Tu es meum desiderium profundissimum

«Вот Я повелеваю тебе: будь тверд и

мужествен, не страшись и не ужасайся; ибо

с тобою Господь Бог твой везде, куда ни пойдешь».

(Иисус Навин 1:9)

Плотная, влажная пелена тумана неподвижно висела над улицей, оседая тяжелым слоем на скатах крыш, оконных карнизах и редкой листве тянущихся вдоль мостовой деревьев. Молочное солнце, пробивающееся сквозь эту серую завесу, рассеивалось ровным, мягким светом и не оставляло резких теней, отчего весь городской пейзаж терял четкость контуров, обретая зыбкую размытость старого, потерявшего фокус снимка. В квартире Райли удерживался вязкий, сонный покой, пропитанный густым духом остывшего кофейного осадка и долетавшим из глубины коридора мерным шумом воды. За тонкой межквартирной стеной бормотал радиоприемник; гортанная испанская речь диктора мешалась с глухими, ритмичными ударами молотка во дворе: кто-то начинал ремонт в воскресное утро. Этот далекий перестук тонул в общем гуле просыпающихся кварталов, сливаясь с ровным шумом автострады и редкими, долетавшими снизу выкриками. Кристин сидела на кухне, обхватив ладонями фаянсовую кружку с чаем. Простая футболка из мягкого белого хлопка и свободные, заношенные синие джинсы свободными складками драпировали фигуру. Челка прямыми прядями лежала на лбу, почти скрывая глаза, устремленные в окно, туда, где туман медленно таял над крышами, обнажая проступающую синеву. Кристин не пила чай, ее правая ладонь неподвижно покоилась на деревянной столешнице; лишь изредка подушечка большого пальца с едва заметным нажимом проводила по фактурным волокнам дерева, словно фиксируя реальность этой минуты. За ее спиной, на стойке, темнела оставленная Кейли с вечера кофейная чашка с матовой пленкой на донышке, и этот застоявшийся запах мешался с сыростью, проникающей сквозь приоткрытую оконную створку. Из коридора донеслось легкое шуршание босых ног по паркету. Потягиваясь на ходу, на кухню вошла Кейли. Светлые волосы были растрепаны после сна, одна прядь упрямо торчала вверх, и Кейли машинально пригладила ее, едва мазнув взглядом по зеркалу в прихожей. В ее позе и чуть припухших веках еще читалась сонная тяжесть вчерашнего вечера. Подойдя к стойке, она наполнила кружку, сделала быстрый глоток и тут же поморщилась от обжигающего жара, прежде чем опуститься на стул напротив Кристин. — Ты уже встала? — голос Кейли после пробуждения звучал хрипло, она коротко зевнула. — Я не спала. — Совсем? — Кейли приподняла бровь, всматриваясь в лицо подруги чуть пристальнее. — Проснулась в шесть и не смогла заснуть. — Кристин пожала плечами и ее губы тронула мягкая, мимолетная улыбка. Кейли не ответила, медленно отпивая горячий кофе. Ее взгляд, устремленный на Кристин, оставался теплым, но слегка рассеянным. — Мне кажется, здесь всегда так, — тихо произнесла Кристин, не поднимая глаз от своей чашки. — Утром туман, днем солнце, вечером снова туман. Как будто город не может решить, каким ему быть. — Как и мы, — отозвалась Кейли. — Что? — Ну, мы типа тоже не можем решить, какими нам быть. Утром одно, вечером другое. — Кейли опустила глаза к чашке, и остатки утренней улыбки сошли с ее лица, уступая место неподвижной, тяжелой задумчивости. Она принялась медленно вращать кружку в ладонях, словно разглядывая что-то на самом дне. — Ты философствуешь с утра, — заметила Кристин, наблюдая за этим монотонным движением. — Я всегда так делаю. Просто ты не всегда слушаешь. — Кейли слабо отмахнулась, но ее пальцы, сжимающие фарфор, едва заметно дрогнули. Кристин чуть улыбнулась, словно услышала привычный тон от подруги. — Ты говоришь вещи, которые я не хочу слышать. — Я говорю вещи, которые ты должна слышать. Из открытого окна донесся резкий, раскатистый мат с улицы, отчего обе синхронно, невольно усмехнулись, ломая затянувшуюся паузу. Шум воды за стеной сменился ровным, успокаивающим шипением наполняющегося бака. — Ты знаешь, — сказала Кристин, — я думала, что Чикаго – это навсегда. Что я больше не вернусь сюда. — И что же изменилось? — Не знаю. Может быть, ничего? Может, я просто перестала бояться, — Кристин сделала паузу, устремив взгляд на Кейли, и коротко, заговорщицки подмигнула: — Или теперь рядом есть кто-то, кто помогает идти вперед. Кейли промолчала. Она лишь молча кивнула, делая очередной глоток. Ее свободная левая рука опустилась на стойку, и пальцы отстучали по дереву короткую дробь – один, два, три раза – после чего намертво замерли. По паркету коридора размашисто зашлепали шаги: из ванной вышла Райли. На ней были свободные джинсы и черная футболка, влажные после душа темные волосы прядями липли к вискам. Пройдя на кухню, она коротким кивком поприветствовала Кейли, налила себе кофе и прислонилась бедром к стойке. Ее плечи были опущены, а движения казались замедленными, скованными той глубокой усталостью, при которой человеку проще выглядеть абсолютно безразличным к происходящему. — Зои уже написала, — сказала она. — Она будет через полчаса. Сьюзи тоже. — Лекс? — спросила Кейли, по-прежнему глядя исключительно в свою кружку. — Еще не писал, — Райли сделала паузу, задержав взгляд на застывшей фигуре Кейли, и добавила чуть мягче: — Проспал, как обычно. Она небрежно дернула плечом. Тон оставался ровным, но Кейли при этих словах заметно сжала пальцы вокруг чашки. Кристин перевела внимательный взгляд с одной подруги на другую, но промолчала. — У него сегодня будет хорошее настроение? — в голосе Кейли проступила колкая, неестественная резкость. Попытка вернуть привычный непринужденный тон явно провалилась. — Не знаю, — ответила Райли, пристально глядя на нее. — Узнаешь, когда увидишь. — Мы все узнаем. Райли едва заметно кивнула, удерживая этот тяжелый, понимающий взгляд, в котором не было осуждения — лишь молчаливое признание чужого секрета. — Что-то случилось между вами? — прямо спросила Кристин, переводя глаза с Кейли на Райли. — Ничего, — слишком поспешно, в один слог выдохнула Кейли. — Мы просто… говорили вчера. Ничего такого. Кристин слегка нахмурилась, но развивать тему не стала, сделав глоток из своей кружки. В прихожей резко зазвенел звонок. Райли поставила чашку на стойку и пошла открывать. На пороге стояла Зои. На ней были темно-синие, свободно струящиеся джинсы, объемная черная толстовка, капюшон которой скрывал лоб и большие накладные наушники, и неизменные белые кеды. В руках она привычно сжимала небольшой блокнот с обтрепанными, потертыми углами. Когда она шагнула в квартиру, ее взгляд быстро скользнул по стенам, и на лице появилась робкая, но теплая улыбка; плечи опустились, а пальцы, тискавшие блокнот, заметно расслабились. — Привет, — тихо сказала она. — Привет, — отозвалась Райли, пропуская ее внутрь. Зои прошла на кухню и опустилась на стул рядом с Кристин, положив блокнот перед собой. В ее движениях сквозила привычная застенчивость, но в том, как ровно она выпрямила спину, угадывалась неожиданная собранность. — Я все расписала, — произнесла она, раскрывая страницу. — Сначала завтрак в Мишен. Потом муралы в Аллее Балми. Потом галерея, выставка Грасьелы Итурбиде. Под конец парк Долорес на закате. — Звучит как отличный план, — сказала Кейли. — Я бы хотела, чтобы все было… правильно. — Все будет правильно, — Райли шагнула ближе и ободряюще опустила ладонь на хрупкое плечо Зои. Зои вскинула на нее глаза. На секунду их взгляды пересеклись, и в зрачках Зои словно отразился утренний свет из окна, вернув ей полное спокойствие. Ее пальцы на обложке блокнота больше не дрожали. — Ладно, — Кейли поднялась со стула, нарушая тишину. — Раз уж я единственная, кто не собрался, пойду в душ. Она быстро скользнула в их с Кристин спальню, перехватила приготовленную одежду с полотенцем и скрылась за дверью ванной Как только щелкнул замок ванной и за перегородкой зашумела падающая на кафель вода, девочки мельком переглянулись. Кристин плотно сжала кулаки, сглотнула и, подавшись вперед, тихо спросила у Райли: — Итак… эмм… у нее все в порядке? Райли коротко усмехнулась, скрестив руки на груди. — Может, не выспалась, — она лениво повела плечами. — Или Лекс вчера настолько вытрепал ей нервы, что теперь его имя преследует ее в кошмарах. Кристин коротко фыркнула в кулак. — На него это очень похоже. — А я о чем, — подытожила Райли, а Зои рядом с ней тихо хихикнула. Тихий смех Зои мягко растворялся в мерном шуме воды, долетавшем из-за двери ванной. На кухне снова установилась та ленивая, сонная пауза, в которой приятно просто молчать и наблюдать за редкими пылинками, кружащимися в пробивающемся свете. Райли задумчиво покачивала в пальцах пустую ложку, а Кристин грела руки о фаянсовый бок своей кружки, прислушиваясь к звукам оживающего за окном города. Ожидание остальных не ощущалось тягостным, скорее, это было короткое затишье перед тем, как их воскресный маршрут официально наберет ход. Спустя несколько минут входная дверь снова открылась, и в дом вошла Сьюзи. Ее белая макси-юбка и нежная блузка с укороченными рукавами создавали образ художницы; улыбка была непринужденной и легкой. В руках она бережно держала крафтовый пакет, от которого по всей прихожей мгновенно разнесся густой, сладкий аромат горячего дрожжевого теста, сливочного масла и свежей выпечки. — Привет, девочки! Я не опоздала? — Ты вовремя! — донесся голос Кейли из дверного проема, пока она на ходу, слегка подпрыгивая, застегивала молнию на черных брюках-клеш. Расправив воротник нежно-желтой рубашки-поло, Кейли быстрыми шагами пересекла кухню и мягко обняла Сьюзи сзади за плечи, отчего та довольно зажмурилась. — Что тут у нас? — Кейли уткнулась носом в шею подруги, шумно принюхиваясь к пакету. — Я принесла круассаны. — усмехнулась Сьюзи, опустив ношу на стол. — Из той маленькой пекарни на углу. Свежий запах выпечки мгновенно вытеснил застоявшийся дух остывшего кофе. Кейли тут же выудила один круассан, разломила его пополам и над слоистой, воздушной мякотью поднялся тонкий белый пар. — Ты лучшая, — пробормотала