Джо

В мае я простудилась. Горло, температура, та особая ватность в голове, при которой всё происходящее вокруг кажется чуть дальше, чем должно быть. Я лежала на его диване, завёрнутая в плед, и смотрела в потолок. В полдень он вошел, остановился у дивана. Долго смотрел на меня. Потом положил ладонь мне на лоб. Пальцы были сухими, прохладными. Он замер, нахмурился, будто пытался на ощупь понять причину сбоя в системе. — Горячая. Он принёс градусник. Пока я мерила, не ушёл в кабинет — сел в кресло напротив, открыл книгу. Но я видела боковым зрением: он не читал. Смотрел в страницу и не перелистывал её. Я протянула градусник. Он взял, посмотрел. Потом посмотрел на меня — и на секунду в его лице мелькнуло что-то, что я не успела поймать, прежде чем оно исчезло за привычной ровностью. — Я принесу воды, — сказал он. — И таблетки. Ты... что-то хочешь съесть? Это прозвучало немного неловко. Как фраза на чужом языке, которую выучил правильно, но ещё не привык произносить. — Нет, — сказала я. Он кивнул. Принёс воду и таблетки, поставил рядом и ушёл. Чай он приносил дважды. Сначала обжигающий, потом — едва тёплый, как будто рассчитал время, подождал, прежде чем принести. Я не знала, так ли это. Держалась за эту мысль осторожно, пытаясь согреться. Я пила чай с малиной, глядя, как он выходит из комнаты, и думала о том воскресенье. О том, как лежала одна и ждала, когда это кончится. Ожидание, которое он оставил мне вместо себя. Тогда я была неудобной. Сломалась в неподходящий момент, испортила то, что он хотел, — и он ушёл. Не хлопнул дверью, не накричал. Просто ушёл, и это молчание за стеной длилось ровно столько, сколько нужно было ему. Потом он вернулся. Сейчас я тоже была неудобной — болеющей, вялой, занимающей его диван. Но он выходил. Смотрел на нетронутый стакан. Приносил второй чай нужной температуры. Не трясся, не засыпал вопросами как это сделал бы любой другой парень. Но он был рядом, в своей манере, как умеет. И я снова принимала это за что-то большее, чем оно есть, — или меньшее, я уже не была уверена. Может, это одно и то же. Уходит — возвращается. Каждый раз я жду. Каждый раз, когда возвращается, внутри что-то размягчается, и я говорю себе: вот видишь. Он здесь. Сладкая, отравленная иллюзия, от которой хотелось спрятаться, но вместо этого я жадно глотала её, чувствуя, как внутри предательски теплеет. Увы, не от чая. Ночью я проснулась от собственного кашля. В темноте. Перевернулась на другой бок, закрыла глаза, и вдруг услышала, как со стороны спальни скрипнула кровать. Шаги по коридору — тихие, осторожные. Он подошёл быстро, включил маленький ночник у дивана. Тёплый, приглушённый свет. Я смотрела на него снизу вверх. Он смотрел на меня. В его лице было то же, что я видела днём — та растерянность человека, который знает, что что-то нужно сделать, но не находит для этого правильного алгоритма. Он не умел — я поняла это вдруг очень отчётливо — не умел находиться рядом с чем-то, что не возможно исправить за минуту. — Иди в кровать. Здесь холодно. — Я хочу здесь. Он не стал уговаривать. Просто подхватил меня вместе с пледом. Я чувствовала через ткань тепло его рук — такое же привычное, как и всё остальное в этой квартире. Он вынес меня в спальню, опустил на матрас. Молча лег рядом. Не касаясь. Я лежала, глядя на темный потолок. Его дыхание было ровным, размеренным. Я знала, что должна была отстраниться, сжаться, уйти — но вместо этого просто затихла, впитывая тепло, которое он излучал. В плохие дни я хотела уйти. В хорошие — уходить было некуда. Через пару дней температура окончательно отступила. Осталась только мышечная слабость — такая, что от долгого лежания в кровати начинала болеть голова. Чтобы не продолжать тухнуть под одеялом, я начала выбираться на улицу. Короткие прогулки по майскому воздуху помогали сбросить остатки болезни, возвращали ясность мыслям. В один из таких дней я вспомнила про носки. Глупость, в общем-то. Просто с детства, когда мне было плохо — температура, горло, всё что угодно, — мама всегда надевала мне тёплые носки. Толстые, пушистые, нелепые. Говорила, что ноги должны быть в тепле, и тогда всё пройдёт быстрее. Медицинской логики в этом было ноль, но