Такой хороший муж

Что я за извращенец? — Нет, — сказал он вслух. Голос прозвучал чужим. — Это не я. Я не мог… что за?! — Милый, ты в порядке? — раздался голос Виктора за дверью. — Д-да! Всё хорошо. Я… я скоро выйду. Не заходи. Лукас вернулся в душевую, наскоро обтирая тело — такое непривычное, такое чужое. С большой молочной грудью, с проколами по всему телу. Он не чувствовал это тело своим. Он намылил спину, провёл рукой между ягодиц — промыть, просто промыть, ничего страшного. Это всего лишь пирсинг. Пирсинг в гениталиях, блядь! Тут он замер. Палец коснулся ануса — и просто провалился внутрь. Без сопротивления сфинкера. Без боли. Как будто в пустоту. — Что… — шепнул он. Трясущимися пальцами Лукас провёл ещё раз. И в этот раз ужаснулся. Целая ладонь могла свободно войти в него. Пальцы свободно проваливались внутрь. Он отдёрнул руку, будто обжёгся. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли круги. — Что со мной не так? — прошептал он. Видимо, я всё-таки гей. И видимо, я снизу, раз моя задница… уже не закрывается. Он с отвращением вымыл руки под горячей водой, натирая кожу до красноты, будто пытался смыть с себя что-то, что въелось глубже. Вытерся. Поднял с пола трусы — те самые, что были на нём сегодня в больнице. И замер. На тёмной ткани — пятна. Коричневые. Жёлтые. Лукас схватился за рот. Его скрутило — желудок резко сжался, а к горлу подступила тошнота. Он стоял на четвереньках в душевой, судорожно глотая воздух, пытаясь удержать сегодняшний завтрак. Он не слышал шагов. Не слышал, как дверь открылась. — Лукас?! — Виктор внезапно оказался внутри и рухнул на колени рядом. — Что случилось?! Тебе плохо? Где болит? Его руки уже шарили по телу — плечи, грудь, живот. Проверяли. Ощупывали. Лукас дёрнулся. — Не трогай меня! — выкрикнул он. Голос сорвался — высокий, чужой, истеричный. Виктор замер. Не обиделся, а просто поднял руки ладонями вверх, показывая, что он без угрозы. — Хорошо, не трогаю. Но скажи, что случилось. Ты побледнел. Весь дрожишь. У тебя сердце колотится. Лукас сидел на полу, прижавшись спиной к холодной стенке душевой. Колени подтянуты к груди. Глаза бегали — по кафелю, по крану, по лицу Виктора, которое нависало сверху — заботливое, встревоженное, такое любящее. — Ничего, — выдавил Лукас. — Я… просто закружилась голова. Резко встал. — Ты упал? — Нет. Я не упал. Всё нормально. Виктор смотрел на него долго — слишком долго. Лукас чувствовал на себе этот взгляд: сканирующий, изучающий. — Ладно, — сказал наконец Виктор. Голос стал мягче, почти мурлыкающим. — Тогда одевайся. Я помогу. — Я сам. — Лукас. — В голосе проскользнул металл. — Ты дрожишь и едва стоишь на ногах. Дай мне помочь. Это была не просьба. И Лукас это понял. Он опустил глаза, кивнув. Виктор поднялся, протянул руку и помог встать. Повернул к себе спиной и достал откуда-то из-за спины чистое бельё. Он что принес его с собой? — Сначала трусы, — сказал он спокойно. — Поднимай ногу. Лукас послушно поднял ногу. Потом вторую. Смотрел в одну точку, стараясь не думать о том, что этот человек только что видел его на полу в душевой, с раскрытой дыркой, из которой протекает, с дрожащими руками и диким взглядом. Он знает, — пронеслось в голове. — Он всё знает. Он всегда всё знал. Ну конечно, это наверняка он его так ебал, что теперь… у него недержание… — Виктор… Лукас остановил его трясущимися руками, не давая натянуть на себя свежее бельё и запачкать его. — Что такое, малыш? Виктор обнял Лукаса, покачивая в своих объятиях, словно убаюкивая. — Виктор… — Лукас шмыгнул носом. — Я… мне так стыдно. Так стыдно. — Тшшш. Всё хорошо. Тебе нечего стыдиться. Что такое? Скажи мне. Ты всё можешь мне рассказать. Я же твой муж. — Я… я протекаю. Лукас зарыдал. — Моя дырка не закрывается. Я… я ужасен. Это так отвратительно. Виктор развернул Лукаса к себе лицом, беря его щёки в ладони. — Лукас. Милый. Всё хорошо. Это не отвратительно. Ты не ужасен. Ты мой любимый муж. Тшш. Всё, что происходит с твоим телом — это всё естественно. В этом нет ничего отвратительного. Милый. Посмотри на меня. Лукас разлепил заплаканные глаза