Tu es meum desiderium profundissimum

«Но куда ты пойдешь, туда и я пойду,

и где ты жить будешь, там и я буду жить;

народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом».

(Руфь 1:16)

Кристин проснулась за час до будильника. В комнате было темно, но это не тот мягкий полумрак, что бывает перед рассветом, когда небо на востоке начинает светать, а глухая, плотная, почти осязаемая темнота, в которой даже очертания мебели угадывались с трудом. Шторы были задернуты плотно, уличные фонари за окном уже погасли, ведь оставался всего час перед рассветом, когда город замирает в самой глубокой фазе сна, а солнце еще даже не думает всходить. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, которого не видела, и слушала собственное дыхание. Оно было ровным, но слишком осознанным, будто она контролировала каждый вдох и выдох, не доверяя телу делать это автоматически. Что, впрочем, так и было. Тело было тяжелым. Не тем приятным тяжелым спокойствием после глубокого сна, когда мышцы расслаблены и хочется потянуться, а скорее вязким, будто их налили свинцом, а суставы за время сна успели проржаветь. Она пошевелила пальцами ног – простыня была прохладной, шершавой, давно стиранной, с едва заметными катышками, которые нащупывались подушечками пальцев. Вдох. Выдох. В груди, где-то под ребрами, медленно разворачивалась тугая пружина, хоть и не резко или болезненно, но довольно настойчиво. Я сегодня лечу. Мысль пришла не как удар. Она ждала ее, знала, что та появится, как только сознание окончательно проснется. Но, несмотря на это, внутри все равно что-то сжалось. Сегодня. Через несколько часов она уже будет в аэропорту, потом в самолете, потом в Сан-Франциско. В городе, который она покинула год назад с чемоданом в одной руке и билетом в другой, почти не оглядываясь. Она повернула голову на подушке. Простыня шуршала под щекой, а звук неприятно отдавал в ухо, что казалось заложенным после крепкого сна. Чемодан стоял в гостиной, рядом с диваном. Кристин видела его даже в темноте – черный силуэт, чуть более плотный, чем окружающий мрак. Ручка выдвинута, молния застегнута, и она знала, что вещи внутри лежат идеально, ведь вчера она переложила их трижды, а перед сном еще раз проверила. Джинсы, футболки, пара кофт, белье, носки, зарядка, пауэрбанк, блокнот, ручка, небольшая аптечка на всякий случай. Все на своих местах? И все равно руки чесались подойти и проверить снова. Кристин села, потом опустила ноги с кровати. Паркет был холодным, тот приятный холод, который отрезвляет, заставляет окончательно проснуться, прогоняя остатки сна. Пальцы на ногах невольно поджались от холода, по позвоночнику пробежала легкая дрожь. Она посидела так несколько секунд, обхватив себя руками за плечи, и чувствуя под ладонями тонкую ткань старой футболки, в которой спала уже года три. Она медленно поднялась, ноги слегка затекли, в коленях хрустнуло. Пол под босыми ступнями был гладким, с едва заметными царапинами, которые она знала на ощупь. Квартира была тихой. Та особенная тишина, которая бывает только в частном доме или в квартире, где стены достаточно толстые, чтобы не пропускать звуки соседей. Кристин любила эту тишину. Квартира, купленная на выплату от государства, стала ее первым жильем, что принадлежало только ей. Без родителей, соседей по комнате или временных съемных углов. Это было ее пространством. Место, которое стало настоящим домом после всего того ада. Напротив спальни располагалась кухня, куда Кристин неспеша прошла. Кухня была небольшой, но уютной, с белыми фасадами и деревянными столешницами. Она зажгла маленькую лампу над раковиной: свет был тусклым, желтоватым, его было достаточно, чтобы не споткнуться, но он не был настолько ярким, чтобы прогнать остатки беспокойной ночи. Чайник зашумел привычно, успокаивающе. Этот звук она слышала каждое утро на протяжении полугода, и он стал таким же естественным, как и дыхание. Кристин прислонилась бедром к столешнице, скрестила руки на груди и смотрела, как вода медленно закипает. Затем потянулась к одному из верхних шкафчиков и достала кружку. Насыпала в нее кофе и залила кипятком. Запах был густым, горьковатым, бодрящим. Он заполнил маленькую комнату, смешиваясь с запахом чистящего средства, которым она вчера протерла все поверхности на кухне и в гостиной. Через несколько часов я уже буду там. Сан-Франциско был городом, где она родилась и прожила всю свою жизнь. Город, который она научилась ненавидеть, хоть и не сразу, а постепенно, год за годом. За его вечную, толком неизменную погоду, которая не давала передышки. Там не было снега, не было той свежей, колючей прохлады, от которой перехватывает дыхание и колит в легких. Только жара. Нет, даже не жара. Тепло. Только бесконечное, ровное, одинаковое тепло, от которого хотелось спрятаться в тень, но в тени было точно также. Солнце там было всегда, будто это его родина. Ну, или излюбленное место на планете. Оно давило на голову с утра до вечера, проникало сквозь щели в шторах, нагревало асфальт, делало воздух тяжелым, липким, заставляло мерзко щуриться всякий раз при выходе на улицу. Довольно часто она вспоминала дом родителей, там, в Сансете, спальном районе, где она выросла. В большинстве времени спасал только старый вентилятор, который гонял теплый воздух по комнате. Хотя и он, не приносил особого облегчения. Мама вечно говорила: «Открой окно, проветри», но с улицы тянуло еще более прогретым воздухом, который смешивался с запахом разогретых дорог и выхлопных газов. Кристин сидела у окна, смотрела на солнечные улицы и мечтала о прохладе, которая бывала слишком редко. Чикаго стал для нее спасением – холодные зимы, снег, серое небо, смена сезонов. Воздух, которым хочется дышать. Тепло и солнце стали не базовой погодой, а сезоном. А теперь она возвращалась. По своей воле. Она взяла кружку, сделала глоток. Напиток обжег губы, язык, горло. Кристин поморщилась, но кружку не поставила. Села за высокий стул, обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло проникает в кожу, а пальцы постепенно согреваются. Зачем я вообще лечу? Ответ пришел почти сразу, безжалостный и честный. Будто сидел внутри, ожидая момента, когда нужно будет всплыть в голове. Не ради города или погоды. И вовсе не ради воспоминаний. Они, вообще, были или сплошной болью, или черной кляксой в тетради, из-за которой хотелось вырвать целиком всю страницу. Ради людей. Тех, кто застрял тогда, в цирке, вместе с ней. Ради Зубл, что всегда была дерзкой и надежной одновременно. Ради Рагаты, которая была доброй, хоть иногда и через чур. Ради Генгл, что была тихой и незаметной, пока не приходило время показать внутреннюю силу. Ради Кингера, что не раз говорил важные слова, которые помогали не сдаться. И ради Джекса… Имя всплыло в голове, как спичка, что чирикнули о коробок – ярко, больно и с отчетливым запахом гари. Она не позволяла себе думать о нем слишком много специально, потому что стоило начать, и мысли закручивались в бесконечную петлю. Как он выглядит? Сильно ли он изменился за этот год? Она представляла его сотни раз: наверняка высокого, темноволосого, с язвительной улыбкой, что запомнилась ей еще в цирке. Иногда он снился ей: они вновь были в цирке, и она смотрела на него, открывала рот, пытаясь что-то сказать, но не могла издать ни звука. А он смотрел в ответ пустыми, черными глазами и молчал. В первые месяцы возвращения она искала его, хоть и до сих пор не призналась в этом даже самой себе. Не специально, скорее на автомате. Смотрела на мужчин в толпе, в новостях, в соцсетях. Вдруг мелькнет знакомая харизма, знакомый голос или взгляд. Вдруг она узнает его по походке, по жесту, по тому, как он держит что-то в руках? Не находила. И не знала, радоваться этому или расстраиваться. Что мне вообще сказать, когда увижу его? «Привет»? «Как ты»? «Я скучала»? Ну, точно не последнее. Это было бы просто смешно сказать, после всего, что вообще было. После его слов ей, что до сих пор отзывались тупой, ноющей болью, которая не проходила даже спустя год. Она злилась. На него. За то, что ударил в самое больное место. На себя, что не может отпустить и забыть. Но, одновременно, внутри, глубоко, под слоями страха и обиды, было что-то еще. Что-то, что заставляло ее сжимать край футболки и смотреть в потолок, гадая: а вдруг он тоже сейчас вспоминает? Вдруг те слова и правда были лишь ложью, но не для нее, а для самого себя, чтобы не было больно, когда она исчезнет? Увижу – узнаю. И если он снова оттолкнет… тогда хотя бы перестану гадать. Она сделала еще глоток, кофе уже почти остыл, был горьким и комнатной температуры. Кристин допила его, поставила кружку в раковину и пошла в ванную. Холодная вода из крана ударила по запястьям – Кристин включила кран на полную, подставила руки под струю и на секунду задержала дыхание. Это ощущение, резкое и отрезвляющее, всегда помогало проснуться, когда сон никак не отпускал. Она плеснула водой в лицо, провела мокрыми пальцами по шее, по ключицам, чувствуя, как холодные капли стекают по коже. Потом вытерлась полотенцем, старым, мягким, с выцветшим рисунком и посмотрела в зеркало. В зеркале отражалась девушка, которую она почти не узнавала. Не потому, что что-то изменилось за ночь, ничего не изменилось. Те же темные волосы до плеч с челкой, которая уже отросла и норовила упасть на глаза. Та же бледная кожа, Чикаго с его серым летом не давал загореть даже летом. Те же тени под глазами: синеватые, глубокие, как следы бессонницы. Но взгляд был другим. Не тем, каким он был год назад – испуганным, растерянным, с постоянным ожиданием удара. Сейчас он скорее был уставшим, но спокойным. Не паническим, а просто усталым. Ты справишься, — сказала она себе. — Ты уже прошла через худшее. Она включила воду в душе и, стянув с себя домашнюю одежду залезла в теплый душ. Вода стекала по волосам, лицу, телу, приятно ощущаясь каждой клеточкой тела. Душ взбодрил достаточно, чтобы ее действия стали более уверенными и быстрыми. Она вытерлась, завязала волосы в полотенце, а затем и сама обернулась во второе, что было больше. Прошла еще теплыми и мокрыми после душа ногами в спальню, натянула комплект нижнего белья, затем джинсы, свободную серую футболку, носки и белые кроссовки. Она оделась быстро, почти на автомате. Волосы остались высыхать на плечах, несколько прядей упали на лицо, и она убрала их за уши. Проверила, на месте ли кольцо на пальце – материнское, серебряное, с маленьким камушком, единственная вещь, которую она носила не снимая. Потом снова подошла к своему чемодану. Опустилась на корточки, расстегнула молнию. Переложила вещи. Снова. Хотя знала, что они, итак, лежат идеально, ведь она перекладывала их уже сто раз за последние дни. Три пары джинсов. Вроде достаточно. Четыре футболки – хватит. Две кофты пригодятся, мало ли, в Сан-Франциско даже летом бывает прохладно, хотя для нее там всегда духота. Белье, носки, вторая зарядка, пауэрбанк, блокнот, ручка, аптечка. Зачем ей вообще блокнот? Аптечку она вытащила из чемодана и положила в рюкзак, чтобы были под рукой. Мало ли. Она знала, что панические атаки не случались уже несколько недель, почти месяц. Но страх оставался. Тот самый, старый и знакомый, который сидел где-то под ребрами и словно ждал своего часа. Она боялась, что она настигнет ее в самолете, в такси, в тот момент, когда она впервые увидит всех. Поэтому таблетки будут рядом. На всякий случай. Она выложила блокнот, сбегала за книгой, что купила несколько дней назад и чуть не забыла о ней. Застегнула молнию, проверила еще раз, выдвинула ручку. Поставила чемодан к входной двери, рядом с рюкзаком. Кейли скоро придет. В прихожей пахло пылью и старым паркетом. Тем особенном запахом, который бывает в квартирах старой постройки. Кристин любила этот запах. Он был знакомым, уютным, как старая книга, которую перечитываешь в сотый раз. Она посмотрела на свою квартиру в последний раз. Ну, не в последний вообще, а перед отъездом. Белые стены, диван, где они с Кейли иногда смотрели дурацкие передачи после работы. Кухня, где пили пиво по вечерам, а по утрам Кристин пила кофе, смотря в окно. Ее квартира. Место, где она никому ничего не должна. Спокойно, я же вернусь. Всего десять дней. Но внутри все равно было пусто и тревожно. Не потому, что она боялась не вернуться. А потому, что она не знала, какой вернется. В голове невольно всплыло воспоминание, не резко, а будто бы кто-то переключил канал у нее в голове, и картинка сменилась.