она с набитым ртом. — А где Грант? — Сьюзи окинула взглядом присутствующих. — Работает, — отозвалась Райли от стойки. — У него какой-то жесткий дедлайн. Передавал, что завтра обязательно будет. — Он всегда так говорит, — с легкой, ностальгической улыбкой заметила Сьюзи. — Знаю, — улыбнулась Райли в ответ. Они устроились на кухне: Райли подпирала бедром столешницу стойки, Зои устроилась на стуле рядом с ней, Кейли и Кристин расположились напротив, а Сьюзи замерла у окна, скрестив руки на груди. Кофе медленно остывал в кружках, солнце уже смелее прорезало остатки тумана, заливая комнату ярким матовым светом. Где-то в глубине дома тихо тикали часы, а из парка неподалеку доносился чистый, мягкий щебет птиц. Кейли держала чашку обеими руками. Ее пальцы лежали на теплом фарфоре чуть плотнее, чем обычно, а взгляд на секунду замер на кофейной пенке, но она тут же подняла глаза, видимо, стараясь поддерживать общую легкую атмосферу. — Сьюз, — Кейли слегка улыбнулась, кивнув на ее пышную белую юбку. — Твой наряд сегодня просто обязывает нас сделать хотя бы один приличный кадр на фоне муралов. Зои, у тебя ведь осталась пленка? — Да, — тихо отозвалась Зои, прижимая к себе блокнот. — Целая катушка. Я могу сделать портрет. Если... если Сьюзи не против. — Я только за! — Сьюзи мягко рассмеялась, изящно поправив рукав блузки. — Главное, выберите стену поярче, чтобы я не слилась с каким-нибудь серым бетонным углом. Кристин, а ты как думаешь? Какое место в Аллее Балми тебе больше всего хочется увидеть? Кристин, которая до этого спокойно слушала их, чуть вздрогнула от неожиданного вопроса. Она перевела взгляд со Сьюзи на Зои, ее пальцы машинально коснулись края джинсов, но в плечах не было прежнего защитного зажима. Она выглядела расслабленной, насколько это вообще было возможно для нее. — Я... я видела мурал с огромными синими птицами и цветами, — негромко, но вполне уверенно произнесла Кристин. — Не помню, как он называется. Но там очень... правильные цвета. Мне кажется, на таком фоне Сьюзи будет выглядеть как персонаж из какой-то старой сказки. Ну, в хорошем смысле. Кейли негромко фыркнула, движение вышло искренним, на мгновение смыв с ее лица тень утренней задумчивости: — «В хорошем смысле» – это отличное уточнение, Крис. А то Сьюзи у нас может выглядеть и как лесная ведьма, если ее разозлить. — Эй! — Сьюзи шутливо надула губы, но глаза ее светились весельем. — Я вообще-то принесла вам лучшие круассаны в этом квартале! — И мы это ценим, — Райли сделала глоток из своей кружки, с улыбкой наблюдая за ними. Атмосфера на кухне оставалась мягкой, тягучей и безопасной. Кристин снова опустила взгляд на свою чашку, но теперь на ее губах блуждала едва заметная, спокойная улыбка. Минуты тянулись размеренно и сыто. Пелена за стеклом окончательно истончилась, превратившись в прозрачную дымку, сквозь которую солнце теперь вовсю заливало подоконник и край стола, отчего белая юбка Сьюзи казалась почти светящейся. Разговоры сами собой перетекли в ленивое перебрасывание короткими фразами. Кейли задумчиво водила пальцем по теплому фарфору чашки, то и дело бросая быстрые взгляды на экран телефона, лежащего на столе. Общий покой казался приятным, но немного хрупким, словно все втайне ждали последнего элемента, который должен был замкнуть их компанию. Лекс появился минут через десять. Он вошел в квартиру без стука, привычным движением толкнув незапертую дверь. Белая свободная футболка плотно облегала широкие плечи, мешковатые брюки-карго с глубокими накладными карманами ниспадали свободными складками, а через плечо наискось шла коричневая замшевая сумка. Из кармана брюк тянулся белый провод наушников. Волосы были взъерошены; он даже не попытался пригладить их с дороги. Шагнув на кухню, Лекс остановился в дверях и обвел комнату скучающим, холодным взором. На Кейли он не посмотрел – подчеркнуто проигнорировал ее сторону стола, уставившись куда-то поверх голов в сторону окна. В его позе, несмотря на напускную небрежность, сквозила глухая, натянутая защита; он словно выставил перед собой невидимую стену, отсекая любые расспросы о вчерашнем дне. — Смотрю, вы тут времени даром не теряете, — небрежно бросил он, кивнув на тарелку с выпечкой. Его взгляд на долю секунды пересекся с полуоборотом Кейли, но тут же скользнул мимо, прямо на растрепанный хвост Кристин. Словно готовился к нападению, или драке на мечах до первой крови. — Кофе будешь? — не оборачиваясь, спросила Кейли. Лекс оттолкнулся от косяка, глубже пряча руки в карманы карго. — Обойдусь. Нам пора выходить, если не хотим нигде опоздать. — Вообще-то ты единственный, кто опоздал, — Райли вскинула бровь. — На пять минут, — он театрально закатил глаза. — На двадцать. — Ну, мы же не на поезд опаздываем. Зои открыла блокнот, посмотрела на свои записи, потом подняла взгляд на всех. — Идем? — сказала она тихо. Райли кивнула. Когда Райли и Зои первыми двинулись к выходу, все потянулись за ними. Кристин чуть замедлила шаг у вешалки в прихожей, пропуская вперед Сьюзи. Оказавшись почти вплотную к Лексу, который так и стоял, подперев плечом стену и закопав руки глубоко в карманы, она замялась. Пальцы неловко перебрали лямку рюкзака, к щекам подступил легкий румянец, но она все же подняла голову. — Привет, Лекс... — тихо, немного смущенно выдохнула она. Лекс лениво опустил взгляд. Его ухмылка на долю секунды стала шире. Он слегка наклонил голову, глядя на нее сверху вниз со своей фирменной, дразнящей иронией, но сейчас в его голосе проскальзывала едва уловимая, несвойственная ему за последние дни жесткость: — О, надо же, — протянул он, намеренно растягивая слова. — Кого я вижу. Сама Крис соизволила обратить на меня внимание. И тебе привет, гроза чикагских секонд-хендов. А я уж думал, вы там всем дамским консилиумом решили забаррикадироваться на кухне до самого вечера, лишь бы не сталкиваться со мной и суровой реальностью. Кристин моргнула, ее глаза на секунду округлились в чистом замешательстве от его напора, но взглянув чуть ниже лица, к шее, где были туго натянуты жилы, она лишь слабо, понимающе улыбнулась: — Мы просто... пили кофе. Никаких баррикад. Рада, что ты пришел. Лекс издал короткий, сухой смешок, который прозвучал скорее, как защитный рефлекс, чем искреннее веселье. Он оттолкнулся от косяка, по-прежнему не вынимая рук из карманов, и скользнул мимо нее к двери, так и не повернувшись в сторону идущей позади Кейли. — Ну еще бы ты была не рада, — бросил он через плечо, возвращая себе привычный скучающий тон. — Кто-то же должен следить, чтобы вы не потерялись в трех соснах по дороге к музею. Шевелитесь, эксперты, а то все бесплатные тарталетки без нас съедят. Входная дверь закрылась за последним из них с глухим, чистым стуком, мгновенно обрывая утреннюю тишину квартиры. Улица встретила их тяжелым, сырым воздухом, который в этих низинах всегда пах одновременно соленым океанским дыханием и перегретым асфальтом под прелой листвой. Туман уходил неохотно: он не рассеивался, а словно впитывался в кирпичные кладки и старые деревянные карнизы, оставляя после себя сизый глянцевый налет на лобовых стеклах припаркованных машин. Солнце, наконец пробравшееся сквозь плотную пелену, пока еще не грело, но уже слепило, вытягивая по тротуарам блеклые, ломаные тени домов. Они спускались по уклону холма. Время здесь измерялось не минутами, а тяжестью в икроножных мышцах и ритмичным счетом шагов. Расстояние между ними увеличилось само собой, повинуясь какому-то внутреннему соглашению. Кейли шла впереди, но в ее походке не было утренней расслабленности: она двигалась быстро, чеканя шаг своими белыми кедами, словно пыталась убежать от затянувшегося молчания за спиной. Чуть позади, стараясь держаться наравне, шла Сьюзи; ее мягкие замшевые эспадрильи шуршали по бетонным плитам тротуара куда тише, а длинная юбка то и дело перехватывала встречные порывы ветра. Райли и Зои двигались плечом к плечу, синхронно, как люди, привыкшие делить одно рабочее пространство на двоих: шаг левой, шаг правой, глухой стук подошв о трещины в старом цементе. Кристин же, держала дистанцию, замыкая основную группу. Она то и дело переводила взгляд с облупившихся пожарных гидрантов на глухие фасады. А позади всех, отставая ярда на три, тащился Лекс. Руки в карманах карго, плечи приподняты, наушники болтаются на шее, а провод от них ритмично бьет по бляхе ремня и этот глухой металлический звук служил метрономом для всей их процессии. Он то и дело бросал короткие взгляды в спину Кристин, иногда на Зои с Райли, которые шли довольно близко друг другу, и всего лишь пару раз, хмурясь, глядел в спины Кейли и Сьюзи. Асфальт под ногами уходил вниз с той упрямой, головокружительной крутизной, что заставляла колени напрягаться, а шаги становиться осторожными, почти вкрадчивыми. Город отсюда, сверху, казался огромным серым одеялом, сползающим к океану, и утренний туман, цеплявшийся за провода и острые шпили викторианских крыш, нехотя истончался, превращаясь в ровное, молочное марево. Лекс намеренно отставал от остальной компании. Он лениво пинал носком кеда мелкий камешек, который с сухим стуком катился впереди него по наклонному тротуару. Его высокая, слегка сутулая фигура выглядела чужеродно среди этого умытого, пахнущего мокрым деревом и эвкалиптами утра. Кристин притормозила у невысокой кованой изгороди, из-за которой свешивались тяжелые, влажные от сырости бутоны бледно-розовой фуксии. Она дождалась, пока Лекс поравняется с ней, и негромко, чтобы ее голос не долетел до ушедших вперед девочек, заметила: — В Чикаго таких холмов нет. Там земля плоская. Как остывший блин. Лекс остановился. Он шумно выдохнул сквозь зубы, не вынимая рук из карманов, и скосил на нее глаза. В его взгляде на мгновение промелькнуло привычное, едкое желание отшутиться, но сонный ритм утра словно сбил его с толку. Голос прозвучал тише обычного, с едва заметной хрипотцой. — Радуйся, Крис. В своем плоском Чикаго ты