и заставил себя посмотреть в голубые глаза напротив. — Я. Люблю. Тебя. — Виктор говорил медленно, чеканя каждое слово. — И всё, что с тобой бы ни происходило, я не буду считать отвратительным или грязным. Ты меня слышишь? То, что из тебя подтекает, вполне нормально. Ведь мы были женаты столько лет. И это, опять же, моя вина. Я был слишком несдержан, когда мы занимались сексом. Отстранившись, Виктор серьезно посмотрел в карие испуганные глаза. — Есть два варианта, — Виктор говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Чтобы ты не протекал. Первый — вставить пробку. Заткнуть твою дырочку снаружи. Второй — промыть тебя изнутри. Ты можешь выбрать. Он достал из-за спины круглый чёрный предмет. Размером с кулак. Лукас застыл. — Что это за хрень?! Она огромная. Это не влезет в меня! — Малыш, это твоя обычная пробка. — Виктор говорил так мягко, так ласково, будто успокаивал ребёнка. — До аварии ты всегда с ней ходил. Только такой размер не даст тебе протечь. Но если тебе неприятно, мы можем просто промыть. Он сделал паузу. — Если ты не хочешь ни того, ни другого, можем одеться и спуститься так, к ужину. Ничего страшного, если ты немного протечёшь. Слуги уберут. Лукаса передёрнуло. Нет. Нельзя, чтобы он так опозорился. Что Виктор вообще несёт? Он слышит, что говорит? — Я промою себя сам, — выдавил Лукас. — Не хочу пробку. И не хочу протекать. Он попытался встать, но ноги подкосились. Виктор тут же подхватил его — и внезапно приподнял за ягодицы, как ребёнка. Одной рукой держал под поясницу, второй — под колени. — Хорошо, малыш. Давай тебя промоем. И тут Лукас понял, куда его несут. К тому самому крану. Который торчал из стены. Вертикальный, с ручкой и кольцом у основания. — Нет. — Лукас дёрнулся. — Нет, стой! Куда ты меня несёшь?! Он забрыкался, пытаясь вырваться из крепких рук. Но Виктор держал мёртво — одна ладонь сжимала его ягодицы, разводя их в стороны. — Опусти меня на землю! Виктор послушно начал опускать его вниз. Только не на пол. На кран. Лукас почувствовал, как под собственным весом что-то толстое, твёрдое и холодное входит в него. Растягивает и заполняет. Он замер — не то от шока, не то от отвращения. Меня насадили на него. Насадили на кран, как кусок мяса на шампур. Кончики его пальцев едва касались пола. Весь его вес висел на этой трубе, торчащей из стены. Виктор завёл его руки за спину, прижимая трясущееся тело к своей груди. Тёплой и спокойной. — Тшш, малыш, — прошептал он на ухо. — Так будет быстрее. Сейчас я включу слабый поток воды. — Не надо… — голос Лукаса сорвался на писк. Ручка щёлкнула. Тёплая вода полилась внутрь. Наполняла его, растягивала ещё сильнее. Лукас чувствовал, как тяжелеет низ живота, как давит изнутри. Он попытался дёрнуться — бесполезно. Виктор держал крепко, почти нежно. Поглаживал по животу свободной рукой — круговыми движениями, успокаивающе. — Потерпи, ещё немного. Лукас судорожно вцепился в край крана — единственную точку опоры. Ладонь скользнула вниз, нащупала что-то холодное. Кольцо. У основания крана. Металлическое, гладкое, с прорезями — будто для наручников. Холодная волна ужаса прошлась по спине. ЭТО КОЛЬЦО. ЕГО ЧТО, ПРИКОВЫВАЛИ ЗА РУКИ ТУТ? Лукас поднял глаза и увидел своё отражение в зеркале напротив. Бледное, растерянное лицо. Широко раскрытые глаза. И человека напротив — красивого блондина, который смотрел на него с такой любовью, от которой кровь стыла в жилах. Он моргнул. И отражение изменилось. Тот же он. Но другой. Старше? Или просто более сломленный. Во рту — кляп. Чёрный, резиновый, распирающий челюсть. Изо рта торчит язык — неестественно длинный, с блестящей гирей на конце, которая тянет вниз, вытягивая с корнем, не давая закрыть рот. Кляп. Гиря на языке. Зачем? Зачем это?! Он хотел отвести взгляд, но не мог. Отражение держало его на месте. В ушах блестели красные серьги. На шее — ошейник. Широкий, кожаный, с медными заклёпками. И цепь, идущая от него куда-то вниз, к соскам. Соски вытянуты, проколоты кольцами, к кольцам пристёгнуты зажимы — маленькие, зубчатые, которые сжимались при каждом движении. Руки скованы