***

Вторник. Чуть больше недели назад. Ее квартира, поздний вечер. За окном уже стемнело, в комнате горела только маленькая лампа на кофейном столике, разнося по комнате мягкий, теплый свет, который не резал глаза. Кейли пришла после работы, принесла вино и пиццу, хотя Кристин не прочила. Они сидели на диване, поджав ноги, и ели прямо из коробки. — Ты знаешь, — сказала Кейли, жуя кусок с пепперони, — а я никогда не была в Сан-Франциско. Кристин посмотрела на нее удивленно. Она как-то не задумывалась об этом, ведь для нее этот город был настолько родным (даже если она его ненавидела), что странно представить, что кто-то там не был. — Вообще? — Ни разу. Даже в Калифорнии не была. — Кейли отпила вино из бокала, которое было дешевым, купленным в супермаркете за пять долларов, и откинулась на спинку дивана. — Так что считай, что я турист. Ты мне покажешь свои любимые места? Вопрос завис в воздухе. Кристин почувствовала, как внутри все стянулось, но не от страха, а от неловкости. Она опустила взгляд на свои руки, которые теребили край пледа. — Я… — она запнулась. — Я не знаю мест. — То есть как? — Кейли приподняла бровь, отставила бокал и повернулась к ней все корпусом. — Ну… Я там почти не гуляла, — честно призналась Кристин. Голос звучал глухо, будто она оправдывалась. — Работа, дом, иногда заброшки. В центре была пару раз. Мост видела только издалека. Я… не знаю, куда там ходить. Прости. Кейли смотрела на нее несколько секунд с неподдельным изумлением, брови были приподняты, рот приоткрыт, в зеленых глазах читалась целая гамма эмоций: от недоумения до веселья. Потом вдруг расхохоталась. Громко, искренне, запрокинув голову так, что светлые волосы рассыпались по плечам. — То есть, ты прожила там двадцать пять лет и нихуя не знаешь? — она вытерла выступившие слезы тыльной стороной ладони. — Крис, это даже не грустно, это комично.  — Рада, что тебе весело, — буркнула Кристин, но в уголках ее губ уже теплилась улыбка. Вопреки всему, потому что заразительный смех Кейли всегда действовал безотказно. — Ладно, — Кейли достала телефон с заднего кармана джинсов. — Раз ты не знаешь, попросим тех, кто, надеюсь, знает. Она начала печатать, быстро, большими пальцами, и Кристин догадывалась кому. — Ты пишешь Райли? — Ага. Спрошу, не согласятся ли они стать нашими гидами. — Кейли подмигнула, а затем вновь вернула взгляд к экрану. — Все равно же встретимся. Пусть покажут нам город, раз ты ничему не научилась за все время. Кристин хотела возразить, что-то вроде «не надо им навязываться» или «они могут отказаться», но не успела. Кейли уже отправила сообщение и смотрела на экран в ожидании ответа. Через минуту телефон издал короткую вибрацию. — Есть, — Кейли усмехнулась, прочитала и повернула телефон к Кристин. Райли: покажем, если вы не будете ныть. и кофе купите. и не будете капушами. — Она всегда такая? — спросила Кейли. — Почти, — ответила Кристин. — Но она нормальная. Просто стебется. Кейли кивнула, взяла бокал с вином и сказала: — Ладно. Значит, у нас есть гиды. И план: мы прилетаем, они нас встречают (если не забьют), и показывают город все десять дней? Мы едим, пьем, гуляем. Звучит неплохо, правда? Кристин кивнула. Внутри все еще ныло от страха и неуверенности. Но план звучал действительно неплохо, и он был. От этого уже было легче, чем лететь в пустоту, надеясь на авось. — А что, если передумают? — тихо спросила она. — Тогда погуляем сами. — Кейли пожала плечами. — Я в любом случае хочу посмотреть пару мест, что нашла и на ваш знаменитый туман. Даже если придется одной. — Я с тобой, — сказала Кристин, и это прозвучало тверже, чем она ожидала. Кейли улыбнулась, тепло, без бравады. — Знаю. Потому и еду.