почему-то работало — или казалось, что работает, что, в общем-то, одно и то же. Уже во взрослой жизни я завела скромную коллекцию таких пестрых носков на всякий случай, по привычке и решила поехать в свою квартиру, чтобы их забрать. Открыла дверь и остановилась в прихожей. Воздух был нейтральным. Не затхлым — я платила за аренду исправно, окно оставляла приоткрытым. Просто ничьим. Как в номере гостиницы, из которого давно выехали и про который уже не думают. Я прошла в комнату. На кровати лежал плед — тёмно-зелёный, который я купила ещё зимой. На полке — книги, которые не открывала с декабря. На вешалке — куртка, которую носила до этой, новой, купленной им. Носки нашлись в нижнем ящике комода. Я взяла их, выпрямилась, огляделась. В углу кухонной полки стояла кружка с летучим котом — подарок Айрис. Я взяла её. Подержала. Убрала в сумку рядом с носками. В холодильнике оказался только кетчуп. Я закрыла дверцу и уехала. Дома — я уже думала о его квартире как о «доме», и это происходило само, без решения — я поставила кружку на кухонную полку. Там стояла его посуда из одного набора: белые, одинаковые, выровненные. Кот с крылышками смотрелся как опечатка. Остин зашел на кухню. Он остановился, глядя на пеструю фигурку рядом со своим фарфором. — У нас новый жилец? — едва заметно приподнял бровь. — Летучий кот, — сказала я. Он хмыкнул, никак не прокомментировав и просто налил воды и вышел. Вечером, когда я зашла на кухню за чем-то, кружка стояла уже не рядом. Сдвинута в самый конец полки, почти за край, заслонённая плотным рядом его белых чашек. Я остановилась. Посмотрела. Достала её, поставила чайник. Следующим утром на столе дымился кофе — в белой, правильной чашке. Остин стоял у окна со своей, не оборачивался. Я вошла, остановилась у стола. Посмотрела на белую чашку. Потом на полку — моя стояла там же, в конце, за краем его ряда. Остин не сказал ни слова, даже не обернулся, но по тому, как он стоял, было ясно: выбор сделан за меня. Я просто села за стол. В тот день я не притронулась к своей. И больше — не тронула её ни разу.

Разговор про переезд случился в среду — между соусом и десертом, если быть точной. Я пришла с работы около семи. Он уже был на кухне — стоял у плиты, помешивал что-то. Пахло сыром. Я повесила куртку, подошла, чмокнула его в плечо — он не обернулся, но чуть наклонил голову в мою сторону. — Попробуй, — сказал он, протягивая ложку. Я попробовала. Сырный, густой, с чем-то, что я не смогла определить — какая-то трава то ли специя. — Это очень вкусно, — сказала я честно. — Пармезан и тимьян, — произнёс он, забирая ложку. — Садись. Я накрывала на стол, пока он раскладывал пасту. Мы говорили о том, какой фильм посмотреть вечером после ужина. Он предложил что-то старое, я сказала — давай что-нибудь лёгкое. Потом я вспомнила, что мама звонила днём, но я не взяла трубку — была занята. Надо завтра перезвонить. Он кивнул и сказал, что у него тоже один сложный разговор висит уже несколько дней. Конечно же деталей он не выдал. Когда мы сели ужинать, он вдруг отложил приборы и посмотрел на меня с той самой мягкой прямотой: — Джо, я тут подумал… Может, тебе стоит переехать ко мне окончательно. Я замерла, пытаясь переварить не вкус соуса, а его слова. — У меня ведь квартира, Остин. Мне важно иметь своё пространство. Он смотрел на меня спокойно. — Ты бываешь там раз в неделю, — он сказал это без упрёка. — Это нерационально, и ты сама это знаешь. Тем более, отсюда до работы тебе ближе. — Остин. — Я поставила вилку. Помолчала секунду, подбирая слова — не для того чтобы ранить, просто потому что это было правдой и я давно её таскала в себе. — Я обходила эту тему. Старалась не поднимать, понять тебя, принять — ты такой, какой есть, у тебя свой уклад, и я... я правда люблю тебя за это. Но если убрать всю рациональную часть — про аренду, про работу, про всё, — остаётся одно. Я не знаю, как мне здесь жить. Он молчал. — Знаешь… иногда мне кажется, что я здесь лишняя, — я решилась и подняла на него взгляд, стараясь не звучать обвиняюще. — Ты ничего не говоришь, но я вижу, как ты смотришь на мои вещи и… я не могу здесь расслабиться. Я всё время чувствую, что делаю что-то не так, что нарушаю