сзади. Наручники с короткой цепью — не размахнуться, не защититься, даже не прикрыть лицо. А живот. Живот был огромным. Выпирал вперёд, тяжёлый, тугой, как барабан. Размером с арбуз. Лукас видел, как натянута кожа — до прозрачности, с синими прожилками вен. Что там внутри? Вода? Воздух? Или что-то другое, чем наполняли его против воли, пока он не стал похож на беременного? В глазах отражённого Лукаса не было ничего. Пустота. Человек, который сдался так давно, что даже забыл, что когда-то сопротивлялся. Лукас моргнул. Видение пропало. В зеркале снова был он — бледный, растерянный. Но ни кляпа, ни ошейника, ни гири на языке. Только следы от проколов и трясущиеся руки. Что это было? Моё прошлое? Или я схожу с ума? Может я такой конченный извращенец, что мне мерещется такой бред? Вода всё лилась. Тёплая и предательски приятная. Тело расслаблялось помимо воли, привыкая, подстраиваясь. Он делал это раньше много раз. Его тело помнит. Виктор обнимал его сзади, прижимал к своей груди, поглаживал живот — там, где только что, в видении, кожа была натянута до предела. Это же не может быть правдой? — мысли Лукаса метались, как загнанные звери. — Я на это соглашался? Каким надо быть извращенцем, чтобы такое нравилось? Он зажмурился. А если не соглашался? Если меня принуждали? Если всё это время... у меня не было выбора? Лукас открыл глаза и со страхом посмотрел на Виктора. На красивое лицо, на нежный взгляд, на руки, которые поглаживали его живот. Этот человек делал это со мной. Виктор поймал его взгляд и улыбнулся. Ласково. Спокойно. — Почти всё, — прошептал он. — Ты такой молодец. Так хорошо держишься. — А теперь выдохни, — голос Виктора был ласковым, как у няньки. — Я вытаскиваю. Труба медленно выскользнула. Лукас почувствовал, как вода хлынула наружу — тёплая, обильная. Сливы на полу жадно втянули её. Виктор разжал руки. Лукас сполз на колени, тяжело дыша. — Видишь? — Виктор присел рядом, погладил по мокрым волосам. — Всё не так страшно. И теперь ты снова чистый. Как новенький. Лукас поднял на него глаза. В голубых зрачках не было ничего, кроме нежности. Может, это и правда забота? Может, он действительно любит меня? Может, я просто слишком остро реагирую? Но где-то в глубине, там, куда он сам себе боялся заглядывать, голос шептал: «Тебя только что насадили на трубу, как куклу. И ты позволил. Потому что у тебя не было выбора. И никогда не было». Дальше Виктор взял в руки душевую лейку. Откуда она взялась? Лукас не видел, но Виктор уже включил воду, направив струю ему между ног. Движения были отточенными. Будто он делал это сотни, тысячи раз. Лукас чувствовал себя куклой. Беспомощной, раскрытой, беззащитной. Его тело промывали, как промывают вещь — без спроса и без стеснения, просто потому, что так надо. Как будто это была лишь обычная рутина. Промыв дырочку, Виктор помог мужу встать на ноги, вытащил большое белое полотенце и накинул его на Лукаса. Завернул словно в кокон с головы до ног. Потом подхватил этот кокон на руки и перенёс на кровать. — Всё хорошо, — Виктор говорил тихо, ласково, поглаживая по голове через полотенце. — Ты такой молодец. Такой сильный мальчик. Тшш. Ты как? Нормально? Лукас заставил себя кивнуть. Голос не слушался. Что-то заставляло его бояться этого красивого мужчину. Хоть он и вёл себя порой как щенок лабрадора — преданный, ласковый, виляющий хвостом — что-то в нём пугало. Что-то за тёплыми глазами. Виктор отошёл к шкафу, открыл его и задумался. — Милый, что хочешь сегодня надеть на ужин? Лукас вынырнул из своих мыслей. — Что-нибудь удобное. На твой вкус. Пока Виктор выбирал, Лукас обвёл взглядом спальню. Виктор стоял у стены со встроенным шкафом. На полу — толстый ковер, мягкий, пушистый. Дубовый стол у окна, туалетный столик с украшениями, картина зелёных полей с красными тюльпанами. Базовые вещи. На первый взгляд обычная спальня зажиточных людей. Но комната выглядела… пустой. Слишком много свободного места. Слишком много голых стен. Лукас опустил глаза на пол — там, где не было ковра, виднелись следы. Потёртости на паркете. Глубокие, царапины. Будто там раньше