***

Звонок в дверь раздался почти ровно в шесть. Кристин удивилась такой пунктуальности Кейли. Видимо, когда на кону было в действительности что-то важное, она была идеально пунктуальной. Ну конечно, работа не настолько важна как «отпуск». Она открыла дверь, на пороге стояла Кейли. В руках у нее были два бумажных стаканчика с кофе и пакет из пекарни, от которого пахло корицей, свежей выпечкой и еще чем-то сладким, возможно, ванилью. На ней были широкие бежевые штаны из льна, – такие, в которых удобно сидеть в самолете несколько часов, – и свободная белая футболка с потертым принтом, который когда-то был то ли музыкальной группой, то ли просто красивой картинкой. Волосы собраны в высокий, небрежный пучок, открывая шею и уши, в которых блестели маленькие золотые серьги. На ногах были белые кроссовки, чисто вымытые, но с мелкими потертостями, которые выдавали, что их носят часто. За ее спиной, на лестничной площадке, примостился темно-синий чемодан, не новый, с несколькими потертостями и одной старой наклейкой в виде пальмы, которая уже наполовину была отдернута. На одной из молний чемодана висел маленький брелок: кактус в горшочке, дурацкий, ярко-зеленый, с розовым цветочком на макушке. Брелок болтался при каждом движении, и Кристин невольно засмотрелась на него, на то, как он качается. — Доброе утро, путешественница, — сказала Кейли, входя без приглашения и сразу направляясь на кухню. Ее голос был бодрым, даже слишком. Так говорят люди, которые либо выспались и полны энергии, либо настолько взбудоражены, что могут не спать еще неделю. — Я принесла завтрак, потому что знаю, что ты не ела. И кофе, потому что твой, наверное, уже остыл. — она поставила стаканчики на столешницу, звякнув ими о дерево, и повернулась к Кристин, окинув ее быстрым, внимательным взглядом, таким, каким смотрят, когда хотят оценить состояние, но не спрашивать напрямую. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю. — Спала, — ответила Кристин, закрывая входную дверь и прислоняясь к ней спиной. — Проснулась в половине пятого. — В половине пятого? — Кейли приподняла бровь. — Это даже для тебя рано. — Не смогла заснуть обратно. Все думала. — О чем? — Обо всем, — Кристин пожала плечами и прошла на кухню. — О поездке. О том, что будет. О том, что я, наверное, забыла что-то важное. — Ты ничего не забыла, — Кейли вытащила два круассана – золотистых, слоистых, с хрустящей корочкой – и положила их на тарелку, которую достала из сушилки. — Я проверила твой список. Все есть. Паспорт, билеты, трусишки. Кристин фыркнула. — Ешь, — Кейли пододвинула тарелку поближе. — И не смотри на меня так, будто я заставляю тебя есть тухлятину. Это просто тесто с маслом. И шоколадом, кажется, — она принюхалась. — Или с корицей? Неважно, главное, что вкусно. Кристин взяла круассан. Он был теплым, Кейли купила их только что по дороге, в круглосуточной пекарне, которую они обе любили. Слоистая корочка хрустнула под пальцами, крошки посыпались на столешницу.  Кристин откусила кусок, масло таяло на языке, сладкая начинка с корицей разливалась теплом. Она не замечала, насколько голодна, пока не откусила первый кусок. Оказывается, вчера она почти ничего не ела, только перекусывала на бегу, пока перекладывала вещи. Кейли села напротив, отпила свой кофе – латте, судя по цвету и пышной молочной пенке – и кивнула в сторону прихожей, где рядом с ее чемоданом стоял Кристинин, черный, набитый до отказа. — Это все? Или у тебя есть второй, который ты прячешь в шкафу на случай, если первый потеряется? — Это все, — сказала Кристин с набитым ртом. — Вчера перекладывала вещи три часа. Думала, что взяла слишком много, потом, что слишком мало. В итоге остановилась на середине. —Звучит как типичный сбор Крис, — Кейли усмехнулась. — Помнишь, как мы собирались на Мичиган? Ты тогда четыре раза перекладывала чемодан и в итоге забыла купальник. — Я не забыла. Я решила, что он мне не понадобится. — Ты просидела весь уик-энд в джинсах, — Кейли приподняла бровь. — На пляже. В джинсах. Когда все вокруг были в купальниках. Ты сидела на полотенце, в джинсах, и смотрела на воду, как чайка, у которой нет купальника. — Мне было комфортно. — Тебе было жарко. — Мне всегда жарко, — отрезала Кристин, и это вышло слишком смешно, потому что они обе знали, что это неправда. В Чикаго Кристин мерзла даже летом. Кейли засмеялась, и Кристин фыркнула следом. — Кстати, — Кейли кивнула на Кристинин чемодан, — а твоя машина где остается? На парковке у дома? — Да. — Кристин откусила еще кусок круассана. — Пусть стоит. На десять дней хватит. — Может, лучше на ней поехали бы? — Кейли усмехнулась, отпивая кофе. — Представь: мы, две девушки, сорок часов за рулем, поют караоке и едят бургеры на заправках. Звучит как начало плохой комедии. Или как конец света. Или, как и то, и другое одновременно. — Или как конец нашей дружбы, — ответила Кристин. — Я бы тебя убила через десять часов. — Это я бы тебя убила! Ты за рулем нервная и молчаливая. — Зато ты на пассажирском довольная и разговорчивая. — Тогда летим, — Кейли подняла свой стаканчик, будто чокаясь. — Самолетом. Быстрее и безопаснее. — Для твоей психики, — добавила Кристин. — И для твоей тоже. Они допили кофе. Кристин допила свой, уже почти холодный второй за утро кофе после Кейли и направилась в ванную. Почистила еще раз зубы, умылась, проверила, все ли выключено: свет на кухне, кран, чайник. Все было выключено. Она вытерла руки о полотенце и вернулась в прихожую. Кейли уже стояла у двери, держа в одной руке свой чемодан, а в другой Кристинин. Брелок болтался, ударяясь о темно-синий пластик с тихим стуком. — Готова? — спросила она. — Готова, — ответила она, хотя внутри все сжалось. Они вышли, Кристин закрыла дверь, провернув ключ два раза на верхнем и нижнем замке, как делала всегда. Лестница встретила их прохладой и запахом старого дерева. Ступени слегка скрипели под ногами, а перила были гладкими от времени. Кристин спускалась медленно, чувствуя, как чемодан перекатывается с одной ступени на другую, издавая мягкий, ритмичный стук. На улице было серое, влажное утро. Тучи висели низко, тяжелые, набухшие влагой, но дождя пока не было. Воздух пах асфальтом, сыростью и бензином. Привычный, утренний запах в Чикаго, который Кристин полюбила за эти месяцы. Город неспешно просыпался: где-то вдалеке сигналила машина, слышались голоса людей, торопившихся на работу, лай собаки из ближайшего двора. Такси уже ждало у подъезда: желтое, с шашечками по борту, из выхлопной трубы шел белый пар. Водитель, пожилой мужчина с густыми седыми усами в клетчатой рубашке, вышел и открыл багажник. Кристин закинула свой чемодан, который оказался довольно тяжелым, от чего пришлось приложить усилия, а Кейли – свой. Хлопнула крышка, и чемоданы скрылись внутри. Они сели на заднее сиденье, Кристин к окну, а Кейли рядом, затем она же сказала водителю: — Аэропорт Мидуэй, пожалуйста. После чего водитель коротко кивнул, и машина тронулась. Чикаго уплывал за окном. Кристин смотрела на знакомые улицы, те, по которым ходила каждый день, уже не замечая деталей, потому что они стали такими же обыденными, как и дыхание. Вот ее любимая кофейня – маленькая, с зеленой вывеской, где они с Кейли иногда завтракали перед работой, если успевали. Сейчас она была закрыта, потому что было слишком рано. Вот парк, где она гуляла в первые недели после переезда, когда город казался чужим и пугающим, а она сама была сломленной и потерянной. Она приходила туда, садилась на скамейку и смотрела на серое небо, пока не начинало темнеть. Вот офис: серое трехэтажное здание с белыми рамами окон, где они проводили по восемь часов в день, заполняя таблицы и обсуждая всякую ерунду. Сейчас он выглядел пустым, безжизненным, свет в окнах еще не горел. Кристин чувствовала, как внутри нарастает странное, тягучее чувство. Не тоска, нет, скорее, сожаление. Она уезжала всего на десять дней, но ощущение было такое, будто она прощается надолго. Или боится, что не вернется. — Скучаешь уже? — спросила Кейли, отрываясь от телефона, на котором листала ленту с мемами. — Нет, — честно ответила Кристин. — Пока