бы просто шла по прямой линии и бесконечно крутила в башке свои дурацкие мысли о катастрофах. А здесь город заставляет тебя смотреть под ноги, чтобы ты не пересчитала носом эти чертовы аутентичные плиты. Это называется принудительным заземлением. Архитектурная психотерапия, смекаешь? — Заземлением?.. — Кристин слабо улыбнулась, скользнув взглядом по его растрепанным волосам. — А тебе самому... это помогает? Лекс коротко хмыкнул, и его губы изогнулись в привычной, слегка карикатурной ухмылке, но он тут же отвел взгляд в сторону, туда, где внизу, у самого подножия холма, туман уже полностью рассеялся, обнажая кричащие, пестрые вывески Мишен. — Я вообще парю в стратосфере, дорогуша, мне земные проблемы чужды. Ладно, шевели поршнями, а то твоя банда защитников порядка нас потеряет. Они двинулись дальше бок о бок, придерживая шаг на крутом уклоне, пока тротуар наконец не выровнялся, подставляя их подошвы под совершенно иную, плотную и нагретую текстуру низинного квартала. Когда они свернули на 24-ю улицу, город резко сменил тональность. Прохладная викторианская улочка, на которой жила Райли, осталась позади, и они словно провалились в теплую, душную чашу центра Мишен-Дистрикта, где всегда было на пару градусов теплее из-за холмов, блокирующих океанский бриз. Воздух здесь стал плотным, маслянистым. Открытые двери такерий выдыхали на тротуар тяжелые шлейфы жареного на гриле мяса, кумина и пережженного фритюра, которые тут же смешивались с резким запахом бензина и дешевого освежителя воздуха из проезжающих мимо лоурайдеров. Здесь изменился даже язык стен. Стукко – грубая, зернистая штукатурка фасадов – повсюду уступала место краске. Муралы не просто украшали здания, они въелись в них: старая масляная краска семидесятых годов, поблекшая и покрытая сеткой кракелюра, соседствовала с резкими, ядовито-яркими линиями свежего стрит-арта. Кейли резко затормозила у витрины старой лавки ботаники. За стеклом, среди пыльных горшков с суккулентами и связок сушеного шалфея, тускло горела неоновая трубка, выгибаясь в контуры ацтекского божества. Фиолетовый и ядовито-зеленый свет ложился на ее лицо, подчеркивая резкие тени у губ. Она вскинула телефон, глядя на экран через прищуренные глаза. — Смотрите на этот свет, — бросила она в пространство, не оборачиваясь. Пальцы быстро коснулись экрана, фиксируя фокус. — Ложится прямо на стекло. Настоящий нео-нуар посреди латиноамериканского полудня. Зои остановилась рядом, чуть прижав к груди свой блокнот, словно щит. — Это Тлалок, — тихо сказала она, вглядываясь в неоновые изгибы. — Бог дождя. В Мишене его часто рисуют, когда хотят напомнить о корнях. До того, как этот район стал... ну, тем, чем он стал сейчас. — Отличный фон для селфи, — раздался сзади ленивый, сухой голос Лекса. Он не остановился, просто прошел мимо них, даже не вынув рук из карманов, но его плечо нарочито прочертило воздух в полдюйме от плеча Кейли. — Аутентичность, продающаяся по цене за клик. Зафиксируй ее, Кейл, пока неоновые трубки не перегорели от старости. Кейли замерла с поднятым телефоном. На секунду ее пальцы так сильно сжали корпус, что побелели суставы. Она медленно опустила руку, повернула голову вслед его удаляющейся спине и процедила сквозь зубы: — Иногда мне кажется, Лекс, что если из тебя вынуть этот яд, ты просто сдуешься, как проколотый матрас. Лекс даже не обернулся, лишь слегка качнул головой, и проводные наушники снова забились о его ремень. Сьюзи мягко шагнула в образовавшуюся между ними пустоту, положив ладонь на плечо Кейли. Ее пальцы были теплыми и успокаивающими. — Не надо, Кейл. Он просто... это его способ справляться. Пойдемте. Зои, что там дальше по Калье? Они шли дальше, и ритм их движения стал более ленивым, вязким. Мимо них тянулась повседневная, скрытая от туристов жизнь квартала. Мужчина с глубокими морщинами на лице катил перед собой тяжелую деревянную тележку, доверху нагруженную надрезанными манго и папайей, от которых в душный воздух поднимался сладкий, чуть подбродивший аромат. Райли остановилась на секунду, молча протянула ему пару мятых долларовых купюр, забрала пластиковый стаканчик с дольками, густо посыпанными чили и солью, и пошла дальше, на ходу накалывая фрукт на деревянную шпажку. Из-за угла, едва не сбив с ног Кристин, с оглушительным криком вылетел мальчишка лет восьми в потрепанных сандалиях. Кристин резко отшатнулась, ее подошва глухо чиркнула по асфальту. Вслед за ребенком из дверей панадерии высунулась грузная женщина в фартуке, крича что-то быстрое и гортанное на испанском, и воздух вокруг них на мгновение застыл, наполненный запахом свежих ванильных кончас. Они миновали небольшую католическую миссию – приземистое здание с идеально белыми, шероховатыми стенами и тяжелой дубовой дверью, выкрашенной в глубокий синий цвет. Возле крыльца в глиняных кадках цвели яркие герани. Зои замедлила шаг, ее кеды почти перестали издавать звуки на гладком камне у входа. — Мы приходили сюда, — негромко произнесла она, глядя на синюю краску двери, которая местами шелушилась, обнажая серое дерево. — Каждое воскресенье. Бабушка надевала черную кружевную шаль – мантилью, и мы сидели на третьей скамье слева. Там всегда пахло воском и старыми коврами. — Ты верила во все это? — Кейли спросила это без колкости, скорее с тихим, взрослым любопытством человека, который пытается нащупать чужие опорные точки. Зои покачала головой, ее челка упала на глаза. — Нет. Я была слишком маленькой, чтобы понимать латынь или испанские псалмы. Но... мне нравился ритм. Знаешь, когда все одновременно садятся, одновременно встают. И то, как бабушка держала меня за руку. Ее пальцы всегда были сухими и пахли мукой. В те моменты казалось, что мир вокруг – огромный, страшный – на пару часов просто перестает двигаться. Кейли посмотрела на профиль Зои, на ее тонкую шею, скрытую воротником толстовки. Она протянула руку и коротко, весомо сжала ее плечо. Это не было жалостью, скорее безмолвным признанием чужой зрелости. Они свернули в переулок Балми, и городские звуки мгновенно отсеклись, словно кто-то прикрыл тяжелую дубовую дверь миссии. Здесь воздух казался неподвижным, застрявшим между глухими стенами гаражей и заборами задних дворов. Солнечные лучи пробивались сквозь листву раскидистых платанов, дробясь на сотни подвижных золотых пятен, которые ползали по масштабным росписям. Здесь не было случайных граффити. Каждый дюйм вертикальных поверхностей – кирпич, рифленое железо ворот, деревянные доски – был плотно забит краской. Это был коллективный манифест, выписанный десятками рук. Зои вела их вглубь, и ее голос, отражаясь от стен, звучал чище и увереннее, чем обычно. — Этот мурал слева, пятнадцатого года, — она указала кончиком карандаша на изображение женщины в традиционном мексиканском платье, чьи руки переходили в корни деревьев, врастающие в бетон. — Посмотрите на мазки. Художница использовала мастихин, чтобы создать текстуру земли. Она хотела показать, что женская сила здесь – это не про слабость или покорность, это про тектонику. Про то, что держит весь этот район, когда его пытаются перестроить и вытеснить. Сьюзи подошла ближе, разглядывая переходы цвета от глубокой охры к ультрамарину. — Потрясающая пластика, — тихо заметила она, прищурившись. — Линии лица почти кубические, но за счет мягкого градиента света кажется, что она дышит. Крис, посмотри на композиционный центр. Все сходится к ее ладоням. Кристин подошла, но ее взгляд скользнул мимо мурала: туда, где у самого выхода из аллеи стоял Лекс. Он нашел единственный свободный от краски кусок стены – ржавую пожарную лестницу – и прислонился к ней спиной, глядя на свои кроссовки. Его лицо оставалось в тени, но по тому, как жестко были скрещены его руки на груди, было понятно: он слушает каждое слово. Райли и Зои оказались чуть впереди, возле небольших ворот, на которых была выписана огромная синяя птица. Ее крылья занимали всю ширину створок, а перья были прорисованы тонкими, почти каллиграфическими штрихами белого и лазурного. Зои остановилась перед ней, и ее пальцы наконец полностью расслабились, отпустив края блокнота. — Моя любимая, — шепнула она. — Из-за крыльев? — спросила Райли. Она стояла рядом, ее плечо почти касалось плеча Зои, и от этого контраст между угловатой, резкой фигурой Райли и хрупкостью Зои казался особенно отчетливым. — Из-за того, как она написана, — Зои подняла глаза на синий силуэт. — Посмотри на динамику. Художник оставил потеки краски внизу, у хвоста. Как будто птица взлетает так быстро, что ее собственная форма не успевает за движением. Она свободна даже внутри этой железной рамы. Она может улететь, если створки откроются. Райли долго смотрела на птицу, затем перевела взгляд на Зои. В ее глазах, из-под тяжелых волос, промелькнуло редкое, взрослое понимание, которое не нуждалось в формулировках. — Ты тоже умеешь так взлетать, Зо, — негромко сказала Райли, и ее голос прозвучал удивительно мягко для ее обычного тона. — Просто иногда ты слишком долго ждешь, пока кто-то откроет эти чертовы ворота. Зои обернулась к ней, ее губы дрогнули в робкой, но настоящей улыбке, от которой мелкие морщинки у глаз разгладились. — Я учусь, — ответила она. — Постепенно. Они остались стоять там, в тени платанов, пока золотые блики солнца медленно ползли по их плечам, связывая их в одно целое с этой стеной, этим переулком и этим бесконечно тянущимся воскресным полуднем. Переулок Балми вывел их на небольшую, замкнутую между глухими кирпичными стенами площадь. В самом ее центре высилась массивная бетонная чаша старого фонтана: сухого, давно отключенного из-за городской программы экономии воды. На его дне, среди побуревших жестких листьев платанов, тускло поблескивали несколько старых четвертаков и медяков, брошенных туда скорее от скуки, чем на удачу. Солнце к полудню окончательно заставило туман отступить к заливу. Теперь его лучи, пробиваясь сквозь широкие, лапчатые листья деревьев, падали