Infidelity

Шото Тодороки взял больничный. Под "больничным" он подразумевал жалость к себе, а под "днем" – неделю, может, месяц. Проснувшись тем утром, он обнаружил пустую постель. И с тех пор пытался дозвониться до Изуку. Ибо, в отличие от Кацуки, веснушчатый герой помнил произошедшее, от марафонского секса до полупризнания. Шото снова запаниковал, потому что его лучший друг – именно тот человек, который прибежит домой и признается супругу в измене. В общем, он наивно полагал, что спас достаточное количество людей как герой, чтобы, когда Кацуки прикончил его, он переродился в качестве чего-то более существенного, чем блоха. Он сидел на кухне, пил кофе прямо из кофейника. На нем любимый огромный свитер, потому что, "черт возьми, Инаса, ты никогда не получишь его обратно". Кошка сидела рядом и бесстрастно наблюдала, как он предается ненависти к себе. — Ты ведь будешь скучать по мне, правда, Соба? Кошка издала недовольное мяуканье, а после спрыгнула на пол и улизнула. — Эй! Ты думаешь, я не знаю... Что бы он ни собирался сказать, его прервал громкий стук в дверь, от которого скрутило в животе. Кто еще мог заявиться без приглашения в девять часов вечера в воскресенье? Блядь, блядб, блядь. Не открывай дверь, Шото. Ни при каких обстоятельствах, не вздумай… — Открой сраную дверь, ты, Полудурок! Ладно, не паникуй, просто притворись, что тебя дома нет, и они... — У него есть запасной ключ на горшке, Каччан. Блядь. Шото поспешно собрал растрепанные волосы в пучок. Всерьез подумывал, чтобы выпрыгнуть из окна, но дверь уже распахнулась и внутрь вошли два очень разгневанных героя. Если Половинчатый герой и рассчитывал, что у него будет время собраться с мыслями и сформулировать оправдания, ему его не дали. — Что произошло, когда я пришел к тебе? — Кацуки шагнул вперед, заполняя пространство. — Помнишь? Скажи мне, ублюдок, мать твою! — Он схватил Шото за ворот свитера и притянул к себе. Шото не знал, что ответить. Должен ли он рассказать? Если признается, станет хуже или лучше? В конце концов, он остановился на полуответе. Возможно, их устроит. — Т-ты сказал, что тебе нужно выпить, — его разноцветные глаза метались между двумя мужчинами, и Изуку кивнул ему, чтобы продолжал. — Итак, мы начали с бурбона и... и мы говорили… — Дальше? — Кацуки практически рычал. — Эм, ну, я не думаю, что... — он был резко прерван, когда блондин закричал: — Что было дальше? Говори! — Ты поцеловал меня! — вспышка гнева заставила Кацуки отпустить его и отступить на шаг. Шото глубоко вздохнул, после продолжил: — Ты поцеловал меня, а я... я поцеловал тебя в ответ. — На этот раз голос звучал тише, подавлено. — Потому что я слабак, и я одинок, и... и не было ни дня, когда бы не завидовал вам двоим... Он поднял на них глаза, и уныние сменилось гневом. Потому что, черт возьми, это правда. Почему вся вина должна быть на нем, когда и они оба виновны? Может, не во всем или ни в одинаковой степени, но почему к стенке прижали лишь Шото? — Что еще тебе рассказать, Кацуки? Его тон был низким, угрожающим. Он чувствовал, как температура в квартире снижается: верный признак потери самообладания, но в данный момент ему было наплевать. — Так ты спросишь меня, что было дальше? Хочешь подробностей того, как мы трахались? Какие звуки ты издавал? Как ты умолял меня быть сверху и называл меня папочкой? — он сделал шаг вперед, затем другой, и оба мужчины отступили. — Так ты спросишь, сколько раз ты кончил? Сколько раз я кончил? — теперь он смотрел блондину прямо в лицо, и от его правой ноги пополз иней. — Или ты прекратишь задавать идиотские вопросы? Неважно, как случилось, это, черт