нет. — А я по Марку заскучаю, наверное, — Кейли усмехнулась. — Он обещал мне выговор, если не привезем ему сувениры. Сказал: «Кейли, ты едешь в туристический город, я жду магнитик! Не маленький, а большой, чтобы на холодильник вешать». Я говорю: «Марк, у тебя холодильник белый, магнит испортит эстетику». А он: «Какая эстетика, ты мою кухню видела? Там эстетики ноль». — Ты что-нибудь придумаешь, — сказала Кристин. — Конечно. Я купила этот кактус, — Кейли кивнула в сторону багажника, где на ручке чемодана болтался брелок, — думала отдать ему. Но он такой милый, что я оставила его себе. — Ты купила сувенир… для Марка? Кактус? – Он зеленый и колючий. Как его душа после налоговой. Идеально подходит. Он еще тогда разводился, кстати. Ходил злым, потому что его бывшая отсудила машину, — Кейли усмехнулась. Кристин фыркнула. Они ехали молча несколько минут. За окном проплывали придорожные мотели, вывески, редкие деревья. Небо было серым, тяжелым, но дождь все не начинался. — А если честно? — спросила Кейли вдруг, и голос ее стал серьезнее, без привычной игривости. — Ты боишься? Кристин не ответила сразу. Смотрела на дорогу, на машины, которые обгоняли их, на светофоры, которые сменяли друг друга. В груди снова затягивался узел. — Да, — сказала она наконец. — Боюсь. — Чего именно? — Кейли повернулась к ней, отложив телефон. — Конкретно. Кристин задумалась. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы собрать мысли в слова. — Всего, — ответила она. — Что они не захотят меня видеть. Что Райли передумала. Что Сьюзи будет смотреть на меня с жалостью, а Зои с ужасом. Что Грант вообще не вспомнит, кто я. И что... он... — она запнулась, потому что имя застряло в горле. — Ну… что Джекс снова оттолкнет меня. Или вовсе не узнает. Или сделает вид, что мы незнакомы. — Ты боишься, что он тебя отвергнет? — перефразировала Кейли. — Да. — Кристин сжала руки на коленях. — Боюсь, что я вообще зря согласилась. Что я снова почувствую себя той самой Помни, которая тянулась к нему, а он ее оттолкнул. И… что это меня сломает. Окончательно. — Послушай, — Кейли наклонилась чуть ближе, ее голос стал мягким, но нотки уверенности не исчезли. — Может, он и не захочет тебя видеть. Может, он снова оттолкнет. — она сделала паузу, и Кристин почувствовала, как внутри все сжимается. — А может и нет. Может, он искал тебя. Может, он тоже ждет тебя и боится сейчас. Может, в этот раз все будет иначе. Ты уже решила. И я горжусь тобой, Крис. Правда. — Даже если все пойдет не так? — спросила Кристин. — Да даже если все пойдет по полной пизде, — подтвердила Кейли. — Ты хотя бы попытаешься. А не продолжишь сидеть в своей квартире и фантазировать о том «что было бы, если…». Считаю, это уже победа. — Откуда ты знаешь, что это правильное решение? — Не знаю, — Кейли пожала плечами. — Но я знаю, что это хоть какое-то решение, а это определенно лучше, чем сидеть на месте и бояться. Такси свернуло на шоссе, и впереди показались указатели на аэропорт. Мидуэй встретил их привычной суетой. Люди с чемоданами бежали к стойкам регистрации, кто-то опаздывал на рейс и громко ругался по телефону, кто-то, наоборот, сидел в зоне ожидания с кружкой кофе и смотрел в потолок. В динамиках объявляли посадку, отмену, задержку рейсов – голос диктора был ровным, бесстрастным, как у робота. Пахло кофе, чистящими средствами и выхлопными газами, которые проникали с улицы каждый раз, когда открывались автоматические двери. Кристин и Кейли сдали багаж. Кристин держалась за ручку своего чемодана, пока тот не скрылся за черной резиновой лентой, и почувствовала короткий, острый укол тревоги. А что, если его потеряют? Она тут же мысленно обругала себя. В чемодане не было ничего ценного. Только одежда. Только вещи, которые можно купить заново. Но страх все равно не пропал, хоть и был глупым, иррациональным, от которого нельзя избавиться усилием воли. — Пошли, — Кейли потянула ее за рукав рубашки, что Кристин надела перед выходом. — Найдем место в зоне ожидания. У нас чуть меньше часа. Они купили по кофе. Кристин взяла эспрессо, Кейли латте с сиропом. Они сели у большого панорамного окна, что выходило на взлетное поле. Самолеты взлетали и садились с монотонным, довольно гипнотическим ритмом: разгон, отрыв от взлетной полосы, набор высоты или, наоборот, снижение касание шасси, торможение. Кристин смотрела на них и думала о том, что через несколько минут она будет в одном из таких же. — Ты когда в последний раз летала? — спросила Кейли, отпивая кофе. — Давно, — ответила Кристин. — Еще до цирка. Мы с родителями летали во Флориду. Мне тогда было… — она задумалась. — Двадцать? Двадцать один? — А после? — При переезде. — А я ненавижу взлет, — призналась Кейли. — Всегда кажется, что самолет сейчас развалится. Двигатели гудят, трясет, уши закладывает… Я каждый раз думаю: «Ну все, приехали, сейчас я умру». А потом, когда уже в воздухе, становится норм. — Он не развалится, — сказала Кристин. — Откуда ты знаешь? — Ниоткуда. Просто надеюсь. Кейли усмехнулась. — А я надеюсь, что в самолете будет нормальная еда. В прошлый раз, когда я летала в Нью-Йорк, давали какой-то сэндвич с непонятным мясом. Я так и не поняла, то ли это была индейка, то ли картон. — Возьми с собой бутерброды. — Я взяла. Они в рюкзаке. — Тогда не ной. — Я не ною. Я констатирую факты. Они помолчали. Кристин смотрела на взлетную полосу, на самолеты, людей, которые куда-то спешили, и чувствовала себя отстраненной, словно смотрела на все это через толстое стекло. Рядом с ними сидела молодая пара – девушка положила голову на плечо парню и что-то тихо говорила, а парень кивал и улыбался. Чуть дальше ребенок лет пяти бегал вокруг мамы, которая пыталась уследить за двумя чемоданами. Год назад я была тут одна, — подумала Кристин.­ — С одним чемоданом, без Кейли, без плана. Я скупила билет за день до вылета, потому что не могла больше оставаться там. Сидела в аэропорту Фрнациско, пила эспрессо и смотрела на взлетную полосу. И боялась. Боялась, что не справлюсь. Что в Чикаго будет также, как там. И что я везде буду чужой. Но Чикаго не был таким же. Чикаго смог стать домом. — Объявляют посадку, — сказала Кейли, вставая. Кристин кивнула, поднялась следом и взяла рюкзак. Самолет оказался небольшим: три кресла в ряду, узкий проход, низкий потолок. Кристин села у окна, Кейли расположилась рядом. Им повезло, и рядом с Кейли оставалось пустое место. И это было очень кстати: можно вытянуть ноги, положить вещи на сиденье. Кристин пристегнулась, проверила, на месте ли телефон, поправила ремень, который давил на живот. Внутри все сжалось, когда двигатели загудели громче – сначала один, потом второй, – и самолет начал медленно выруливать на взлетную полосу. — Ну, поехали, — сказала Кейли. Самолет разогнался: сначала медленно, потом быстрее. И еще быстрее. Здания аэропорта замелькали за окном, потом и вовсе исчезли. Когда колеса оторвались от земли, живот Кристин рухнул куда-то вниз, это ощущение, знакомое и одновременно забытое, резкое и почти болезненное. Она закрыла глаза, вцепившись пальцами в подлокотники, и ждала, когда оно пройдет. Через минуту самолет более-менее выровнялся, и она снова открыла глаза. Внизу, под крылом, медленно уплывал Чикаго. Серые квадраты домов, тонкие нити дорог, блестящая лента реки. Город, который стал ее домом. Который принял ее сломленную, разбитую и помог собрать себя заново. Я вернусь, — подумала она. — Через десять дней. Несмотря ни на что. Самолет продолжал стремительно набирать высоту, и Чикаго становился все меньше, превращаясь в карту, потом в пятно, потом вовсе в исчезающую точку за облаками. Она смотрела в иллюминатор, на белое, плотное одеяло из облаков, и чувствовала, как внутри медленно нарастает странное, непривычное спокойствие. Не облегчение, скорее, пустота. Та, что наступает, когда решение уже принято, билеты куплены, чемоданы сданы, и обратного пути уже нет. Я действительно лечу… В Сан-Франциско. Чтобы увидеться с ними… Она вспомнила как улетала оттуда в страхе и спешке. В надежде, что сможет сбежать и что ее не найдут те, с кем она тогда боялась встретиться.