на серый камень плит резкими, слепящими пятнами. В неподвижном воздухе пахло нагретым известняком, пылью и сухой травой. — Нам туда, — Зои указала кончиком свернутого блокнота на невысокое здание на противоположной стороне площади. Над его дверью, под выцветшим зеленым навесом, косо висела жестяная вывеска с нарисованными от руки буквами: «La Esperanza». Старое стекло витрины было изнутри подернуто тонким слоем пара. — Ты была здесь раньше? — спросила Кейли, чуть наклонившись к Кристин. — Да, — ответила она. — Пару раз. Здесь вроде вкусно. Стоило Райли толкнуть тяжелую, обитую понизу железом дверь, как их буквально накрыло волной плотного, жирного тепла. Воздух такерии был настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом: в нем намертво смешались острый, щекочущий ноздри аромат томящейся со специями свинины-карнитас, кислый запах лаймовой цедры, свежескошенной кинзы и никстамализированного кукурузного теста, которое каждую минуту бросали на раскаленный плотный гриль-комаль за стойкой. — Зои! Королева моя, ты наконец-то дошла до нас, — из-за высокой стальной стойки со звонким смехом высунулась немолодая мексиканка с тяжелым узлом темных волос, заколотых деревянной шпилькой. Ее фартук был густо покрыт пятнами томатной сальсы. — И с такой большой компанией! — Привет, Мануэла, — Зои заметно расслабилась, ее плечи опустились, а голос зазвучал мягче, переходя на беглый, хоть и чуть робкий испанский. — Нам бы стол у окна. Если можно. — Для тебя все что угодно, чика. Садитесь, я сейчас все устрою. Они заняли длинный шестиместный стол, покрытый грубой клеенкой в крупную красно-белую клетку. Поверхность ее местами прожгли сигаретами прошлые посетители, а в углах пластик вытерся до белых нитей основы. Кейли села первой, спиной к стене, и тут же вытянула ноги под столом, едва не задев Лекса. Лекс сел на самый край, у прохода, намеренно оставив между своим стулом и стулом Кристин зазор в несколько дюймов. Он сразу же уткнулся взглядом в поцарапанный ламинат столешницы, лениво крутя в пальцах тяжелую алюминиевую солонку. Кейли взяла узкую ламинированную полоску меню, пробежалась глазами по строчкам, набранным мелким шрифтом без картинок, и со вздохом отложила ее. — Я без понятия, чем барбакоа отличается от карнитас, а тинга от чичаррона, — призналась она, подперев подбородок ладонями и глядя на Зои. — Выглядит так, будто я сейчас заставлю свой желудок играть в русскую рулетку. Зои, спасай. Закажи то, что сама ешь. — Ладно, — кивнула та, открывая блокнот на чистой странице. — Я возьму три порции такос аль пастор с ананасом, пару больших бурритос с фасолью для Райли и тебя, и... Сьюзи, ты как насчет кесадильи с грибами поблано? — Идеально, Зои. И побольше воды, — Сьюзи устало улыбнулась, откидываясь на жесткую спинку стула. Ее пальцы медленно разглаживали складки белой юбки на коленях. Когда Мануэла принесла заказ, разговоры сами собой затихли, их вытеснил чистый физиологический голод. На столе появились тяжелые глиняные плошки с обжигающе острой сальсой-верде, тарелки с дымящимися кукурузными лепешками и огромные, запотевшие от холода стеклянные стаканы с рисовой орчатой, от которой пахло корицей и ванилью. Кейли аккуратно подцепила пальцами небольшое тако, наклонила голову, чтобы сок со специями не закапал желтую рубашку-поло, и сделала первый укус. Ее глаза на мгновение округлились, она шумно выдохнула через рот, перенимая остроту чили халапеньо. — О господи, — выговорила она, поспешно хватаясь за стакан с орчатой. — Это либо лучшее, что я ела за этот месяц, либо мой пищевод сейчас просто аннигилирует. Но это потрясающе. — Я же говорила, — Сьюзи негромко рассмеялась, аккуратно разделяя ножом свою кесадилью. — Ты ведешь себя так, будто мы привезли тебя на другой континент, Кейл. — Для человека, который последние три года питался только лапшой из автомата в кампусе, это и есть другой континент, — буркнула Кейли, но в ее голосе уже появилось сытое, ленивое тепло, которое обычно сглаживает любые острые углы. Время внутри закусочной потекло по законам полуденного зноя: медленно, вязко, дробясь на звон вилок, шуршание салфеток и далекий, приглушенный стенами гул площади. Свет из окна сместился, теперь он лежал на столе широкой золотой полосой, в которой медленно кружились редкие пылинки. Кристин почти не прикоснулась к своему буррито. Она медленно ковыряла вилкой рис на краю тарелки, бросая короткие, внимательные взгляды на Лекса. Тот ел быстро, механически, словно выполнял скучную работу. Его пальцы сжимали вилку слишком крепко, до белизны в ногтевых пластинах, а взгляд оставался прикованным к проезжающим за окном машинам. Кейли вдруг потянулась за салфеткой, и ее рука на секунду замерла в воздухе. Она мельком, очень быстро посмотрела на Лекса, но тот даже не повернул головы. Кейли тихо вздохнула, этот звук утонул в шуме работающего на кухне блендера. — Крис, — Кейли наклонилась ближе к подруге, понизив голос так, чтобы ее слышала только Кристин. — Ты... ты как? — Я в порядке, — Кристин подняла на нее глаза. — А ты? Кейли покрутила в пальцах пустой стакан из-под сока, глядя на то, как капля конденсата медленно сползает по стеклу, оставляя чистый след на запотевшей стенке. — Мне кажется, я вчера перегнула палку, — очень тихо, почти одними губами произнесла она, косясь в сторону Лекса. — Ну, там, у подъезда. Я знаю, что он бывает невыносим со своими шутками, но... вчера я ударила по живому. Обычно он просто огрызается, а тут... видишь, какой он? Кристин посмотрела на Лекса. Тот как раз отложил приборы, шумно отодвинул от себя пустую тарелку и снова уставился в окно, скрестив руки на груди. Его профиль в жестком полуденном свете казался вырезанным из куска сухого дерева – ни одной живой эмоции. — Думаю, ты сказала то, что должна была сказать, Кейл, — Кристин положила ладонь на клеенку стола, совсем рядом с тонкими пальцами Кейли, но не коснулась их, словно давала подруге пространство. — Он взрослый парень. Вы ровесники. Он переварит. — Надеюсь, — Кейли поджала губы и отвернулась к окну. На другом конце стола мир существовал в совершенно иной тональности. Райли сидела, расслабленно откинувшись на стуле, ее длинные пальцы лениво барабанили по краю стола. Зои что-то увлеченно показывала ей в своем блокноте, водя карандашом по сложной схеме залов галереи. Они сидели так близко, что плечо Райли, обтянутое черным хлопком футболки, то и дело терлось о плотную ткань толстовки Зои при каждом движении. — ...и если мы зайдем через боковой крытый переход, то сразу попадем к экспозиции Итурбиде, минуя очередь у главного входа, — тихо, но с явным азартом объясняла Зои, заглядывая Райли в лицо. Райли не смотрела в блокнот. Она смотрела на то, как увлеченно двигаются губы Зои, как подергивается кончик ее носа, когда она волнуется, и как в ее глазах, обычно испуганных и прячущихся под челкой, сейчас проступает эта чистая, упрямая уверенность. — Отличный план, Зои, — Райли едва заметно улыбнулась, и этот намек на улыбку мгновенно изменил ее обычно резкое, угловатое лицо. — Ты у нас чертов тактик. Что бы мы без тебя делали. Зои густо покраснела, ее карандаш на секунду замер на бумаге, но взгляд она не отвела, лишь кивнула, принимая эту скупую похвалу как высшую награду. Сьюзи наблюдала за ними поверх своей чашки с кофе. Ее взгляд, теплый, но подернутый легкой, едва различимой вуалью застарелой грусти, задерживался то на раскрасневшейся Зои, то на скованной фигуре Лекса. Она сделала последний глоток, мягко поставила чашку на блюдце и нарушила тишину: — Ну что, тактики и стратеги, — она подмигнула Зои, заставив ту смутиться еще сильнее. — Вы двое сегодня работаете как один отлаженный механизм. Пора двигаться дальше, пока солнце не растопило наши последние намерения. Они встали из-за стола не сразу, еще несколько минут ушло на ленивые сборы и поиск мелочи. Кейли достала из кармана кошелек, вытащила несколько крупных купюр и придавила их к клеенке тяжелым стеклянным стаканом, чаевые были более чем щедрыми, как и всегда, когда она пыталась заглушить внутреннее неудобство деньгами. Лекс поднялся первым. Не дожидаясь остальных, он дернул на себя дверь такерии и вышел наружу. Кристин успела заметить, как он на секунду замер на пороге, подставляя лицо под хлынувший с неба жаркий свет, словно пытался смыть с себя запах этого места, а затем его правая рука привычным, автоматическим движением скользнула в карман карго, проверяя телефон. Когда они всей группой вышли обратно на площадь, город окончательно преобразился. От утреннего тумана не осталось и следа. Воздух Мишена, сухой, горячий, пронзительно чистый, встретил их звоном далеких колоколов со стороны Долорес-парка. — Куда теперь, капитан? — Кейли слегка подтолкнула Зои в спину. — Теперь галерея, — Зои поправила лямку рюкзака и указала вперед, туда, где за углом начиналась следующая улица. — Самое главное. Они пошли дальше, и их тени, короткие и плотные, теперь бежали прямо перед ними по раскаленным плитам Сан-Франциско. Полуденное солнце теперь стояло в самом зените, превращая воздух Мишен в плотное, колеблющееся марево. Улицы дышали густым, тяжелым зноем, в котором намертво завязли запахи жареной кукурузы, маринованного халапеньо, кинзы и перегретого автомобильного пластика. Весь этот кричащий, пестрый мир с яркими муралами Аллеи Балми и гремящей из открытых окон латиноамериканской музыкой постепенно утомлял, наваливался на плечи сонной тяжестью. Компания шла медленно, растянувшись неровной цепочкой по раскаленному тротуару. Даже вечно суетливая Кейли притихла, лениво обмахиваясь краем свернутого буклета, а Лекс и вовсе превратился в безмолвную, угрюмую тень, надвинув козырек кепки на самые глаза, чтобы отгородиться от навязчивого света. В этот час город казался слишком осязаемым, слишком громким, до сухости в горле. Наконец они свернули в короткий, тенистый переулок, где кирпичные фасады зданий срезали солнечные