возьми, случилось! Шото не часто плакал. Большинство людей считали его холодным и безучастным, потому что он не плакал над грустными фильмами, но то, как сорвался его голос, должно было быть первым признаком, насколько сильно ему больно. — Задайте самый важный вопрос. Единственный вопрос, который имеет значение. Он повернул голову и посмотрел прямо в зеленые глаза. Изуку выглядел прямо сейчас, как в пятнадцать лет. Храбрым, умным и обладал твердыми моральными принципами. Он знал, что есть несколько способов спасти человека. Именно поэтому он был героем Шото, тем, кто по-настоящему спас его десять лет назад в прямом эфире, заставив принять себя. — Ты ненавидишь меня? Шото ненавидел себя. Он ненавидел, как много для него значил ответ, ненавидел, как сильно хотелось повернуться к блондину и задать тот же вопрос. Он ненавидел паузу, то, как его рот открылся, чтобы сформулировать ответ, но он остановил себя. Но больше всего он ненавидел, как Изуку развернулся и выбежал из квартиры. Губы застыли на одной букве, которая была одновременно гласной и согласной. *** — Ты ненавидишь меня? Да. О, как сильно Изуку хотел ответить "да". Вонзить кинжалом слово ему в грудь, ранить Шото так же, как он ранил их. Но он не смог, потому что, в отличие от Шото Тодороки, Изуку – не обманщик. Потому что даже после случившегося, он так и не смог заставить себя возненавидеть героя с двухцветными волосами. И поэтому он сбежал, верно? Он же не мог просто закричать: "Нет, я тебя, блядь, не ненавижу, я влюблен в тебя, ты, красивый идиот!”, на глазах у Каччана. И тогда он сбежал. Сбежал от трудностей, с которыми не желал сталкиваться. Очевидно, трусливый шаг, но никакая храбрость не могла исправить ситуацию. И в довершение всего, между супругами наконец-то все наладилось. Каччан обмолвился, что отныне будет снизу, и Всемогущий помог, потому что Шото никак не выходил из головы. Прошлой ночью случился лучший секс в его жизни, и, черт возьми, так вот, каково быть пассивом в постели?! Так что же оставалось делать? Как ему отреагировать, что Каччан в пьяном виде набросился на их друга? И как, черт возьми, вообще залечивать разбитое сердце, если две трети его так и осталось в квартире Шото? *** — Ты ненавидишь меня? Хренов задрот собирался ответить “да”. Он собирался ответить “да”, как блядский пиздабол, потому что очевидно, что он не испытывал ненависти к Шото. Черт, каким бы злым не был Кацуки, он не ненавидел парня. Как он мог, когда, также повинен во всём? Вместо этого, Изуку развернулся на каблуках и сбежал. Блондин осознавал, что тоже стоило давать деру, но как? Как он мог уйти, когда Шото рухнул на пол с отсутствующим взглядом и слезами, непрерывно текущими по лицу. Как бы иррационально это ни звучало, блондин хотел как-то исправить. Переполняло жгучее желание утешить, но он понимал, что ему нужно уйти. Стены покрылись инеем, и Кацуки на мгновение задумался, не забрать ли ему Собу, поскольку температура в квартире упала настолько, что кофейник на столе покрылся ледяной коркой. Кацуки трясло не только от холода. Всего два месяца назад Кацуки клялся, что грохнет парня, который причинил боль Шото, но сегодня это был он сам. Сегодня он все разрушил. Вспомнились слова, что сказал Шото ночью, как раз перед тем, как у блондина померкло перед глазами и ему отшибло память. “У него никогда не было моего сердца, чтобы разбить его”. Возможно, это было правдой, Шото вполне мог бы выйти из любых отношений без серьёзных последствий, но сейчас – всё иначе. Кацуки уверен, что у Изуку никогда не было сердца Шото, чтобы разбить его. У него было достаточно сил, чтобы стереть его в порошок.