Джо

Я бесцельно перебирала вещи в комнате — один из тех механических процессов, когда берёшь предмет в руки, смотришь на него и кладёшь обратно. Нашла свитер, который считала потерянным. Обнаружила, что почти закончился крем. Сделала пометку в телефоне, чтобы не забыть. А затем пальцы наткнулись на плотный квадратный картон, забившийся на самое дно ящика. Полароидный снимок. Я вытащила его за белый край и замерла. Со снимка на меня смотрела прежняя я — смеющаяся, с растрёпанными ветром волосами, зажатая в тиски объятий друзей. Тот вечер был шумным, дурацким и совершенно свободным. Я вглядывалась в собственное лицо, в эту лёгкую, открытую улыбку, и не могла отделаться от ощущения, что смотрю на незнакомку. На фото видно было, что я смеялась во весь голос, запрокинув голову и даже не думая прикрывать рот рукой. Широко, искренне, неосторожно. Я смотрела на этот снимок и вдруг поймала себя на мысли, что уже забыла, каково это — так звучать. Я безумно, до физической боли соскучилась по тому ощущению внутри. Куда оно делось? Комната вдруг показалась невыносимо, удушающе тесной. Я быстро спрятала фото обратно, будто обожглась, но оставаться в этих стенах один на один со своими мыслями больше не могла. Мне нужно было выйти. Хотя бы под предлогом банальной покупки. И я всё же решила пойти за кремом прямо сейчас. Я надела тёмно-синие брюки, белую приталенную рубашку и, долго постояв у окна, всё же решила надеть пиджак. На улице стояла та ранняя, обманчивая духота, которая бывает в конце мая, когда город ещё не прогрелся, но солнце уже бьёт наотмашь. Я почти сразу пожалела о пиджаке, но снимать его не стала — я надела то, что подходило к образу, который ему нравился. В метро было людно. Я сидела, глядя на чужие лица, и позволяла мыслям скользить по поверхности, ни за что не цепляясь. Магазин нашёлся быстро. Внутри царил густой запах миллионов разных духов, больно резавший обоняние. Направившись в нужный отдел, я взяла с полки крем и пошла к кассе. Когда я вышла через стеклянные двери на улицу, солнце резко ударило по глазам. Я остановилась на краю тротуара, щурясь и привыкая к свету. Через дорогу, чуть справа, начинался парк — густая, свежая зелень уже отбросила на асфальт плотную тень. Прямо у самого входа в сквер были настежь распахнуты двери «Аморино». На тротуаре теснились крошечные круглые столики, за которыми сидели расслабленные люди. У кого-то в руках были вафельные рожки с джелато, выложенным в форме лепестков роз. Вся эта картинка дышала такой, по-весеннему лёгкой и беззаботной жизнью, что я замерла на секунду, просто наблюдая за ней. Я шагнула на пешеходный переход, намереваясь перечь улицу, чтобы приобщиться к этому всеобщему расслаблению и купить мороженое. Но прямо посреди дороги я замерла. Остин. Он стоял там же, на той стороне, в очереди у окна выдачи кофейни, которая находилась буквально в двух шагах от «Аморино». Повернувшись ко мне в профиль, в угольно-серой куртке, каждую складку которой я знала наизусть, он держал телефон у уха. Его губы двигались. Он с кем-то говорил — спокойно, размеренно, без всякой спешки. Как человек, у которого впереди абсолютно свободный день. Я не сразу сложила картинку воедино. Секунду или две я просто стояла с пакетом в руке и смотрела на него сквозь поток проезжающих машин, игнорируя уже загоревшийся зеленый свет светофора. А потом внутри что-то тихо щёлкнуло. Это не было паникой. Наоборот, пришло какое-то холодное, кристально ясное оцепенение, в котором всё встало на свои места. Я опустила взгляд на экран телефона. Открыла нашу переписку. Напечатала: «Где ты?» Отправила. Убрала телефон в карман. Снова подняла глаза — он всё так же стоял в очереди, но разговор уже закончился. Он убрал телефон во внутренний карман куртки, забрал у баристы свой стакан и сделал медленный глоток. Карман моего жакета коротко завибрировал. «У психотерапевта. Не могу