твой порядок. Поэтому переезд… мне кажется, я просто буду чувствовать себя ещё более потерянной. Остин внимательно слушал, не перебивая. Когда я закончила, он мягко вздохнул — так, будто я была ребёнком, который выдумал глупый страх. — Джо, милая, — он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. Его голос был таким спокойным, что моё собственное признание вдруг показалось мне нелепым. — Тебе кажется это только потому, что ты сама до сих пор не признала этот дом своим. Ты носишься между двумя квартирами, как будто у тебя нет своего места. Ты чувствуешь дискомфорт не от того, что здесь «не твоё», а от того, что ты сама себе не разрешила здесь быть. Ты боишься не моего порядка, а того, что здесь тебе придётся перестать быть «в гостях» и начать жить по-настоящему. Я открыла рот. — Я никогда не давал тебе повода чувствовать себя лишней. Мне кажется, это всего лишь твои тревожные мысли. Я смотрела на него, и его слова казались… логичными. Может, я правда сама себя накручиваю? Может, это я не умею расслабляться, а он просто хочет мне помочь? Я перевела взгляд на свои руки. — Я… — начала было я, но слова застряли. Что я могла сказать? Что он отодвинул мою чашку? Что я боюсь дышать, чтобы не нарушить тишину в кабинете? Это всё звучало… мелко. Глупо. — Я… просто… — снова тишина. — Если тебе здесь неудобно, — сказал он, — мы можем это изменить. Скажи, что именно. Я слушаю. Я смотрела на него. На это спокойное, ровное лицо. Думала о кружке на краю полки. О книге со скотчем, которую я задвинула сама. Про те все мелочи, которые я сама выстроила у себя в голове, и правда, не разу не услышав упрек с его стороны. — Я не знаю, — сказала я наконец. — Я знаю, — ответил он. — Поэтому и предлагаю. Я посмотрела на него, на этот идеальный ужин, на его спокойное лицо. — Хорошо, — сказала я. И это «хорошо» отозвалось во мне странным сопротивлением, но я промолчала, потому что спорить с его спокойствием было всё равно что пытаться пробить стену ватой. На следующий день после разговора, пока его не было дома, я открыла шкаф. Левая половина была пуста. Его вещи аккуратно сдвинуты вправо, плечики выровнены. Он сделал это заранее, до нашего разговора, до того, как я согласилась? Я молча повесила свои вещи. Закрыла дверцу и ещё какое-то время стояла рядом, приложив ладонь к прохладному дереву. Мой переезд не сопровождался хаосом. Наоборот, в этом процессе обнаружились свои светлые, почти уютные моменты. Когда дело дошло до книг, я принесла их в кабинет и начала расставлять на выделенной мне полке. Мои издания — просто обычные книги с разномастными корешками, купленные в разное время, — конечно, выбивались на фоне его библиотеки. Остин наблюдал за мной пару минут, а потом подошёл и мягко забрал у меня из рук очередной том. — Давай я, — в его голосе слышалось искреннее предвкушение. — Ты, наверное, уже поняла, что я получаю от этого физическое удовольствие. Это был редкий момент, когда он говорил о том, что чувствует сам — без моего выпытывания, пусть даже речь шла всего лишь о порядке на полках. Я усмехнулась, отойдя на шаг: — Будешь расставлять по цветам или по алфавиту? — По высоте, градиенту и степени моего внутреннего покоя, — парировал он, уже ловко переставляя книги местами. Он действительно наслаждался процессом, и полка на глазах обретала гармонию. Вдруг он остановился, взяв в руки один из моих старых любимых романов. Обложка слегка затёрлась от времени, уголок был чуть помят — обычные следы того, что книгу часто читали. Остин бережно провёл пальцем по корешку. — Я отнесу её в переплётную при нашем архиве, — задумчиво произнёс он. — Заменим обложку на новую, плотную. Будет выглядеть безупречно. — Она мне и такой нравится, — улыбнулась я. — Это же её история. — Я сохраню её историю, — он посмотрел на меня с лёгкой улыбкой. — Просто освежим ее, чтобы она случайно не рассыпалась у тебя в руках при следующем чтении. Остин вдруг замолчал, подошёл к своему рабочему столу и выдвинул верхний ящик. Когда он повернулся, в его руке была она. «Гордость и предубеждение». Та самая, которую я в слезах и панике пыталась вернуть ему в библиотеке полгода назад. Он подошёл и аккуратно, бережно втиснул её в