты не можешь просто вот так меня продинамить… это нечестно…» Последняя фраза резанула больнее всего. Нечестно. Как будто у моей боли был корректный график или правила поведения, которые я нарушила. Как будто я просто прогуляла школу, а не пыталась собрать себя по кускам. Новое уведомление. Айрис: «Милая, обязательно позавтракай. Надеюсь, наш договор в силе?» Деньги. Аренда. Договор. Вся конструкция моей жизни держалась на этой хрупкой способности не развалиться окончательно и вовремя заплатить за право занимать эти несколько квадратных метров. Меня замутило. И в этот момент раздался стук. Я вздрогнула так резко, что телефон выскользнул из ладоней и упал на пол. Секунда звенящей тишины. Я медленно повернулась к двери. Ноги стали тяжёлыми, будто в подошвы залили свинец. Я подошла к двери, задерживая дыхание, и прижалась глазом к глазку. Пусто. Коридор залит желтоватым светом. Ни души. Только где-то этажом ниже сухо щёлкнул лифт. Я помедлила — и осторожно приоткрыла дверь. На коврике лежал конверт. Белый, плотный. На лицевой стороне, ровным почерком, была выведена цитата: «Но даже не стремясь ко злу и не стараясь сделать кого-то несчастным, можно совершить ошибку и нанести душевную рану». Всё в груди медленно оборвалось. Конечно, это был он. Я подняла конверт, быстро оглянулась. Пустой коридор ответил тишиной. Закрыв дверь на все замки, я разорвала край. Внутри была пачка купюр. Я даже не стала считать — толщина пачки говорила сама за себя. Этого хватило бы на два месяца. Или на три. Это было больше, чем я могла бы занять, тем более — вернуть. Это был кислород, который мне милостиво впрыснули в лёгкие, чтобы я не сдохла раньше времени. Я медленно опустилась на пол прямо там, в прихожей, прижимая конверт к груди.