лучи, даруя относительную прохладу. Райли, шедшая впереди рядом с Зои, остановилась возле строгого здания с глубокими оконными нишами и шагнула к крыльцу, протягивая руку к ручке входа. Тяжелая стеклянная дверь отсекла душный, вибрирующий шумом и запахами такерий Мишен-Дистрикт. галерея встретила их звенящим, почти сакральным пространством, где воздух был прохладным, сухим и пах кондиционированным озоном, дорогим архивным картоном и свежей краской выставочных стендов. Пол полз под ногами идеально ровным, серым наливным полотном, полностью поглощая звуки шагов, даже тяжелые подошвы кроссовок Райли теперь издавали лишь едва слышное, мягкое шуршание. Выставка черно-белой фотографии Грасьелы Итурбиде занимала анфиладу из трех изолированных залов. Направленные галогеновые софиты били сверху узкими лучами, выхватывая из полумрака массивные рамы из темного дуба. Желатиново-серебряные отпечатки казались не просто изображениями, а глубокими окнами в другую, параллельную реальность Мексики, где повседневность переплеталась с мистикой. Они двигались по первому залу не торопясь, растягивая время, позволяя глазам привыкнуть к контрастной графике кадров. Кейли и Сьюзи остановились у большой работы, запечатлевшей стаю черных птиц, кружащих над полуразрушенным кладбищем в Хучитане. Сотни темных силуэтов в воздухе казались резкими мазками туши на фоне блеклого, почти белого неба. — Смотри, как она держит горизонт, — Сьюзи чуть наклонилась вперед, сложив руки на груди и оценивающе сощурив глаза. — Линия земли опущена в самый низ, почти к краю рамы. Весь объем отдан этому безумному движению крыльев. Это чистый ритм, Кейл. Кажется, если подойти ближе, услышишь этот глухой, сухой хлопок перьев. Кейли заложила руки за спину, покачавшись с пятки на носок. На ее лице не осталось и следа от утренней раздражительности, здесь, в окружении чистой визуальной формы, она явно чувствовала себя в своей тарелке. — А мне нравится, что здесь нет серого, — отозвалась Кейли, внимательно изучая зернистость кадра. — Только радикальный черный и глухой белый. Никаких компромиссов и мягких переходов. Птицы выглядят как дыры в небе. Это... ну, это честно. Без этой дурацкой музейной сентиментальности. Сьюзи мягко улыбнулась, скользнув взглядом по профилю девушки: — В тридцать один год начинаешь ценить как раз полутона, Кейл. Но твоя правда: Итурбиде бьет наотмашь. Она не оставляет зрителю шанса спрятаться за красивой картинкой. В это время в противоположном углу зала Райли и Зои замерли перед серией фотографий, посвященных индейцам Сери в пустыне Сонора. На одном из снимков мужчина в высокой шляпе стоял спиной к зрителю на вершине песчаной дюны, держа в руке старый кассетный магнитофон, направленный в сторону бесконечного, пустого горизонта. — Это... это так странно, — тихо, почти шепотом произнесла Зои, бережно прижимая свой блокнот к толстовке, словно он мог защитить ее от масштаба кадра. — Пустыня выглядит абсолютно мертвой, древней, как начало времен. И этот человек с магнитофоном... Зачем он записывает тишину? Или он пытается поймать радио со своего дома? Райли переступила с ноги на ногу, ее плечо, обтянутое черным хлопком, плотно прижалось к плечу Зои. Она долго разглядывала ломаные линии тени, падающей от фигуры индейца на песок. — Он записывает ветер, Зо, — негромко, но уверенно ответила Райли. Ее голос в тишине зала прозвучал удивительно весомо. — Или то, как шуршат песчинки, когда дюна осыпается. Когда у тебя вокруг ничего нет – ни городов, ни этой всей дряни с дедлайнами и счетами, – ты начинаешь слушать то, что действительно имеет значение. Это не пустота. Это... как чистая флешка. Записывай туда все, что хочешь. Зои подняла голову, глядя на Райли снизу вверх. Лампы софитов отразились в ее глазах двумя крошечными искрами. — Ты думаешь, у нас... у нас тоже так можно? — спросила она совсем тихо. — Стереть все старое и начать сначала? Райли украдкой взглянула на Лекса, ее пальцы на мгновение коснулись края рукава Зои: — Можно, Зо. Если у тебя есть правильный магнитофон. Кристин стояла в проходе между первым и вторым залом, не участвуя в общих разговорах. Ее взгляд блуждал по белым стенам, пока не зафиксировал Лекса. Он ушел в самый конец анфилады, к изолированному тупиковому стенду, где висела культовая работа выставки – «Женщина-ангел». На огромном отпечатке фигура в тяжелых традиционных юбках стремительно уходила вглубь пустыни, ее волосы развевались на ветру, напоминая сложенные крылья, а в руке точно так же застыл угловатый силуэт магнитофона. Лекс стоял абсолютно один. Его руки были глубоко зарыты в карманы, а плечи оставались напряженными, приподнятыми вверх, словно он пытался втянуть голову в куртку. Вся его обычная ленивая, разболтанная поза сейчас казалась наспех возведенной баррикадой. Кристин сделала глубокий вдох, плотно сжала кулаки на секунду, а затем медленно, размеренно зашагала к нему. Ее шаги были бесшумными, но Лекс, кажется, зафиксировал ее приближение по едва заметному колебанию воздуха: его челюсть чуть заметно сдвинулась, обозначая жесткую полосу мышцы на щеке. Кристин остановилась по правую руку от него. Между их плечами оставалось не больше двух дюймов прохладного галерейного пространства. Она не смотрела на него, ее взгляд, широко раскрытый, немного испуганный, но упрямый (типичный для нее фокус концентрации), замер на фигуре женщины в пустыне. — Она кажется совершенно невесомой, — негромко произнесла Кристин, нарушая тишину. — Словно песок под ее ногами не настоящий, а нарисованный. Лекс не повернул головы, но его взгляд слегка сузился, сканируя отпечаток с профессиональной дотошностью. — Это не невесомость, Крис, — его голос прозвучал глухо, но в нем впервые за день исчезла шутовская, издевательская растяжка. Появился сухой, плотный тон человека, который знает, о чем говорит. — Это жесткий пересвет на заднем плане и полуденное солнце прямо над головой. Видишь тени у ее ног? Их почти нет, они ушли под подол. Итурбиде снимала это на старую механическую Лейку с тридцати пятимиллиметровым объективом, без единого фильтра. Тут чистая оптика и запредельная контрастность при проявке. Она намеренно «выбила» небо в абсолютный белый, чтобы отсечь перспективу. Поэтому кажется, что баба висит в воздухе. Это технический расчет, а не магия. Кристин повернула к нему голову. Южный софит падал на его профиль, заостряя скулы и оставляя глаза в глубокой тени от взлохмаченных волос. — Ты говоришь так, будто сам стоял там рядом с ней, — в ее голосе послышался искренний, живой интерес. Пальцы Кристин, лежавшие на ремешке сумки, чуть расслабились. Лекс издал короткий, тихий смешок, больше похожий на сухой выдох через нос. Он слегка качнул головой, и проводные наушники на его шее глухо звякнули друг о друга. — Рядом не стоял. Но четыре года назад, когда SFMOMA привозил ее ретроспективу в Калифорнию, я работал там на открытии. Ну, как работал... — он на секунду замялся, переводя взгляд на нижний край рамы. — Таскал тяжелые штативы за местным шеф-фотографом и менял аккумуляторы в софитах, как последний подмастерье. Меня туда пустили только из-за прессы от того заштатного зина, для которого я снимал ночные клубы за копейки. — И ты видел ее? — Кристин сделала полшага ближе, ее плечо теперь почти упиралось в его замшевую сумку. — Видел, — Лекс скользнул взглядом по кассетнику в руке «женщины-ангела». — Она показалась мне совсем крошечной. Старая мексиканка в темном кардигане, ходила между этих огромных рам и поправляла их, если они висели хотя бы на миллиметр криво. Я тогда набрался наглости – или просто был слишком голодным и злым – и подошел к ней у фуршета. Спросил, почему на этом снимке такое грязное аналоговое зерно в углах. Думал, поймал ее на техническом браке при печати. — А она? — А она посмотрела на меня так, словно я дебил, который пытается измерить линейкой глубину океана, — уголок губ Лекса дернулся вверх, но это была не его обычная защитная ухмылка, а редкая, почти искренняя эмоция воспоминания. — Она сказала на своем ломаном английском: «Молодой человек, зерно – это не брак. Это кожа кадра. Если вы уберете зерно, вы оставите картинку без кожи, и она умрет от первого же чужого взгляда». И все. Повернулась и пошла пить свой херес. А я остался стоять со своим дурацким блокнотом и камерой, чувствуя себя полным идиотом. Но знаешь... после этого я три дня вообще не мог снимать. Просто ходил по городу и смотрел на то, как свет падает на стены. Без камеры. Кристин слушала его, затаив дыхание. Она видела, как под этой жесткой, привычной маской циника, которую он носил как бронежилет после вчерашней ссоры с Кейли, сейчас проступал совершенно другой человек: увлеченный, уязвимый и глубоко преданный своему делу. — Мне кажется, — тихо произнесла Кристин, глядя на его пальцы, которые все еще были скрыты в карманах карго, — она была права. У всего должна быть кожа. Чтобы чувствовать. Лекс промолчал. Его кадык судорожно дернулся. Профессиональная откровенность иссякла, и между ними снова нависло тяжелое, вибрирующее молчание, которое тянулось за ними из самой квартиры Райли. — Зачем ты пришел сегодня, Лекс? — Кристин спросила это так мягко, что звук ее голоса едва долетал до соседнего стенда. — Ты ведь мог остаться. Сказать, что работа. Лекс медленно повернул к ней голову. В его глазах, лишенных привычного издевательского блеска, читалась глухая, взрослая усталость человека, который устал обороняться от собственных друзей. — Потому что Зои просила, — выдохнул он сквозь зубы. — И потому что... я не хотел быть там, где меня нет. Остаться сегодня одному в четырех стенах почти что тоже самое, что сожрать самого себя до костей, Крис. Я... я не вывез бы этого. Эта короткая фраза, брошенная без единой интонации, была максимальным пределом его искренности. Это было признание. В самом глубоком, человеческом, признание своей уязвимости перед ней. Кристин посмотрела на его запястье, выступающее