***

Ноябрь 2025 года. Она сидит в самолете, точно также у окна, но рядом не было никого. Место рядом было пустым, она специально взяла билет с свободным соседним креслом, чтобы никто не пытался поболтать. Сан-Франциско остается внизу – жаркий и душный, с бесконечным солнцем, которое давило на голову даже через закрытые окна дома родителей. Кристин смотрит, как город уменьшается, превращается в пятно, и чувствует… облегчение? Такое сильное, почти физически ощутимое, словно с плеч сняли тяжелый, мокрый груз, который она носила годами, даже не замечая веса. — Я уезжаю, — шепчет она себе под нос. — Навсегда. Чемодан у нее был один: маленький, потому что почти ничего не взяла из «прошлой жизни». Несколько футболок, джинсы, ноутбук и документы. Все. Родители остались в своем доме, там, в Сансете, где всегда тепло, вентилятор большинство времени гоняет воздух по комнате, и мама говорит «открыть окно», но с улицы тянет лишь приторно приятной погодой. — Ты уверена? — спросила мама перед отъездом, стоя на пороге ее комнаты, которую Кристин занимала после возвращения из цирка. — Может, поживешь еще немного у нас? Привыкнешь получше, а там уже оглядишься… — Нет, — ответила Кристин. — Мне нужно начать сначала. Где-нибудь, где… Она не договорила. Мама не стала спрашивать, только обняла, крепко, по-матерински, так, что Кристин уловила запах ее духов. Тот самый, из детства и смогла лишь добавить: — Звоните и пишите. Я не пропаду, мам. Отец стоял в дверях гостиной, молчал, потом коротко кивнул лишь раз, как делал всегда, когда не находил нужных слов. Самолет набирал высоту, облака скрывали землю. Кристин закрывает глаза и впервые за долгое время чувствует, что может дышать. В Чикаго, куда она летит, есть зима, снег, прохлада, от которой стынет все внутри. Там нет ничего, что связывало бы ее с прошлым. Совсем ничего. Там была возможность начать новую жизнь, без цифрового ада, страха, что с тобой захотят связаться остальные. Страха не суметь отказать им, даже если бы она не захотела видеть их. Прилет. Чикаго встречает ее холодом: промозглым, сырым, с мелким дождем, который моросит с самого утра. Кристин выходит из здания аэропорта, дышит этим воздухом и чувствует, как внутри, в груди, разливается странное, почти забытое ею тепло. Свобода? Она садится в такси, называет адрес новой квартиры, которую купила онлайн, даже не видя ее. Та была маленькой, в тихом и недорогом районе, с потрескавшимся паркетом и старой сантехникой, но теперь это была ее квартира. Ее. Может у меня получится хотя бы здесь…