самый центр моей новой полки. — Пусть она стоит здесь, — негромко сказал он. — Как символ нашего нового начала. Чтобы мы оба помнили, с чего всё началось, и к чему мы в итоге пришли. Комната будто резко стала тёмной. Воздух в секунду превратился в вату, а улыбка застыла на моём лице, став чужой и тяжёлой. Желудок сжался от внезапного, тошнотворного спазма. Мои плечи сами собой опустились. Всего один предмет — и Остин лёгким движением руки разрушил ту иллюзию уюта, которую я так старательно выстраивала последние дни. Я смотрела на книгу и понимала: я могу пытаться забыть всё, что угодно. Но он мне не позволит. Я непроизвольно сделала полшага назад. Едва заметное движение, отчаянная попытка увеличить дистанцию от эпицентра боли, но пятка наткнулась на край неразобранной коробки. Этот тихий стук выдернул меня из оцепенения. Остин ждал. Я знала, что он считывает каждое моё движение. Я заставила себя сделать вдох. Мышцы лица слушались с трудом, но я поспешно вернула на место ту самую легкую, непринужденную улыбку, которая только что разбилась вдребезги. — Ты прав, — мой голос прозвучал на удивление спокойно. Поспешно отвернувшись, я потянулась за следующей стопкой книг, пряча от него предательски дрожащие пальцы. — Пусть стоит. Это... очень символично. Наступила секундная пауза. Я затылком чувствовала его тяжелый, сканирующий взгляд. А затем раздался тихий шелест страниц. — Отлично, — спокойно отозвался Остин, возвращаясь к своим идеальным рядам. — Передай мне вон тот синий том. Я взяла нужную книгу и вложила в его протянутую руку, делая вид, что в этой комнате только что не воскрес мой персональный ад. Желание сгладить углы, убрать всё, что «выбивается», быстро стало фоновым. Наверное, поэтому, когда однажды утром мы столкнулись в ванной, его слова не вызвали у меня сопротивления. Я стояла перед зеркалом, собирая волосы в хвост, а он проходил мимо и на секунду задержался в дверях. — Ты их всё время убираешь. Постригись. Короткие тебе больше подойдут. Я осталась с резинкой в руке. Отпустила волосы, повертела головой. Снова собрала и пошла по своим делам. Но в следующие дни я постоянно ловила себя на том, что смотрю в зеркало. Отпускаю пряди. Смотрю. Снова собираю. Он был прав — они действительно мешали. Через неделю я записалась к парикмахеру. Мастер спросил, чего я хочу, и я повторила чужие слова: покороче, что-то более открытое, чтобы не мешали. Он кивнул и взял ножницы. Пока он работал, я смотрела прямо перед собой. Видела, как пряди падают на пол. Сначала было странно, а потом я просто наблюдала за своим лицом, которое постепенно становилось другим — более правильным для той жизни, которую я теперь вела. Когда я вернулась, Остин поднял взгляд от телефона. Посмотрел — одну секунду, не дольше. Что-то едва заметное дрогнуло около его глаз — та минимальная перемена в выражении, которую я к тому времени уже научилась читать. — Выглядишь превосходно, — произнёс он. Два слова. Но я несла их в себе весь вечер — держала в груди, как держат что-то тёплое в ладонях, боясь расплескать. Это одобрение делало наши вечера тихими и безопасными. Мы по-прежнему сидели в кабинете, каждый за своим. Я устраивалась на подоконнике, на матрасе с подушками, который он обустроил там ещё зимой, и слушала, как он листает страницы. Этот звук стал такой же привычной частью квартиры, как гудение вентиляции. В один из таких вечеров он резко закрыл ноутбук, повернулся ко мне и ровным голосом произнёс: — Сделка закрылась сегодня. Дом продан. Я подняла взгляд. — Всё прошло нормально? — только спросила я. — Да. — ответил он уже на выходе из комнаты. Я смотрела перед собой, а думала о деревянных балках на потолке того дома. О его запахе, перед глазами плыли кадры из того дня. Теперь этого места не существовало — вернее, оно больше не принадлежало нам, превратилось в чью-то чужую частную собственность. Остин стёр его. Удалил файл из реальности. После этой новости границы того, что было «до» и «после», стёрлись окончательно. Личные территории смешались настолько, что я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Смотрела перед собой и думала о том, что в плохие дни я хотела уйти. В хорошие — уходить было некуда.