из-под манжеты куртки. Ее собственное сердце забилось сильнее, отдаваясь глухими ударами в кончиках пальцев. Она медленно, плавно опустила правую руку и коснулась его руки. Это не было робким, случайным касанием. Ее пальцы легли точно на внутреннюю сторону его запястья, чуть выше ладони, прямо на тонкую кожу, под которой судорожно, рвано и слишком часто бился его пульс. Это был чистый акт заземления. Безмолвное, весомое, признание его права быть здесь, его боли и его ценности для нее. Я вижу тебя настоящего. И я держу тебя. Лекс замер так, словно его прошил электрический разряд. Все его тело мгновенно превратилось в неподвижную скалу: дыхание остановилось, плечи застыли в одной точке, а взгляд, направленный на фотографию, остекленел. Он не отпрянул, не сделал ни единого движения назад, но Кристин кожей почувствовала, как под ее ладонью резко, струной натянулись его сухожилия. В кармане его брюк произошло короткое, судорожное движение: его пальцы, скрытые плотной тканью, сильно дрогнули. Он почти вытащил руку наружу, чтобы разорвать этот слишком честный, пугающий контакт, но в последний момент остановился. Вместо этого он с силой сжал ладонь в кулак прямо внутри кармана: до хруста в суставах, до побелевших ногтей, пытаясь обуздать эту внутреннюю дрожь. Тяжелый черный хлопок карго натянулся, четко обрисовав контуры его кулака, замершего в этой невидимой борьбе. Кристин не опускала глаз. Она продолжала спокойно смотреть на «Женщину-ангела», но кожей осязала исходящее от Лекса сухое, лихорадочное тепло. Время внутри зала окончательно потеряло свои границы, растягиваясь в бесконечность. Прошло десять секунд, пятнадцать, двадцать. Никто из них не двигался. Глухой металлический метроном внутри Лекса наконец начал замедлять свой бег, постепенно подстраиваясь под ровный, глубокий ритм дыхания Кристин. Наконец Кристин так же медленно и мягко отняла свои пальцы. Ее рука скользнула обратно к шву джинсов, оставив на его коже лишь быстро остывающий след. — Ладно, — тихо, почти невесомо произнесла она, делая шаг назад. — Я рядом. Она развернулась и спокойным, размеренным шагом направилась обратно в первый зал. Лекс остался стоять один. Он не смотрел ей вслед. Он медленно вытащил правую руку из кармана, разжал кулак и несколько секунд тупо разглядывал свою ладонь, пальцы на которой все еще заметно подрагивали. Затем он сделал глубокий, тяжелый вдох через нос и наконец полностью опустил плечи, словно сбрасывая с себя невидимый морок, давивший на него последние сутки. Кристин вернулась к первому стенду, плавно встраиваясь в размеренный шаг подруг. Лицо ее оставалось абсолютно спокойным, а пальцы ровно лежали на лямке сумки. Она не оглядывалась. Кейли, стоявшая чуть в стороне от Сьюзи, зафиксировала ее возвращение мгновенно. Ее глаза, до этого внимательно изучавшие структуру зерна на снимке, расширились. На губах Кейли появилась быстрая, понимающая и удивительно теплая, чистая улыбка. В этом взгляде была искренняя, глубокая гордость за подругу, которая только что преодолела собственную скованность и сделала этот важнейший шаг сама. Кейли сделала быстрый шаг навстречу Кристин, перехватила ее ладонь и с силой, но значением сжала ее пальцы в своей руке. Это было короткое, весомое, чисто дружеское рукопожатие-поддержка, безмолвное: «Да! Ты смогла, ты все сделала правильно». После этого Кейли сразу же отпустила ее руку и как ни в чем не бывало повернулась обратно к Сьюзи, с удвоенной энергией указывая той на верхний угол рамы: — Сьюз, смотри, тут на стыке паспарту вообще нет зазора, идеальная вырезка… Кристин легко улыбнулась, самым краешком губ. Свет софитов в залах галереи продолжал мягко падать на черно-белые снимки, и тени на белых стенах медленно вытягивались, фиксируя каждую секунду этого бесконечного, теперь уже совершенно спокойного воскресного дня. Тяжелая стеклянная дверь галереи закрылась за ними с глухим, вакуумным присосом, окончательно отсекая стерильный покой. Наружный воздух Мишена ударил в лица резким, контрастным изломом: это было уже не дневное тепло, а тот специфический, рваный микроклимат Сан-Франциско, который оживает после восемнадцати вечера, когда тихоокеанский морской слой начинает медленно переваливать через хребет Твин-Пикс. Воздух сделался плотным, сухим, пронзительно чистым; в нем отчетливо читался холодный шлейф соли с залива, смешанный с нагретым за день запахом подсохшего эвкалипта, выхлопных газов и уличного фастфуда. Кейли остановилась на верхней ступени широкого бетонного крыльца. Ее светлые, жесткие после морской влаги волосы тут же подхватил резкий порыв ветра, швырнув несколько прядей на лицо. Она не стала их убирать, лишь закинула голову назад, подставляя лоб под косые, уже теряющие обжигающую силу лучи. На ее щеках и переносице проступили четкие золотистые рефлексы от стеклянного фасада, стоящего напротив модернистского офисного центра. Она замерла на месте, зафиксировав руки на ремнях своего рюкзака. Кристин вышла следом, плавно притормозив у самого края ступени. Солнце, опустившееся к западу, теперь резало плоскость улицы под острым углом, из-за чего силуэты девушек вытянулись по серому бетону длинными, ломаными графичными тенями. Здания викторианской эпохи, стоящие вдоль линии горизонта, потеряли свою дневную пестроту, превратившись в монолитные рельефные плоскости, где выступающие эркеры и карнизы работали как идеальные светоуловители, окрашиваясь в глубокий, почти медный оттенок. — Начинается, — тихо, почти одними губами произнесла Кейли, не оборачиваясь. Ее веки чуть присогнулись от прямого встречного света, а пальцы на лямках рюкзака расслабились. Зои спустилась на две ступени ниже, сверившись с экраном смартфона, на котором матово поблескивала карта навигатора. — У нас ровно двенадцать минут до того, как солнце уйдет за холм, — ее голос прозвучал собранно, без утренней суетливости. Она коротко взглянула на Райли, которая стояла чуть позади, лениво опершись плечом о хромированные перила. — Если срежем через Восемнадцатую улицу, выйдем прямо к северному склону Долорес. — Двенадцать минут в горку по этому рельефу — это чистый кроссфит, Зои, — отозвалась Кейли, в ее тоне уже не было прежней колкости; скорее ленивое, сытое нежелание ломать установившийся ритм. Она медленно начала спускаться, ее кроссовки глухо и ритмично застучали по камню. Сьюзи двигалась параллельно с ней, придерживая полу своей светлой юбки, которая то и дело взлетала от низовых порывов ветра. Ее лицо выглядело усталым, но та жесткая, контролируемая маска, с которой она вышла утром из дома, окончательно сошла, обнажив мягкие линии вокруг рта. Она неторопливо перевела взгляд на Кристин, затем на Лекса, который замыкал шествие. Лекс шел с отставанием в три-четыре шага. Его руки оставались глубоко засаженными в карманы, но голова больше не была опущена. Его взгляд – цепкий, сканирующий – двигался по верхним ярусам зданий. Он то и дело прищуривал один глаз, словно, визуально оценивая угол падения лучей и плотность теней в подворотнях. Вся его фигура выражала то специфическое, профессиональное сосредоточение, которое бывает у операторов перед началом сложной натурной съемки. Кристин намеренно замедлила шаг на углу Восемнадцатой, дожидаясь, пока Лекс поравняется с ней. Их плечи выстроились на одной линии. Какое-то время они шли молча под сенью невысоких городских деревьев, чья листва шумно и резко шелестела над головами от океанского бриза. — Этот свет... — Кристин нарушила тишину первой, кивнув на противоположную сторону улицы, где окна старого кирпичного склада горели сплошной оранжевой полосой. — В фотографии это называется как-то по-особенному? Лекс не повернул к ней головы, но шаг его стал чуть мягче, подстраиваясь под ее ритм. Он вытащил правую руку из кармана, на секунду поднял ее к уровню глаз, растопырив пальцы и пропустив сквозь них луч солнца, после чего снова опустил. — Режимное время. Или «магический час», если тебе нужен этот слащавый туристический сленг, — ответил он. В его голосе не было и следа прежней оборонительной агрессии, только сухая, чистая фактура. — На самом деле это просто идеальный естественный контражур. Солнце падает под углом примерно в пятнадцать градусов. Из-за того, что город приподнят над заливом, свет бьет снизу вверх, отражаясь от водного зеркала и тумана. Получается гигантский естественный отражатель. Любая грязь, любой серый бетон сейчас выглядят так, будто их покрыли слоем дорогого лака. Для съемки лучшее время, для жизни лишь сплошной обман зрения. — Почему обман? — Кристин мельком взглянула на его профиль. Контур его подбородка в этом свете казался вырезанным из темного дерева. — Потому что через сорок минут этот лак сползет, — Лекс дернул плечом, поправляя ремень своей замшевой сумки. — И останутся только облупившаяся штукатурка, ржавые пожарные лестницы и серый асфальт. Этот свет ничего не исправляет, Крис. Он просто делает вид. — Иногда этого достаточно, — Кристин спокойно перевела взгляд вперед, на уходящую резко вверх дорожную ленту. — Просто знать, что внутри этой серости есть сорок минут золота. Лекс промолчал, но его пальцы в кармане карго перестали судорожно теребить ключи. Он сделал глубокий вдох, фиксируя грудной клеткой холодный воздух. В этот момент Кейли, шедшая впереди вместе со Сьюзи, внезапно затормозила перед крутым подъемом. Она дождалась, пока Кристин и Лекс приблизятся, и естественным движением встала рядом с Кристин, немного потеснив подругу плечом. Ее лицо было слегка раскрасневшимся от быстрой ходьбы, а на лбу заблестели мелкие капли пота. — Слушай, профи, — Кейли обратилась напрямую к Лексу, кивнув на его сумку, где угадывались контуры объективов. Ее тон был абсолютно ровным, без тени вчерашнего надрыва или скрытого подтекста. — Если я сейчас сниму этот холм на свой древний айфон против солнца, у меня опять получится сплошное черное пятно и выжженное небо? Или есть какой-то секрет, кроме