Джо

Я сидела на полу в прихожей, привалившись спиной к закрытой двери, и смотрела на конверт так, будто это была мина с выдернутой чекой. «Я не могу взять эти деньги». В квартире стояла вечерняя тишина. Где-то за стеной глухо доносился разговор соседей. В трубах шумела вода. А у меня на коленях лежала пачка денег от человека, которого я должна была ненавидеть. Я смотрела на конверт, и мне казалось, что он пульсирует. Если я оставлю их — значит, между нами, снова что-то есть. Какая-то невидимая пуповина. Это не помощь. Это повод. Остин просто купил себе абонемент в мою голову еще на время. Он использует мои счета, мой пустой холодильник и мою неспособность смотреть в глаза Айрис, чтобы превратить меня в свою должницу. «Он хочет, чтобы я чувствовала себя обязанной. Чтобы я засыпала с его именем на губах, даже если это имя проклятие». Но реальность Нью-Йорка за дверью была беспощадна. Если я не возьму их — что дальше? Я ведь всё равно собиралась просить у Ника, репетировала фразы, глотала желчь. Чем деньги от Ника лучше денег от него? «Лучше. Намного лучше», — упрямо ответил внутренний голос. «Тогда почему ты всё ещё не выбросила его, Джо? Почему не сожгла прямо здесь, на коврике?» С этими деньгами я смогу дышать. Айрис перестанет задерживать на мне этот свой «спасательский» взгляд, полный усталого нетерпения. Мне не придется больше врать маме, не придется изобретать новые оправдания для своего банкротства. Я могла бы купить себе покой. Но я знала: покой, купленный у Остина, — это всего лишь отсрочка перед казнью. «Я не оставлю их себе, — твердо пообещала я темноте коридора. — Я просто… подержу их. Для страховки. Но я найду способ их вернуть». Я поднялась, ноги затекли и предательски дрожали. Схватив конверт, я почти вбежала в свою комнату и швырнула его на кровать. Он упал рядом с «нашей книгой». Тот же формат, тот же почерк. Цитата на конверте жгла глаза. Она звучала пугающе разумно, как взрослая, печальная мысль о человеческих ошибках. Если вынуть эти слова из контекста, если забыть, чьи пальцы выводили эти буквы, это даже не выглядело бы чудовищным. В этом и была его сила. Остин снова эстетизировал насилие. Он подменял физическую травму «душевной раной», переводил преступление в разряд «романтической ошибки». Он говорил со мной языком высокой литературы, потому что в этом языке нет слов для того, что он со мной сделал. В этом языке всё превращается в метафору. Я потянулась к книге. Руки дрожали. Стоило пальцам коснуться обложки, как плотина в голове рухнула и в ту же секунду память ударила меня без предупреждения. Утро субботы. Я проснулась в той комнате от резкого, холодного света. Тело отозвалось такой болью, будто меня разобрали на части и сшили заново, перепутав суставы. Я не сразу поняла где я. Потом вспомнила — и комната качнулась. Меня затрясло. Дверь открылась. Вошёл Остин. В руках он нёс поднос с завтраком, а в маленькой стеклянной вазе дрожала одинокая ромашка. — Доброе утро, соня, завтрак в постель? — сказал он так мягко, будто мы были в отеле на каникулах. Я начала пятиться, вжимаясь в матрас, пока спина не уперлась в стену. Слёзы брызнули из глаз, я начала умолять его, захлёбываясь собственным шёпотом — громче не получалось, голос куда-то пропал. — Нет… пожалуйста… отпусти меня… пожалуйста… Остин поставил поднос на тумбочку и сел на край кровати. Его ладонь легла мне на макушку, он начал нежно поглаживать мои волосы. Я замерла, боясь дышать. Матрас прогнулся под его весом. Я не могла смотреть на него. Только на собственные руки, вцепившиеся в одеяло. — Тише. Тише, ты вся дрожишь, — шептал он. — Давай посмотрим на тебя. Он делал это с пугающей, святой заботой. Осматривал синяки на моих руках и бёдрах — методично, деловито, как врач на осмотре. Он выглядел не злым. Не возбуждённым. Не безумным. Он выглядел расстроенным, уставшим, разбитым. Будто это ему сейчас было тяжело. Будто именно он был пострадавшей стороной в этой комнате. Напоил меня успокоительным, вложил в рот таблетку обезболивающего. Потом