***

Кристин моргнула. Облака за окном все также медленно плыли, были белыми, пушистыми и казались нереальными. Тогда я сбежала, — подумала она. — А теперь возвращаюсь. Еще и по своей воле. Она провела ладонью по лицу, чувствуя, как кожа нагрелась от долгого сидения. В салоне было тепло, кондиционеры работали на полную, но от людей и тесноты воздух стал спертым. Рядом Кейли пересматривала, кажется, свою галерею, иногда тихо посмеиваясь над чем-то. — Что смешного? — спросила Кристин, чтобы отвлечься. — Да была на свадьбе, где жених торт уронил. Ну и дебил, конечно. Там невеста такая… — Кейли показала ей экран. На видео была залитая солнцем поляна, белая арка, гости в нарядной одежде, и парень в костюме, который с ужасом смотрел на трехъярусный торт, распластавшийся на траве. Невеста рядом замерла с открытым ртом, а потом засмеялась: громко, заразительно, так, что засмеялись и гости. — Она молодец, что не разревелась, — сказала Кристин. — Да. Я бы, наверное, разревелась. — Ты бы торт уронила. — Я бы торт не доверила тому парню. У него руки-крюки. Кристин фыркнула. Она вновь посмотрела в иллюминатор. Облака кончились, внизу проплывала какая-то равнина: бесконечная, коричневато-зеленая, с редкими точками городов. Где-то там, далеко на западе, за горами, был Сан-Франциско. Город, где их, наверное, ждали? Или нет? Она не знала. Мысли о нем нахлынули вновь, и отгонять их уже не имело никакого смысла. Она, так или иначе, скорее всего, пересечется с ним сегодня же. Почему не может тогда думать о нем? Она же не запрещает себе думать о других, да? Например, о Раг… Сьюзи! Да, именно о ней. Они тоже были довольно близки в цирке, между прочим. Кристин не знала, каким увидит его в реальности. В цирке он был фиолетовым кроликом с вечной усмешкой, которая могла означать что угодно: от «иди нахуй» до «мне страшно, но я не покажу». Она ловила себя на том, что пытается детально представить их первую встречу. Она все еще не знала, что сказать, как долго смотреть и как вообще реагировать. Она понимала, что боится не только встречи, но и того, что он окажется обычным. Заурядным. Что та странная связь, которая была между ними в цирке (если вообще была, а не привиделась в горячке цифрового бреда), растворится в реальности, как туман над заливом. Что она посмотрит на него и поймет, что ничего нет. Что она просто так мучалась год… Или что он в действительности забыл ее. И не она, а он посмотрит так на нее. Конечно, она летела не только ради него одного, но, если быть честной до конца – он был одной из главных причин. И в этом она не признается даже себе. Самолет качнуло на воздушной яме, и Кристин вцепилась в подлокотник почти механически. Рядом всхрапнула Кейли, но не проснулась. Увижу – узнаю. Хватит гадать. Она закрыла глаза, откинулась на спинку кресла и попыталась расслабиться. Но мысли не уходили, они лишь продолжали кружить, как осенние листья в ветреном дворе, и никак не хотели успокаиваться. Тогда она попыталась заострить внимание на приятных моментах, и принялась вспоминать один из самых приятных в последнее время.

***

Декабрь 2025 года. Офис. Обеденный перерыв. Кристин сидит одна за столом, ест принесенный из дома сэндвич – хлеб, сыр, ветчина, лист салата, все как всегда – и смотрит в одну точку на стене. За окном серое чикагское небо, моросит мелкий дождь. Вокруг все общаются, смеются, обсуждают планы на выходные, но она отстраненная, будто в аквариуме. К столу подходит девушка, садится на край соседнего стула без спроса, даже не спросив, занято ли место. В руках у нее кружка с кофе – судя по цвету, латте – и пачка печенья с шоколадной крошкой. — Ты всегда такая серьезная или это у тебя лицо на случай, если кто-то подойдет? — спрашивает она с легкой, незлой усмешкой. Кристин поднимает глаза. Не отвечает. Просто смотрит несколько секунд, изучающе, с легким недоверием. — Ладно, — девушка не смущается, она улыбается и открывает пачку печенья. — Я Кейли. Я работаю в отделе продаж. У меня там бардак на столе, ты его наверняка видела, он примечательный. А ты, та самая Кристин из бухгалтерии, которая всегда раскладывает ручки по цветам. Я за тобой неделю наблюдаю. Кристин моргает. Ей одновременно неловко и чуть любопытно. — Ты наблюдаешь за мной? — голос звучит сухо, почти подозрительно, брови сдвинуты. — Только в нерабочее время, — парирует Кейли, не сбавляя темпа. — Не бойся, я не сталкер. Просто ты единственная, кто не пытается со мной флиртовать или сплетничать. Это освежает. Она протягивает пачку печенья. — Бери. Я их все равно не съем, а у тебя сэндвич выглядит так, будто его собирали из сожаления. Кристин смотрит на печенье. Потом на Кейли. Берет одно: машинально, почти не думая. — Спасибо. — Не за что, — Кейли встает, отряхивает крошки с джинсов. — Захочешь поговорить, то я за столом с бардаком. Не захочешь, я все равно буду иногда подходить и кормить тебя печеньем. Привыкай. Она уходит, оставляя после себя запах кофе и сладкой выпечки. Кристин остается с печеньем в руке, а шоколадная крошка тает на пальцах. Через два дня Кейли снова садится напротив, кладет на стол два стаканчика кофе: один черный, другой с молоком, и говорит: — Ты какой пьешь? Я взяла черный и с молоком. Выбирай. И не вздумай отказаться, у меня еще есть печенье. Сегодня с орехами. Кристин выбирает черный. И впервые за долгое время улыбается, едва заметно, уголками губ. — О, — говорит Кейли, — она умеет улыбаться. Я уж думала, у тебя лицевые мышцы атрофировались. — Иногда умею, — отвечает Кристин. — Хорошо. Будем тренировать.

***

Кристин открыла глаза. В горле стоял ком, но не от боли, а от странного, теплого чувства, которое смешивалось с благодарностью. Она не отступала, — подумала Кристин, глядя на Кейли, которая уже задремала, откинувшись на спинку кресла. — Просто сидела рядом. Кормила печеньем. Приходила снова и снова, даже когда я молчала. Даже когда я хотела, чтобы она ушла. Она посмотрела на подругу: светлые волосы выбились из пучка, упали на щеку, ресницы дрожали во сне. Кейли выглядела беззащитной, почти ребенком, и это было так непохоже на ту Кейл, которая всегда готова была пошутить, подколоть, защитить, что Кристин на секунду замерла. Она поехала со мной. Бросила работу, свои дела… Марка? Кажется, они стали чаще общаться в последнее время…. Она сделала это просто потому, что мне нужен был кто-то рядом. Кристин осторожно поправила выпавшую прядь, и Кейли чуть пошевелилась, но не проснулась, только вздохнула тихо и прильнула плечом к Кристин чуть плотнее. Спасибо тебе. За все. Самолет начал снижаться. Загорелась табличка «пристигните ремни», а через пару секунд по салону раздался методичный голос стюардессы, что сказала о скорой посадке и попросила сделать все необходимое перед снижением. Кристин легонько потрясла Кейли и тихо сказала: — Кейл, мы снижаемся. Просят пристегнуть ремни безопасности. Кейли проснулась почти сразу, наверное, потому, что не спала крепко. Она взглянула на Кристин растерянным взглядом, но в следующие пару секунд вернулась в реальность и пристегнула ремень. — Быстро, я бы еще поспала. Но Калифорния не ждет! — она слегка толкнула Кристин локтем и улыбнулась. Улыбка вышла уверенной, но достаточно мягкой. Кристин ответила мягкой улыбкой и прижалась лицом к иллюминатору. Внизу, далеко под крылом, синела вода. Залив. Огромный, бескрайний, с легкой дымкой тумана, которая окутывала берега, делая их размытыми, почти нереальными. Дальше, за полосой воды, виднелись холмы – зеленые, коричневатые, с вкраплениями домов, и мосты. Один из них был золотистый, изящный, висящий над водой как тонкая нить, соединяющая две части суши. Золотой мост. Сан-Франциско. Кристин почувствовала, как сердце сжалось, а потом забилось быстро, сильно, почти болезненно, так, что удары отдавались в висках, в горле, в кончиках пальцев. Я здесь. Самолет шел на посадку. Город приближался, становясь все более четким, детальным. Кристин видела улицы, машины, маленькие точки людей, и каждый новый силуэт, каждое здание, каждый мост вызывали в ней смешанные чувства. Она узнавала это место, но не потому, что скучала. А потому, что возненавидела его когда-то. И теперь возвращалась. Колеса коснулись взлетной полосы с мягким, но ощутимым толчком: сначала одно, потом второе. Самолет пробежал по бетону, замедляясь, двигатели загудели в реверсе, и наконец он остановился. Кейли потянулась, хрустнув шеей. — Ну вот мы и на месте. Кристин кивнула, не в силах говорить. В горле стоял ком. Они вышли из самолета, прошли через длинный рукав – пластиковый, с круглыми иллюминаторами, сквозь которые было видно бетонное поле и другие самолеты – в здание аэропорта. Внутри было шумно, людно, пахло кофе, чистящими средствами и выхлопными газами. Кристин шла почти на автомате, следуя за Кейли, которая уверенно вела их к багажной ленте. Чемоданы появились почти сразу. Кейли схватила свой: темно-синий, с кактусом на ручке, потом помогла Кристин снять ее черный чемодан. Они вышли на улицу. Воздух ударил в лицо: теплый, влажный, тяжелый. Он пах океаном, выхлопными газами и нагретым асфальтом. Кристин узнала этот запах. Тот самый, от которого у нее когда-то сжималось горло. Она остановилась на тротуаре, зажмурилась на секунду, чтобы привыкнуть к солнцу. Под веками все еще плыли оранжевые круги. Кейли рядом глубоко вдохнула. — Боже, — сказала она, — пахнет… солью и бензином. Странно. Ты говорила, что тут жарко, но я думала ты преувеличиваешь. — Не преувеличивала, — ответила Кристин, не открывая глаз. Солнце давило на веки, даже сквозь закрытые веки. Кристин чувствовала, как пот выступает на спине, как футболка начинает прилипать к лопаткам. Она открыла глаза, достала из кармана джинсов телефон: экран засветился, показывая уведомления, которые она игнорировала из-за отсутствия сети. Кейли рядом тоже полезла в карман. — Сейчас, вызову такси, — сказала она, включая телефон. — Надеюсь, Райли не обидится, что мы не сказали точно, во сколько прилетаем. Я вчера написала примерное время, но... Она замолчала. Уставилась в экран. — Что? — спросила Кристин, чувствуя, как внутри медленно затягивается узел. — Она писала. Несколько раз. — Кейли листала сообщения, брови ее были сведены. — «Вы прилетели?», «Когда будете?», «Напишите». И последнее – «Позвони, как выйдете». Кристин сжала ручку чемодана. – Бля, а я телефон выключала. – Кейли подняла глаза. – Сейчас позвоню ей. Она нажала вызов, включила громкую. Гудки. Один, второй. Кристин задержала дыхание. — Алло? — голос Райли в динамике звучал бодро, чуть насмешливо. — Наконец-то. Я уж думала, вы в Чикаго остались. — Только что вышли из аэропорта, — сказала Кейли. — Прости, телефон был в авиарежиме. — Бывает. — Райли помолчала секунду. — Слушай, мы можем вас забрать. Но. Первое: я с Лексом, а второе: нам надо доехать до аэропорта. Минут пятнадцать подождете? Или лучше на такси сами? Лекс. Имя ударило Кристин под ребра. Это он, да? Это Джекс, она с ним сейчас… и они хотят забрать нас? Она хочет, не они. Сердце забилось где-то в горле. В ушах зашумело. Кристин перестала слышать разговор, только обрывки, как сквозь вату. — ...подождем, — говорила Кейли. — Да, конечно. Мы на выходе, у столбов. Хорошо. Давай. Кейли сбросила звонок. Повернулась к Кристин. — Они через пятнадцать минут. — Она замолчала, вглядываясь в лицо подруги. — Крис? Ты... ты как? Кристин не могла ответить. Язык прилип к небу. Ладони стали липкими. Она слышала только гул крови в ушах и собственное дыхание: слишком частое, слишком поверхностное. Он едет. Он будет здесь. Через пятнадцать минут я увижу его. — Крис, — Кейли положила ладонь на ее плечо. — Эй. Дыши. Кристин смотрела на нее, но не видела. Перед глазами все плыло. — Это он, – выдохнула она. Голос не дрожал, но звучал чужим, будто не ее. — Лекс… это… это Джекс? — Наверное, да, — тихо сказала Кейли. — Райли говорила. Я думала, ты поняла. — Я не... — Кристин запнулась. — Я не связала. Думала, он просто... не знаю. Ее друг. — Он ее друг. И он по совместительству твой Джекс. — Кейли сжала плечо чуть сильнее. Кристин почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. В груди бился страх, паника, почти животный ужас. И где-то глубоко, под ними, тонкая, хрупкая нить чего-то еще, чего она боялась назвать. — Я не могу, Кейл, — прошептала она. — Я не готова. — Ты готова, — Кейли сказала это твердо, спокойно, без жалости. — Ты летела через полстраны. Ты здесь. Осталось пятнадцать минут. — А что, если... — Кристин не договорила. — «А что, если… А что, если…» да неважно. — Кейли взяла ее за руки, влажные, холодные, дрожащие. — Посмотри на меня. Кристин подняла глаза. Кейли смотрела на нее в упор: зеленые глаза были серьезными, без привычной усмешки. — Ты справишься, — сказала Кейли. — Что бы ни случилось. Ты не одна. Я здесь. Она отпустила руки Кристин и обняла ее. Крепко, по-настоящему, как обнимают в моменты, когда слова уже не нужны. Кристин уткнулась лицом ей в плечо. Вдохнула запах ее духов, знакомый, успокаивающий. Почувствовала тепло ее тела. Руки у Кристин дрожали. Все тело дрожало. Но она обняла в ответ. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что ты здесь. — Забей, — Кейли погладила ее по спине. — Куда бы я делась. Они стояли так несколько секунд, может, минуту. Кристин чувствовала, как дрожь постепенно утихает, как дыхание выравнивается. Сердце все еще колотилось, но уже не так бешено. — Пятнадцать минут, — повторила Кейли, отстраняясь. — Успеем выпить по кофе? — Не хочу, итак три раза пила уже, — ответила Кристин. — И не надо. — Кейли достала из сумки бутылку воды, протянула ей. — Просто тогда пей. Кристин взяла бутылку, сделала глоток. Вода была теплой, почти горячей, но она почувствовала, как горло расслабляется. Они стояли у выхода из аэропорта, глядя на подъездную дорогу. Кристин сжимала бутылку с водой так, что пластик трещал. Кейли стояла рядом, плечом к плечу. Не говорила ничего, просто была здесь. Время тянулось медленно, каждая минута казалась часом. Кристин считала про себя секунды, потом сбивалась, начинала заново. Потом Кейли сказала: — Кажется, они. Кристин подняла глаза. Вдалеке, въезжая на парковку, показался темно-серый внедорожник. Он двигался не быстро, но неумолимо, приближался, становясь все больше и четче. Кристин почувствовала, как сердце снова ухнуло вниз. — Держись, — тихо сказала Кейли. Машина остановилась в нескольких метрах от них. Дверь со стороны водителя открылась первой. Райли вышла быстрым, уверенным движением, поправила на плече лямку сумки и огляделась. Солнце светило ей в лицо, она прищурилась, но затем улыбнулась, увидев девушек. С другой стороны машины открылась пассажирская дверь. Чуть медленнее, оттуда неспеша выбрался он... Лекс? Кристин увидела его сразу, хотя и не могла разглядеть лица, солнце било в глаза, от чего фигура была размыта, но походку и саму манеру движений она узнала бы из тысячи. Плавно, лениво, грациозно, словно он шел по подиуму, а не обычному асфальту. Темные волосы, темная одежда, руки в карманах. Он не торопился, закрыл дверь, обошел машину, а после прислонился спиной к водительской двери и замер, наблюдая за разворачивающейся картиной. Райли уже шла к ним. Подошла к Кейли, улыбка стала чуть шире, а в глазах появился знакомый блеск. — Привет, сказала она, и в голосе слышалась та легкая, теплая насмешка, которая показалась Кристин до боли знакомой. — Наконец-то вживую. Кейли усмехнулась в ответ, и они обменялись быстрым полуобъятием, Райли едва коснулась ее плеча. — Привет, — Кейли кивнула в сторону Кристин. — Долетели. Райли перевела взгляд на Кристин. Ее лицо стало чуть серьезнее, но не холоднее. — Крис? — сказала она осторожно, словно проверяя, имеет ли права так назвать ее. — Ты как? В порядке? Кристин кивнула. В горле пересохло. — Да. — голос прозвучал глухо, но она попыталась улыбнуться. — Рада тебя видеть, Райли? — Взаимно, — Райли ответила коротко, но тепло. Посмотрела на нее пару секунд, явно оценивая искренность ее ответа, потом перевела взгляд на багажник. — Ладно, разберемся с чемоданами? — бросила она и направилась к задней части машины, доставая ключи. Кейли глянула на Кристин – быстро, понимающе – и пошла следом за Райли, захватив заодно ее чемодан. Кристин стояла на тротуаре, с рюкзаком на одном плече и даже не обратила должного внимания на пропажу своего же чемодана, взгляд метался от пола к нему, и обратно. Он же, по-прежнему облокачивался на машину, не двигался и не предпринимал попыток подойти к ней. Его лицо было все еще в тени, Кристин видела лишь общий силуэт, но каждой клеткой чувствовала, что он смотрит на нее. Тяжелым и изучающим взглядом. Ну, Крис, вот он стоит. Настоящий. Человек. Сердце стучало бешено, ладони вспотели, внутри смешались крики разума – от абсурдного «беги обратно в аэропорт и улетай» до «он снова оттолкнет, если я обниму его прямо сейчас?». Она не двигалась. Несколько секунд, может десять, может пятнадцать она просто стояла, словно ее прибили гвоздями. Смотрела на него, оценивала, узнавала. Лицо стало наконец менее размытыми и у нее появилась возможность разглядеть его хотя бы немного. Черты лица, что она так долго домысливала, складывались в реальную картину: острые скулы, прямой нос, темные волосы, падающие на лоб. Он действительно был красивым. Очень красивым. Ты боишься. Но ты уже здесь. Ты здесь. Она сделала шаг. Потом второй. Рюкзак глухо стучал по лопаткам при каждом движении. Она шла медленно, но смотрела прямо на него. Он не двигался. Только чуть повернул голову, когда понял, что она идет именно к нему, а не к Райли и багажнику. И тогда на лице появилась улыбка. Не та, которую она помнила из цирка, а другая. Острая, уверенная, чуть насмешливая, но без… жестокости? Она осветила его лицо, сделав его живым. Кристин шла. Внутри все дрожало безумно сильно, но ноги несли ее вперед. Она остановилась в шаге от него, переминаясь с носков на пятки и обратно. До нее донеслись едва уловимые запахи: кожа, табак, что-то еще, уже менее уловимое. Они смотрели друг на друга. Он сверху вниз, чуть склонив голову. Она снизу вверх, стараясь не отводить взгляд. Она переплела перед собой руки в замок. — Эм… привет, — говорит она, тихим, неуверенным голосом. — Лекс, да? Он лишь усмехнулся и расплылся в еще более широкой улыбке. — Кристин? — спросил он в ответ, нарочито передразнивая ее, но без злобы. Она услышала его голос. Тот, что был на затворках памяти весь год. Который иногда снился ей, а иногда звучал в голове слишком отчетливо и реально, что она переставала отличать его от своих мыслей. Но сейчас он ощущался по-другому. Словно прошел сквозь нее, задевая каждую часть тела и что-то глубоко внутри, от чего она на секунду перестала дышать. — Да, — выдохнула она. Лекс смотрел на нее, и с каждой секундой улыбка становилась только шире. — Как-то слишком официально, тебе не кажется? Может, я буду звать тебя Крисси? — он выделил имя, растянул его, будто пробуя на вкус каждую гласную. Она не ответила. Только недоуменно приподняла бровь и едва заметно напрягалась. Но он заметил это, коротко рассмеялся – одними легкими, беззвучно – и вдруг потянулся рукой, потрепал ее по волосам. Быстро, небрежно, как старому другу. Его пальцы скользнули по макушке, задели несколько прядей, от чего Кристин вздрогнула. Внутри все сжалось от этого прикосновения, такого чужого и одновременно такого… привычного? Естественного для него. Она не отшатнулась, но плечи напряглись, и она по привычке сказала: — Эй! — Что? — он убрал руку и усмехнулся. — Не любишь, когда трогают? — Просто не привыкла, — ответила она, стараясь сделать голос максимально ровным. Он хотел что-то еще добавить, но с другого конца машины раздался голос Райли: — Вы не закончили? Я хочу домой! Лекс, не оборачиваясь, крикнул в ответ: — Едем-едем, мам! Потом снова посмотрел на Кристин, наклонился чуть ниже: так, что их лица оказались почти на одном уровне, и сказал почти шепотом, с ленивой, острой улыбкой: — Ну все, мамочка злится. Залезай, иначе будет плохо. — он легко подтолкнул ее ближе к задней двери и открыл для нее дверцу. Она вдруг улыбнулась. От того, насколько это давно забытое старое все равно оставалось привычным, словно и вовсе не было никакого года. Будто они все время общались, а не пытались «познакомиться» сейчас заново. — Спасибо, — сказала она и залезла в машину. Сидение было горячим, даже через ткань денима. Она устроилась у окна с левой стороны, положила рюкзак на колени и прижалась к спинке сидения. Лекс закрыл за ней дверь. Через несколько секунд дверь с другой стороны открылась, машина слегка качнулась, и он сел рядом, у противоположного окна, оставляя место между ними. Кристин видела затылок Кейли на переднем сидении, она уже пристегнулась и поправляла зеркало. Райли завела двигатель. — Поехали, — сказала она, и машина тронулась. Кристин смотрела в окно. Они проехали здание аэропорта, и сейчас было лишь шоссе и несколько первых домов. Она чувствовала его присутствие всем телом, затылком, краем глаза, когда смотрела в стекло, а видела его отражение. Он молчал, смотрел в свое окно, и от этого было непривычно тревожно. — Ну как вам Сан-Франциско? — спросила Райли, поглядывая в зеркало. — Уже успели проникнуться? — Жарко, — ответила Кейли. — Это еще цветочки, — вставил Лекс. Кристин почувствовала, как он пошевелился на сиденье. — Скоро будет веселее. — Не пугай, — бросила Райли. — Я не пугаю, а всего лишь предупреждаю. Повисла короткая пауза. Потом Райли сказала чуть серьезнее: — Слушай, я тут подумала… Сьюзи, Грант и Зои тоже хотят тебя увидеть, Крис. Может, сегодня вечером посидим в моем баре? Познакомитесь. Кейли повернулась назад, посмотрела на Кристин. — Я за, — сказала она. — Крис? — Да, — ответила она. Тише, чем хотела бы. Райли бросила короткий взгляд в зеркало на Лекса. — Лекс? Он не ответил сразу. Потом театрально закатил глаза – она видела это краем глаза – и лениво протянул: — Так уж и быть. Загляну. Кристин снова уставилась в окно. В отражении стекла она видела его профиль: он смотрел вперед, на дорогу. Вдруг, будто почувствовав ее взгляд через стекло, повернул голову. Смотрел в ее затылок несколько секунд, а после резко отвернулся к своему окну, уставившись на пролетающие за окном дома. Несколько раз она чувствовала на себе его взгляд, но старалась убедить себя в том, что она просто выдумывает. Мы реально встретились? — думала она, чуть сильнее сжимая рюкзак на коленях. — Я вахуе. Я не знаю, что будет дальше, но я хотя бы не одна. — она мельком взглянула на Кейли и ее присутствия помогло выровнять дыхание. Отпуск обещает быть захватывающим.