покупки камеры за пять штук? Лекс остановился на секунду у края тротуара, пропуская проезжающий мимо старый гибридный приус. Его взгляд скользнул по лицу Кейли: быстро, оценивающе, словно он проверял степень ее искренности. Кейли смотрела прямо, ее глаза были открытыми и спокойными. — Секрет в том, чтобы не снимать в лоб, Кейл, — Лекс вытащил руки из карманов и скрестил их на груди, слегка опершись спиной о кованую изгородь чьего-то палисадника. — Твоя матрица не умеет одновременно читать глубокую тень и яркое небо, у нее динамический диапазон как у замочной скважины. Ткни пальцем в экран на границу между самой темной крышей и самым светлым облаком. Зафиксируй экспозицию. Картинка станет темнее, но зато у тебя появится фактура. По крайней мере, дома не превратятся в кашу. Кейли достала телефон, навела экран на уходящую вверх перспективу улицы, сделала быстрое движение пальцем по стеклу и удовлетворенно хмыкнула. На дисплее четко прорисовались силуэты эркеров на фоне розоватого неба. — Надо же. Реально работает, — она спрятала гаджет обратно в карман брюк и посмотрела на Лекса с легким, едва заметным кивком головы. — Спасибо. А то у меня с этой калифорнийской архитектурой вечные проблемы в кадре. — Обращайся, — Лекс ответил таким же коротким, почти незаметным кивком. Напряжение, висевшее между ними тяжелым узлом с самого утра, заметно ослабло, уступая место простой рабочей нейтральности людей, делящих одно пространство. Кристин, наблюдавшая за этой сценой со стороны, не проронила ни слова. Лишь уголки ее губ едва заметно дрогнули вверх. Она сделала шаг вперед, увлекая за собой компанию, чтобы не отставать от ушедших вперед Райли и Зои. Последний подъем по Восемнадцатой улице давался тяжелее всего. Ноги, нагулявшие за день километры по асфальту и брусчатке, казались налитыми свинцом. Город вокруг них снова менял одежду: шумные лавки, запахи еды и латинские ритмы остались где-то внизу, уступая место чинным, молчаливым фасадам эдвардианских домов с их аккуратными, вымытыми стеклами, в которых уже загорались первые золотистые отражения вечернего неба. Ритм шагов замедлился до предела, превратившись в тягучее, почти медитативное преодоление бесконечного уклона. Кристин на секунду остановилась, прижав ладонь к боку, чтобы унять заколотившееся в горле сердце, и шумно перевела дух. Лекс, шедший чуть позади, поравнялся с ней. На этот раз он не стал язвить или отпускать дурацкие шутки. Он лишь мазнул по ее побледневшему лицу быстрым, непривычно внимательным взглядом и слегка, почти невесомо, подтолкнул локтем в плечо, заставляя возобновить движение. — Не сдыхай раньше времени, куколка, — тихо произнес он. Из его голоса исчезла привычная театральная издевка, обнажив ту самую сухую, запрятанную глубоко внутрь усталость, которую он так тщательно проносил сквозь весь этот день. Он посмотрел вверх, туда, где асфальтовый излом улицы наконец выполаживался, открывая простор небес. — Там, наверху, есть трава. И на нее можно будет просто упасть. Обещаю. Кристин молча кивнула, собирая в кулак последние силы. Слова Лекса подействовали как странное, но надежное заземление. И вот, словно в замедленной съемке, крутой подъем наконец закончился. Пространство резко, оглушительно расступилось, выплескивая их на вершину огромной зеленой чаши. Долорес-парк лежал перед ними, залитый густым, медовым светом. Огромный склон, покрытый сочной травой, пестрел сотнями людей и яркими пятнами пледов, а время здесь словно завязло в этом золотом мареве. Колени Кристин подогнулись сами собой, и она опустилась на прохладную, уже начинающую отсыревать зелень, пока в воздух пропитывался меланхоличным покоем этого вечера, медленно затапливая все вокруг. Золотой час в парке Долорес подходил к своему финалу, солнце коснулось острого гребня Твин-Пикс, и огромная, четко очерченная тень от холма медленно поползла по зеленому склону, как темное покрывало, гася сочные краски. Нижние ярусы парка уже погрузились в густые сумерки, из-за чего зажженные фонари вдоль дорожек стали отчетливыми, лимонно-желтыми точками. Верхняя же часть холма, где сидела компания, все еще удерживала полосу плотного, медово-розового света. Кейли лежала на животе, подперев подбородок ладонями. Ее кроссовки ритмично постукивали друг о друга. На экране ее телефона, лежащего прямо на сухой траве, светилась галерея сегодняшних снимков. — Нет, вы посмотрите на этот кадр, — Кейли ткнула пальцем в стекло, подвигая телефон ближе к коленям Сьюзи. — Здесь у Крис такое лицо, будто она пытается вспомнить, выключила ли она утюг перед выходом из галереи. Сьюзи, сидевшая со скрещенными ногами, наклонилась вперед. Она аккуратно поправила подол своей юбки, прижимая ткань к бедрам, чтобы ее не поднимал ветер. Ее пальцы двигались медленно, с легким намеком на дневную усталость, но на лице появилась та самая мягкая, теплая улыбка, которая обычно служила щитом для всей компании. — У нее лицо человека, который пытается сосчитать, сколько миль нам идти обратно, — негромко отозвалась Сьюзи, качнув каштановыми прядями. Она перевела взгляд на саму Кристин, сидевшую чуть поодаль, а затем снова посмотрела на Кейли. — По крайней мере, на твоих фото у нее есть «четкие контуры». Лекс бы сказал, что это достижение для твоего мобильного объектива. — Лекс бы сказал, что мой телефон нужно сдать в утиль вместе со мной, — Кейли фыркнула, но в ее голосе не было обиды, только ленивое удовлетворение. Она перекатилась на бок, подтянув колени к груди. — Зо, эй. Ты чего там замерла? Карта показывает, что туман сожрет этот холм через двадцать минут, а ты даже не сосчитала количество лайков под последним постом. Зои сидела чуть в стороне, на самом краю их импровизированного лагеря. Ее руки были глубоко спрятаны в длинные рукава объемного кардигана, а плечи приподняты так, словно она пыталась уменьшиться в размерах. Она смотрела не на телефон и не на город, а на то, как блекнут розовые полосы на облаках над горизонтом. — Я просто... смотрю, — тихо ответила Зои. Ее голос прозвучал немного глухо из-за высокого ворота. — Мне кажется, если сейчас проверить телефон, весь этот свет на холме просто выключится. Ну, знаете. Словно ты открываешь уведомление, и магия исчезает. Райли, сидевшая прямо за ее спиной, лениво опершись ладонями о жесткую землю, издала короткий, сухой смешок. — Магия тут ни при чем, Хейз, — Райли выпрямилась, ее плечи расправились, создавая четкий, угловатый силуэт на фоне темнеющего неба. — Это просто физика атмосферного давления. Туман наползает, потому что температура падает. Если ты будешь сидеть с таким видом, будто у тебя только что отобрали последний плед, свет быстрее не включится. Зои чуть повернула голову, ее нижняя губа слегка дрогнула. — Я не из-за пледа, Райли. Просто... сегодня слишком хорошо. Весь день. галерея, эти улицы, теперь парк. Так не бывает без каких-нибудь последствий. Обычно после таких дней кто-нибудь обязательно ссорится или теряет ключи от квартиры. Сьюзи внимательно посмотрела на Зои. Ее пальцы, перебиравшие травинки, на секунду замерли. Она открыла рот, собираясь вставить свою привычную успокаивающую реплику, но Райли опередила ее. — Значит, если мы потеряем ключи, я лично взломаю замок, — отрезала Райли. Ее тон был абсолютно ровным, лишенным сентиментальности, но в том, как она придвинулась ближе к Зои, блокируя корпусом очередной резкий порыв ветра, читалась глухая, железобетонная защита. — Перестань ждать катастрофы там, где есть только холодная трава и куча людей с собаками. Зои промолчала, но ее плечи заметно опустились, теряя прежнее судорожное напряжение. Ветер крутанул сухие листья по асфальтовой дорожке позади них, принеся ощутимую, сырую прохладу океанского тумана, который уже начал переваливать через вершины холмов Твин-Пикс белыми рваными хлопьями. Райли плавным, сильным движением изменила позу: она развернулась корпусом к Зои, выставив левое плечо вперед. Этим маневром она фактически закрыла Зои от настойчивого бокового ветра и одновременно отрезала ее от прямой видимости со стороны Кейли и Сьюзи. — Ты дрожишь, — Райли протянула руку и коснулась пальцев Зои. Касание было коротким, но уверенным. — Я же говорю – это ветер, — Зои попыталась отвести взгляд в сторону города, но Райли перехватила ее запястье. — Нет. Не ветер. Зои замерла. Ее дыхание на мгновение прервалось, грудная клетка приподнялась и зафиксировалась вдохом. Она смотрела прямо в лицо Райли, ее веки были широко распахнуты, в них отражались синие сумеречные блики неба. Райли наклонилась вперед, без резких движений, сохраняя ту же ровную, контролируемую скорость. Ее губы коснулись губ Зои. Это было плотное, теплое касание, длившееся не больше трех секунд, без кинематографического надрыва, но с той абсолютной физической осязаемостью, которая отсекает все фоновые шумы парка. Когда Райли отстранилась, Зои не изменила положения головы. Ее пальцы медленно расслабились, ладони легли на сухую траву. На ее лице не было смущения, скорее удивление человека, который внезапно обнаружил, что земля под ним устойчива. — Я... — Зои запнулась, ее взгляд скользнул по губам Райли. — Знаю, — Райли коротко кивнула, возвращаясь в прежнее положение спиной к ветру, но ее рука осталась лежать на траве в паре сантиметров от руки Зои. Сьюзи, продолжавшая слушать лепет Кейли по поводу качества калифорнийского фастфуда, на долю секунды замерла. Ее глаза зафиксировали движение плеча Райли и то, как изменился силуэт Зои. Сьюзи не повернула головы, ее мимика осталась идеально ровной, но она стала говорить чуть громче, полностью переключая внимание Кейли на себя и давая тем двоим на краю холма необходимую им секунду тишины. Чуть поодаль от всей группы, у самой границы освещенного фонарем круга, Лекс и Кристин сидели на пологом склоне. Между ними и остальными ребятами оставалось около двух метров пустого пространства, заполненного шелестом сухой травы и далекими гудками машин. Кристин