отнёс в ванну моё почти безжизненное тело, тщательно вымыл, высушил полотенцем. Укутал бережно — словно сам не был причиной того, почему я едва могла сидеть. Отнёс на кровать, поставил передо мной поднос и мягко приказал есть. Я к тому моменту уже почти не сопротивлялась. Желудок болезненно сводило от голода. Голова плавала после успокоительного. Я сдалась. Ела его тосты, пила его кофе — и ненавидела себя за то, что подчиняюсь биологии. За то, что тело принимало его заботу, не спрашивая, чьи руки её оказывают. — Джо, я слишком увлёкся, — сказал он тихо, пока я жевала, глядя в стену. — Прости. Я так долго тебя ждал, так сильно хотел тебя, что сам не понял, как переборщил. Просто поспи. Вечером я отвезу тебя домой. Видишь? Ты в безопасности. Всё в порядке. Этот голос ломал меня сильнее любого удара. Он заставлял меня сомневаться в том, что я видела и чувствовала. Если он такой заботливый — может, это я всё преувеличила? Может, это я что-то неправильно поняла? Я доела тост. Он забрал поднос. Прикрыл дверь — тихо, без злости. Как будто всё было хорошо. Я тряхнула головой, прогоняя мысли и высвобождаясь от кома, стоявшего в горле. Я долго стояла неподвижно, потом всё-таки присела и открыла книгу. Сначала просто чтобы отвлечься. Потом — чтобы доказать себе, что она ничего не значит. Потом — потому что не смогла остановиться. Я читала всю ночь. Слова Лиззи Беннет и мистера Дарси мелькали перед глазами, смешиваясь с образом человека в темном пальто на Седьмой авеню. Поздно ночью в дверь тихо постучала Айрис, бесшумно ее приоткрыв. — Джо? Ты спишь? — её голос звучал виновато. — Слушай… — Айрис, прости, — опередила я, стараясь придать голосу уверенности. — Какая-то проблема с банковским приложением, перевод «завис» в обработке. Поддержка сказала, что завтра к обеду деньги будут на счету. Извини, пожалуйста. — Ладно, — после паузы ответила она. — Постарайся поспать. Я вернулась к тексту. Глаза болели, строчки плыли. Гордость. Тщеславие. Интриги. «Да, тщеславие — это в самом деле недостаток. Но гордость… Что ж, тот, кто обладает настоящим умом, может всегда удерживать гордость в должных пределах». Я перечитала её дважды. Потом ещё раз. Гордость. Гордость — это роскошь, не доступная мне. Но у меня был план. Последний рывок, чтобы не дать ему победить. Я дочитала книгу к полудню, не смыкая глаз. Голова была тяжелой, но мысли — кристально чистыми. Я быстро оделась, бросила в сумку две вещи: увесистый белый конверт и книгу. Я должна была хотя бы попытаться сделать всё правильно. Когда Ник открыл дверь своей квартиры, выражение его лица мгновенно изменилось. — Господи, Джо. Я совсем тебя не ждал. Я нервно усмехнулась. — Прости. — Нет, серьёзно, я чуть полицию не вызвал, меня остановило только то, что Айрис сказала, что ты пришла домой. — Прости, — повторила я тише. — Я собиралась попросить у тебя денег… а потом в последний момент стало так стыдно, что я просто… сбежала. Он смотрел на меня несколько секунд. Потом тяжело выдохнул и посторонился. — Заходи уже, катастрофа. Через час я выходила от него с деньгами на следующий месяц аренды и ощущением, будто меня пропустили через мясорубку. Перед самым уходом я, не поднимая глаз, попросила его не говорить Айрис — я слишком запуталась во всех этих историях про банковские переводы и не хотела, чтобы она узнала правду. Ник молча кивнул. Воздух Нью-Йорка впервые за месяц не показался мне удушливым, но легче от этого не стало. Я не пошла домой, ноги сами вели меня по определенному маршруту. Я шла, пока не остановилась перед величественным зданием. Библиотека. Та самая. Восстановленная Остином. Его главный проект. Публичная библиотека Чемберса. Старинный кирпич, безупречная кладка, высокие окна, в которых холодное солнце играло бликами. Это здание было его гордостью, его памятником самому себе как меценату и человеку вкуса. Место, которое он «воскресил», чтобы скрыть то, как он «убивает» других. Я стояла на ступенях, чувствуя тяжесть сумки. Конверт и книга. Я пришла вернуть долги.