говорить». Я прочитала это сообщение. Потом прочитала ещё раз, вслушиваясь в сухую безупречность этих слов. Убрала телефон, развернулась и пошла обратно к метро. По субботам он ходил к психотерапевту. Я знала это — вернее, помнила, что знала. Где-то между январем и февралём эта деталь его жизни просто перестала занимать во мне место. В самом начале я думала об этом часто: представляла, как он сидит в чужом кабинете, вцепившись в подлокотники кресла, и молчит своим фирменным, тяжёлым молчанием, а бедный врач пытается выудить из него хоть что-нибудь живое. Мне даже казалось это смешным — в том смысле, в каком бывает смешно что-то болезненно узнаваемое. Он уходил по субботам около одиннадцати, возвращался к часу — и это стало просто частью нашего ритма, такой же неизбежной, как гудение кофемолки по утрам или его шаги по паркету. В вагоне кондиционер дул прямо в спину. Я сидела у окна, глядя, как чёрная пустота тоннеля ритмично сменяется вспышками освещённых платформ, где входили и выходили люди. Я думала не о том, что он мне врёт. Его ложь стала неоспоримым фактом ровно в ту секунду, когда я увидела его стакан с кофе. Я думала о другом — как давно это тянется. Давно ли он перестал туда ходить? Или, может, не ходил вовсе? В тот вечер в ресторане он смотрел мне прямо в глаза и говорил, что ходит регулярно. Предлагал прийти и проверить. Я не пришла. Я поверила. Или, скорее, я так сильно хотела в это верить, что сама сделала его ложь нашей реальностью. Поезд остановился. Кто-то тяжело опустился на сиденье рядом со мной, и я машинально отодвинулась ближе к стеклу. За ним снова потянулась темнота. Вернувшись домой, я в тишине разобрала пакет. Крем поставила в ванной на свою полку, слева. Я долго стояла и смотрела на свое отражение, пока не стало душно. Я прошла в комнату и села на край кровати. Воздух в квартире казался неподвижным, застоявшимся. Спрашивать его я не собиралась. Это решение сформировалось само собой, легко и без усилий, как закрывают окно перед надвигающейся грозой. Я не боялась его ответа — я просто знала его наизусть. Потому что знала его: ровный голос, пауза, и всё повернётся так, что проблема окажется в моей голове. Слежка. Паранойя. Тревога, которую я сама себе навязала. Я не хотела вступать на эту территорию. Там я всегда проигрывала. Лучше было оставить всё как есть. Знать и молчать. Держать это спрятанным. Я вышла в коридор, словно не находя себе места, открыла настежь окно в гостиной и постояв там немного, пошла в кабинет. Я сняла с полки случайную книгу, открыла её где-то на середине. Строчки стояли ровными абзацами, но смысл ускользал. За окном изменилось освещение — солнце зашло за облако, и комната на секунду стала серой, а потом снова залилась светом. Я перевернула страницу, так ничего и не прочитав. Он вернулся около двух. Я услышала, как ключ входит в замок — медленно, с характерной задержкой — и вышла на кухню. Включила чайник просто для того, чтобы у меня была причина стоять к нему спиной. Я слушала, как он снимает куртку, как шуршит ткань, как он проходит по коридору. — Хорошо прошло? — спросила я сквозь шум закипающей воды. — Нормально. — Его шаги замерли у меня за спиной. — Сложно после перерыва. Он меняет подход. Я сняла чайник с подставки и медленно перелила кипяток в кружку. — Какой перерыв? — Две недели. Он был на конференции. — Понятно, — ровно произнесла я. Он прошёл мимо меня к холодильнику и налил себе воды. Я смотрела, как над моей кружкой вьётся пар, и чувствовала какую-то сюрреалистичность происходящего. Он стоял на залитой солнцем улице у кофейни. Его терапевт был на выдуманной конференции. И обе эти иллюзии прямо сейчас находились здесь, на моей кухне — в его спокойном голосе, в стуке стакана о столешницу, в запахе моего чая. — Что-то купила? — он кивнул на скомканный пакет возле раковины. — Крем для рук. — Хорошо. — Он допил воду и поставил