глубже спрятала подбородок в воротник куртки, спасаясь от резких порывов ветра, и искоса посмотрела на Лекса. Тот лениво крутил в руках защитную крышку объектива, перекатывая пластиковый кругляк между пальцами. — Скажи, — Кристин нарушила тишину, чуть повернув к нему голову. — А тебе часто приходится снимать что-то совсем глупое ради денег? Ну, кроме красивых закатов и панорам. Лекс негромко фыркнул, и это прозвучало на удивление беззлобно. Он уложил камеру на колени экраном вверх. — Постоянно. Мое портфолио на три четверти состоит из коммерческого абсурда. На прошлой неделе, например, мне писали из одного хипстерского кафе в Марина-дистрикт. Им нужны были «живые, дышащие» кадры их нового веганского меню на открытом воздухе. — И что там было? — Кристин чуть приподняла брови, в ее глазах мелькнул искренний интерес. — Там был безглютеновый тост с авокадо и семенами чиа за двадцать пять долларов, — Лекс покачал головой, уголок его рта пополз вверх. — Я выстраивал композицию минут двадцать. Ловил рефлексы от бокала, двигал эту несчастную тарелку по миллиметру. И вот, когда я наконец поймал идеальный фокус и занес палец над кнопкой, сверху, прямо как штурмовик из облаков, рухнула огромная жирная чайка. Кристин тихо, коротко рассмеялась. — Она съела тост? — Она вцепилась в него мертвой хваткой, — Лекс активно зажестикулировал свободной рукой, и вся его привычная замкнутость куда-то испарилась. — Размазала авокадо по всему столу, перевернула мой тридцатидолларовый латте на миндальном молоке и с криком безумного демона улетела в сторону залива. Самое паршивое, что от неожиданности я чисто рефлекторно нажал на спуск. — Кадр получился? — Кристин уже улыбалась во весь рот, глядя на то, как Лекс забавно разводит руками. — Кадр получился монументальным. Размытое крыло чайки на весь экран, летящие брызги кофе и кусок авокадо, зависший в воздухе. Я хотел его удалить, но клиент случайно увидел превью на ноутбуке. В итоге они заплатили мне двойной гонорар, назвали это «урбанистической энергией момента» и бахнули снимок на главный баннер своего сайта. Так что теперь я официальный фотограф чаек-налетчиков. Кристин открыто и звонко рассмеялась, запрокинув голову назад. Этот смех был настолько легким и непривычным для ее обычно сдержанного образа, что Лекс на несколько секунд просто замер, открыто рассматривая ее лицо в мягком свете уличного фонаря. На его губах заиграла теплая, абсолютно расслабленная улыбка. — Ну вот видишь, — отсмеявшись, сказала Кристин, поправляя выбившуюся прядь волос. — Иногда чайки лучше, чем идеальная картинка. Они хотя бы настоящие. — Пожалуй, — негромко согласился Лекс. Он плавно поднял камеру, прижал видоискатель к глазу и начал медленно вести корпус вправо, делая дежурную панораму парка. Объектив скользил по силуэтам деревьев, по далеким огням города, как вдруг в кадр попали Райли и Зои. Свет от ближайшего фонаря пробивал пространство под таким углом, что их фигуры сливались в одну четкую линию. Райли как раз убирала ладонь от лица Зои, а Зои смотрела на нее снизу вверх, застыв в абсолютном, звенящем доверии. Лекс замер на долю секунды. Его палец лежал на кнопке спуска, но он не нажал ее. Вместо этого его руки сделали плавное, мягкое движение: он аккуратно повернул объектив левее, уводя камеру от целующейся пары, и навел линзу прямо на Кристин, которая все еще с легкой полуулыбкой наблюдала за ночным городом. Кристин заметила, что дуло объектива смотрит прямо на нее. Она не отвернулась и не закрылась руками. Вместо этого она повернулась к нему всем корпусом, чуть склонила голову набок и посмотрела прямо в стеклянный зрачок камеры. Ее улыбка стала мягче, в ней появилось что-то очень личное, предназначенное только для этого кадра. В тишине холма раздался отчетливый, мягкий щелчок затвора. Лекс медленно опустил камеру от лица. На его щеках проступил едва заметный румянец, но взгляд оставался прямым и теплым. Он посмотрел на Кристин уже без всяких линз, и между ними на секунду установилось то самое глубинное, комфортное понимание, которое не требовало никаких слов. — Этот кадр я точно никому не продам, — негромко, с легкой хрипотцой в голосе произнес Лекс, аккуратно надевая защитную крышку на объектив. Кристин лишь тихо хмыкнула в ответ и чуть плотнее придвинулась плечом к его плечу, защищаясь от ветра. Они снова повернулись к засыпающему городу, сидя вместе на краю холма, пока над Долорес-парком окончательно сгущалась прохладная калифорнийская ночь. Она, кстати, опустилась на холм резко, словно по щелчку тумблера. Океанский туман, до этого момента блуждавший белыми рваными прядями по вершинам Твин-Пикс, наконец хлынул вниз, в низину, тяжелым, осязаемым валом. Огни Сан-Франциско задрожали сквозь эту влажную пелену, превращаясь из четких искр в размытые, пульсирующие неоновые пятна. Ветер окончательно потерял остатки дневного тепла; теперь он пробивал даже плотную ткань курток, заставляя людей на склонах поспешно сворачивать пледы. Тишина, установившаяся в группе после щелчка затвора камеры Лекса, нарушилась протяжным, хрустящим звуком. Кейли шумно выдохнула, резко села на траве и вытянула руки вверх, до упора, заставив суставы плеч коротко щелкнуть. — Все, народ, — ее голос, слегка охрипший от холодного воздуха, окончательно разрушил сумеречный замок. — Мой внутренний чикагский термометр за замерзание льда говорит, что если мы не встанем прямо сейчас, завтра меня придется отскребать от этого склона вместе с травой. Она быстро поднялась на ноги, несколько раз подпрыгнула на месте, согреваясь, и энергичным движением отряхнула джинсы от сухого грунта. Плавное, тягучее оцепенение, в котором город держал их последние полчаса, распалось на цепочку мелких, суетливых бытовых движений. Время снова пошло вперед. Они спускались с холма медленно, притормаживая на крутых изломах асфальтовой дорожки. Трава по бокам от них, еще час назад казавшаяся золотой и мягкой, теперь выглядела почти черной, влажной от наползающего тумана. Парк стремительно пустел: силуэты компаний с собаками и редких музыкантов растворялись в сумерках, оставляя после себя лишь далекие, приглушенные эхом голоса. Кейли шла первой, глубоко засунув руки в карманы куртки и на ходу пиная мелкие камешки, попадавшиеся под подошву. Сьюзи двигалась на полшага позади нее, придерживая ладонью развевающийся край юбки. Ее шаг был ровным, но в наклоне головы читалась глубокая, физическая усталость человека, который весь день держал на себе чужое равновесие. Райли и Зои шли чуть левее. Их плечи то и дело соприкасались при каждом шаге. Зои больше не куталась в кардиган так судорожно; одна ее рука оставалась в кармане, а вторая двигалась в такт ходьбе, то и дело слегка задевая пальцы Райли. Райли смотрела строго вперед, ее подбородок был поднят, но ритм ее шагов идеально подстраивался под неторопливый шаг Зои. Лекс и Кристин замыкали шествие, сохраняя между собой ту же короткую, комфортную дистанцию в полметра, которая установилась на вершине холма. Сумка Лекса мерно покачивалась на его бедре, глухо постукивая пластиковыми деталями ремня. На перекрестке у границы парка, где фонарь отбрасывал на мокрый асфальт идеальный оранжевый круг, Сьюзи резко остановилась. — Девочки, мне на Восемнадцатую, — она кивнула в сторону узкой, уходящей вниз улочки, зажатой между двухэтажными викторианскими домами. — Отсюда до моего автобуса три минуты. Кейли тут же развернулась и шагнула к ней, коротко, но крепко обняв за плечи. — Напиши, как доедешь, — бросила Кейли, отстраняясь. — Обязательно, — Сьюзи мягко улыбнулась. Ее взгляд на секунду скользнул по Райли и Зои, зафиксировал их безмолвную, ровную близость, и в уголках ее глаз собрались едва заметные, теплые морщинки. Она коротко махнула им рукой, затем перевела взгляд на Кристин и, наконец, остановилась на Лексе. Лекс вытащил правую руку из кармана и сделал едва заметный, салютующий жест двумя пальцами от брови. Сьюзи ответила ему таким же коротким кивком и быстро пошла вниз по склону. Звук ее каблуков по влажному бетону был отчетливым несколько секунд, пока туман полностью не поглотил ее силуэт. Оставшаяся часть компании двинулась дальше по направлению к дому Райли. Город вокруг них окончательно перешел на ночной режим: редкие машины проезжали мимо с глухим шипением шин по влажной дороге, а из окон вторых этажей доносились приглушенные звуки телевизоров и редкий лай домашних собак. Когда они свернули в тихий переулок, попрощавшись перед этим с Зои, и остановились у невысокого крыльца со знакомой деревянной дверью, Лекс замедлил ход и остался стоять на тротуаре, прямо под конусом света от старого уличного фонаря. Свет падал сверху вниз, из-за чего его глаза оказались скрыты густой тенью от козырька кепки, а контуры куртки и сумки очертились резкой золотистой каймой. Кейли и Райли уже поднялись на три ступени вверх. Райли достала из кармана связку ключей, которая негромко звякнула в тишине улицы. Кейли потянула на себя тяжелую входную дверь, и из прихожей на крыльцо вырвался узкий, прямоугольный луч теплого домашнего света. Кристин не побежала следом за ними. Она замерла на первой, самой нижней ступени крыльца, на самой границе между белым светом из открытой двери и оранжевым кругом уличного фонаря. Она медленно развернулась всем корпусом обратно к улице и посмотрела на Лекса. Лекс стоял неподвижно, засунув руки глубоко в карманы карго. Линза его камеры, спрятанной в чехол, тускло поблескивала из-за неплотно прикрытого клапана сумки. Пространство между ними, длиной всего в два шага, казалось абсолютно прозрачным и плотным одновременно. Лекс чуть приподнял голову, так что свет фонаря мазнул по его подбородку и нижней губе. Его плечи едва заметно расслабились. — До завтра? — негромко, с легкой, едва уловимой хрипотцой спросил он. В этом вопросе не осталось прежней утренней иронии или попытки защититься — только ровная, чистая интонация констатации факта. