Infidelity

Кацуки облажался. Пиздец как, и во всех смыслах. Проснувшись, Кацуки выбрался из постели так быстро и так бесшумно, как только мог, стараясь не потревожить Шото. Разбросанная одежда нашлась на сраной кухне, рядом с кучей битого стекла и пустой бутылкой из-под бурбона. Он поспешно переоделся перед "аллеей позора". Прогулка от дома Шото недостаточно прочистила мозги, но с каждым шагом сперма всё больше и больше вытекала на нижнее белье. Он поймал себя на том, что постоянно оттягивал воротник куртки, чтобы скрыть засосы. К тому времени, как он добрался домой, его трусы пропитались насквозь, так что он был благодарен судьбе, что они жили рядом. Он украдкой открыл дверь в свою с Деку квартиру, надеясь, что муж уже ушёл на работу. Кацуки – изменщик. Он, черт возьми, переспал с другим мужчиной, и этот мужчина, так уж случилось, оказался лучшим другом его мужа. Желудок скрутило, когда он прокрался в ванную, пытаясь принять душ и накинуть какую-нибудь одежду, которая прикрывала бы шею. Он зашел так далеко, не встретившись с Деку, возможно, задрот действительно свалил на работу. Кацуки снял футболку, чтобы осмотреть повреждения, и поморщился от их вида. Господи, что, черт возьми, мы наделали? Торс покрыт багровыми пятнами, а там, где шея переходила в плечо, виднелся крупный отпечаток зубов. Но это было не самое худшее. Нет, хуже всего были два отчетливых отпечатка ладоней, выжженных на коже у него на талии. Что. Это. Блядь. Такое. Он поднес руку, чтобы потрогать отметины, и зашипел от боли. Половинчатый ебанутый? Какого хрена я забыл напрочь всё? Он подпрыгнул, когда телефон зазвонил. Пришло сообщение от Деку, в котором тот спрашивал, где он и все ли с ним в порядке. Кацуки вздохнул с облегчением: Деку не было дома. Быстро напечатал пару строк о том, что ночью спал у ДерьмоВолосого, и осторожно снял штаны. Спина никогда так сильно не болела, даже после стычек с главгадами. Достал из аптечки пузырек ибупрофена. Кацуки повернулся и включил душ, и внезапно возблагодарил гребаные небеса за то, что пол в ванной был выложен плиткой, потому что от одного движения по его бедрам потекла еще одна струйка. Сколько же раз мудачьё оттрахал меня?! Кацуки отрицал предположения, но глубокая боль была до тошноты приятна, даже несмотря на то, что чувство вины разъедало изнутри. Все, чего хотел Кацуки, – наладить отношения с задротом, а вместо этого он пошел и все наворотил делов еще больше. В довершение, он втянул Полудурошного. Кацуки ужасно боялся встретиться с ним в агентстве. Станут ли они говорить? Стоит ли вообще говорить? Часть желала немедленно найти Деку, признать ошибку и молить о прощении, но другая – менее нравственная часть – желала воспринять вызванную алкоголем амнезию как знак Вселенной о том, что о ситуации следует забыть. Помнил ли Шото произошедшее? Они напились в слюни, и Кацуки ушел до того, как тот проснулся, так что был шанс, что только Кацуки знал о измене. Что ж, это все решает. Если он не помнит, значит, ничего не произошло. Оставалось Кацуки только смыть непристойное количество спермы из задницы и до конца недели носить водолазки. Приняв решение, он вылез из душа, принял обезболивающее, больше разумного, и отправился на работу, беспричинно надеясь, что Шото был так же пьян, как и он. *** В кабинете Шото горел свет. Кацуки простоял снаружи всего десять минут, пытаясь не обращать внимания на взгляды статистов, пока набирался смелости, чтобы открыть дверь. Всё должно быть легко, не так ли? Просто открыть дверь и узнать, что ему известно. Кацуки расправил плечи, глубоко вздохнул и, наконец, вошел в просторный кабинет. Половинчатый сидел за своим столом, уткнувшись в бумаги. Его волосы разделены по пробору, хвост ниспадал на плечо, словно двухцветный шелк. Он действительно был невероятно красив, но Кацуки мысленно вернулся к облику прошлой ночи: растрепанные волосы, раскрасневшиеся щеки и очаровательная улыбка. Или то, как он выглядел утром, такой чертовски спокойный, с длинными ресницами и чертовски смазливым лицом. Кацуки прочистил горло, чтобы обозначить Шото о своем присутствии. Звук заставил голубо-серые глаза распахнуться, отразив что-то нечитаемое. Кацуки охватила паника, потому что, возможно, Половинчатый, черт возьми, все-таки вспомнил. Но это выражение исчезло так же быстро, как и появилось, сменившись довольной улыбкой. — Дерьмово выглядишь, — Шото отложил ручку, чтобы осмотреть внимательнее. — Ага, ну, благодаря тебе, мудак, я выпил лишнего и отрубился. — Отрубился? А домой нормально добрался? Я... — брови Шото слегка сдвинулись, и он, казалось, о чем-то задумался. — Ничего не помню после того, как открыл вторую бутылку. Кацуки никогда не ожидал столько силы от одного предложения. От признание Шото с плеч словно свалился непосильный груз. Половинчатый и правда ничего не помнил; Деку не узнает, что произошло. Они снова станут друзьями. Кацуки