стакан. — Поработаю ещё час. Мерные шаги по коридору. Щелчок двери в ванную. Тишина. Я взяла свою кружку и пошла в спальню, вспоминая, не забыла ли я на столе книгу. Зашла в комнату, тяжело опустилась на край кровати. Горячая керамика кружки обжигала пальцы, но я не разжимала рук. Я смотрела в одну точку, а моя правая нога мелко, безостановочно дёргалась, отбивая по полу рваный нервный ритм. Я пыталась заставить себя сидеть спокойно. Не выдержав, я рывком поднялась с кровати и быстро пошла в кабинет. Остин стоял у стеллажа и ставил мою книгу на место. Ужинали мы поздно. Остин готовил сам — я слышала звон посуды, сидя всё с той же открытой книгой. Он не звал меня помогать. В последнее время он вообще всё реже это делал, и я уже не могла вспомнить, с чего это началось: с того, что он перестал просить, или с того, что я перестала предлагать. За столом он размеренно рассказывал про библиотечный совет. Упоминал новых партнёров, какое-то соглашение с европейским фондом. Я делала то, что от меня требовалось: слушала, кивала, вставляла вопросы в правильных местах. — Я думал записать тебя на кулинарные курсы, — произнёс он между делом, аккуратно разрезая мясо. Я подняла на него взгляд. — Французская кухня, три раза в неделю. Вечером, — продолжил он, не меняя интонации. — Хорошая программа. — У меня работа. — Курсы начинаются в семь. — Он взял бокал с вином и сделал глоток. — Ты успеваешь. — Берг иногда задерживает, — я опустила глаза и принялась крутить салфетку в руках. — И я не просила меня записывать. — Знаю. — В его голосе не было ни капли раздражения, только абсолютная уверенность человека, знающего, как лучше. — Я подумал, что тебе понравится. Ты ведь так переживала, когда у тебя что-то не получалось на кухне. Я снова посмотрела на его лицо. — Мне нравится моя работа, — твёрдо сказала я. — Никто не говорит, что не нравится, — он отложил вилку. — Но ты постоянно устаёшь. Берг тебя нагружает. Если бы ты не работала — у тебя было бы больше времени. На себя. На курсы. На всё. То есть на него? — Остин. Я не хочу бросать работу. — Я не говорю «бросать». Я говорю — подумай. — Я подумала. Он смотрел на меня секунду, не мигая. Лицо оставалось неподвижным, но его пальцы на ножке бокала едва заметно побелели. Он поставил бокал на стол — звук удара стекла о столешницу получился чуть резче, чем обычно. Этот короткий стук повис в тишине. — Хорошо, — ровно произнёс он. — Пока оставим. Воздух на кухне мгновенно потяжелел. Сработал привычный рефлекс. — Но на курсы я постараюсь успеть, — быстро добавила я, опустив взгляд в свою тарелку. — Попрошу Мистера Берга отпускать по раньше... я попробую. Напряжение за столом исчезло так же резко, как и появилось. Пока. Это короткое слово тяжело упало на стол и осталось лежать там. Оно висело в воздухе, пока мы молча собирали тарелки, пока он уходил в спальню, пока я мыла посуду, глядя в тёмное стекло над раковиной. Снаружи горели огни чужих окон, где-то внизу, в густом весеннем воздухе, продолжалась чужая жизнь. Пока — это не «нет». Это просто отсрочка до момента, когда у меня кончатся силы сопротивляться. Я насухо вытерла руки и выключила свет. Легла поздно. Он лежал спиной ко мне, и я не пыталась угадать, спит он или только делает вид. Я смотрела в тёмный потолок и снова и снова прокручивала в голове сцену у кофейни. Вспоминала, как легко и обыденно прозвучало его: «сложно после перерыва, он меняет подход». Ни паузы, ни малейшей запинки. Так лгут люди, для которых ложь стала родным языком. За окном не затихал город. Я лежала в темноте и крепко держалась за одну-единственную мысль: теперь я знала кое-что, чего он не знал. Это была моя тайна. Но эта тайна не приносила силы. Она не давала власти над ним или над ситуацией — только глухое, абсолютное одиночество. Ложь Остина, такая осязаемая и огромная, теперь лежала между нами на этой кровати, навсегда отрезая меня от него.