стояло что-то тяжёлое. Клетка? Станок? Или просто мебель, которую вынесли? Он вздохнул, откинув голову назад. Я себя просто накручиваю. Он расслабился в коконе из полотенца. Тёплого, мягкого, уютного. Закрыл глаза на секунду. А когда открыл — взгляд упёрся в потолок. Крюк. Металлический, массивный, в самом центре комнаты. Вкручен в балку, с толстым основанием. Лукас аж сел на кровати. Глаза заметались по комнате. Ещё один крюк. В стене справа. И ещё один — над изголовьем кровати. И ещё — у окна. Что за черт?! — Что такое, малыш? — Виктор подошёл к кровати. В руках у него были свободная футболка-поло, мягкие хлопковые шорты и домашние тапочки. Лукас промолчал, позволяя мужу себя одевать. Но Виктор заметил его взгляд. — Хэй, что тебя беспокоит? Лукас сглотнул. Он не знал, стоит ли спрашивать. Но рот открылся сам. — Виктор… зачем на потолке и стенах эти крюки? Виктор промолчал. Ледяной взгляд пронзил крок на стене. Лукас напрягся. Тишина затянулась — секунда, две, три. Воздух стал плотным, как перед грозой. — Милый, — голос Виктора был ровным, спокойным, — я на них картины вешаю и декор. Видишь, вон та картина висит на таком же крюке. Лукас перевёл взгляд. Картина с зелёными полями и красными цветами действительно висела на массивном металлическом крюке, вкрученном в стену. Фух. Он слишком сильно себя накручивает. Лукас выдохнул и даже улыбнулся — виновато, расслабленно. — Прости. Я сам не свой, потому что ничего не помню. — Ничего, милый, — Виктор погладил его по щеке, — тебе не за что извиняться. Спрашивай о чём угодно. Позже я покажу тебе наш фотоальбом. Может, это поможет тебе вспомнить. Лукас не успел опомниться, как был уже одет ловкими руками Виктора. Футболка, шорты, тапочки. Всё село идеально, будто с него снимали мерки. — Ну что, пойдём вниз? Наверняка уже накрыли ужин. — Эм… да. — Лукас помялся. — Ты пока иди. Я… я думаю переодеть футболку. Она немного натирает соски. — Ох, прости, малыш. Прогадал с выбором. Давай я помогу тебя переодеть. Виктор приблизился, собираясь снять с Лукаса футболку. — Нет! — Лукас отшатнулся. — Не нужно. Я хочу сам. Пожалуйста. Ты… ты иди первый, Виктор. Виктор замер с занесённой рукой. Пару раз моргнул. Потом нацепил улыбку — идеальную, тёплую — и отступил. — Конечно, дорогой. Я, должно быть, утомил тебя своей навязчивостью. Ты и раньше говорил, что я не даю тебе прохода. — Он усмехнулся, но глаза остались серьёзными. – Как будешь готов — спускайся на первый этаж. Грег тебя встретит и проводит. Виктор вышел. Тихо прикрыв за собой дверь. Лукас улыбался ему в ответ какое-то время. Но как только шаги затихли в коридоре, улыбка сползла с его лица. Он сорвал с себя футболку, подскочил к шкафу и схватил первую попавшуюся рубашку — синюю, в мелкую клетку, из мягкой ткани. Взял её в руки. И замер. Ткань была новой. Складки идеальные, даже не заломлены. Будто рубашку только что достали из упаковки. Лукас отложил её. Взял другую. Бежевую, с длинным рукавом. Тоже новая. Воротник хрустит, пуговицы блестят, ни одной морщинки в неудобных местах — там, где ткань мнётся от носки. Он перебрал все рубашки. Одну за другой. Потом брюки — все идеально отглаженные, на одних он нашел веревку от бирки, под самым поясом. Видимо, ее не заметили. Потом носки — скрученные в идеальные рулончики, даже следа от пальцев нет. Потом бельё — пачки новеньких трусов, сложенных стопкой. Всё. Новое. Всё ни разу не ношенное. У Лукаса перехватило дыхание. Он схватился за край шкафа, чувствуя, как холод расползается по груди. Что тут происходит? — Моих вещей нет, — прошептал он в пустоту. — Ни одной старой вещи. Ни футболки, которую я носил бы годами. Ни свитера с катышками. Ничего. Всё новое. Всё куплено недавно. Словно он — новый человек. Словно старого Лукаса… не существовало. Или его стёрли. А был ли он когда-то? Лукас вышел из комнаты. В конце корридора ярким пятном выделялась запретная дверь. Я должен проверить. Лукас осмотрелся. Пусто, никого нет. Пара крадущихся шагов и вот он уже прогивает руку к дверной ручке. Что скрывает этот Виктор? Рука сжала ручку и толкнула дверь...