больше не будет напиваться в слюни в компании великолепных парней, которые, судя по всему, трахались как животные. Да, сказал он себе, надевая фирменную ухмылку и собираясь сваливать по делам. Все будет хорошо. *** Тодороки Шото – ужасный человек. Как еще объяснить случившееся? По словам его бывшего, он не только был "непригоден для отношений, так еще и обречен умереть в одиночестве", потому что спектр эмоций как у "дохлой рыбы" и "полное отсутствие навыков в постели", но, по-видимому, он также принадлежал к тому типу людей, которые трахаются с женатыми. И если это не самое скверное, то в довершение всего он был еще и грязным лжецом. В тот момент, когда друзья обручились, он поклялся себе и всем богам, о которых только мог подумать, что не сделает абсолютно ничего, чтобы их разлучить. Не имело значения, что он любил Изуку еще со спортивного фестиваля. Именно Кацуки набрался смелости и пригласил Изуку на свидание первым. Действительно, как такой человек, как Шото, мог конкурировать с таким, как Кацуки? Итак, Шото дал обещание, которое твердо намеревался сдержать, но, очевидно, ужасные люди срать хотели на обещания, мораль или счастье лучшего друга. Он действительно не понимал, как реагировать на ситуацию. Первым побуждением было пойти к Изуку и пресмыкаться у ног, но потом он встретил Кацуки, и тот вел себя так, словно ничего не произошло, поэтому Шото запаниковал и притворился, что ничего не помнит. Видишь? Грязный. Чертов. Обманщик. Потому что, конечно же, он помнил. Шото запоминал каждую глупость, которую совершал, будучи пьяным. Нельзя сказать, что он прекрасно контролировал пьяные поступки, в то время они казались ему хорошими идеями. Просто, когда он протрезвел, мог вернуться и посмотреть их, как слайд-шоу, повторяя шепотом мантру "ты наглухо отбитый" и "что с тобой не так?” Примерно таким он себя ощущал в данный момент, сидя в своем кабинете в агентстве и вспоминая момент, когда он решил, что выжечь отпечатки ладоней на тонкой талии Кацуки было бы в некотором роде разумно, а не, в коем случае, ужасно. Он все еще слышал его протяженые, низкие стоны, мольбы о большем. И, черт возьми, Кацуки знал, как просить. Шото не был уверен, что его собственное имя когда-либо звучало столь сладко, как тогда, когда оно срывалось с губ Кацуки, когда тот задыхался. Он старался не думать, как выглядел Кацуки. Как склонился над столом, как хныкал, когда язык Шото проникал глубже в задницу, или как кричал, когда его тугой девственный анус невероятно широко растянулся его членом. Кацуки был весь в слюнях, поту, сперме и слезах, и Шото использовал его по полной. Если Шото закроет глаза, то в точности представит выражение лица Кацуки, когда впервые почувствовал, как его наполняли: удивление и последовавшие за этим стоны “блядь”, “кончи в меня” и “папочка”. Черт возьми, у него снова вставает только от фантазий. Перед мысленным взором, он видел, как Кацуки сидел верхом на нем, требуя ещё, жестче, грубее. Как мазохист, жаждущий боли, чтобы на коже оставили следы еще и еще. И, черт возьми, если это не удовлетворяло какую-то часть Шото, о существовании которой он и не подозревал. Что-то темное пробудилось всё же тогда. Вероятно, именно поэтому он – ужасный человек: на работе он запускает руку в штаны, чтобы грубо пройтись ладонью по ноющему члену, вспоминая, как трахался с мужем лучшего друга. Но Шото предпочел проигнорировать тихий голосок в голове – тот, который походил на совесть – в пользу голоса, который звучал подозрительно похоже на голос Кацуки, умоляющего кончить еще разок. Шото дергал его за волосы, кусал за шею, что выступала кровь, наслаждался его рычанием и криками, когда его возбужденная дырочка пыталась вместить в себя больше спермы. У Кацуки лучшая задница, какую только можно вообразить, с идеальным сочетанием податливости и желания. Шото поразило, что Кацуки вообще в состоянии был в тот день прийти в агентство. Непристойно согнутая спина, когда его втрахивали лицом в матрас – не образец здорового позвоночника. Шото быстро работал рукой, кабинет наполнился шлепающими звуками кожи об плотные штаны. Он сжал его так сильно, что стало больно, пытаясь повторить ощущение, как дырочка Кацуки красиво сжималась вокруг него. Кацуки стонал от удивления, изрыгая множество проклятий, когда в первый раз кончил нетронутым. И каждый раз после этого он все еще удивлялся. Член Шото болезненно напрягся, когда он подумал о дергающемся члене Кацуки и дрожащих стенках. Однако последний оргазм был лучшим, когда Кацуки закричал почти от боли, и сухой оргазм вырвался из его тела. Воспоминания было достаточно, чтобы довести Шото до предела, и он кончил себе на руку и на стол. Однако эйфорическое состояние после оргазма длилось недолго. Потому что осознание обрушилось лавиной: он не только трахнул мужа Изуку, но и абсолютно, на сто процентов хотел повторить. Да, Тодороки Шото – ужасный человек.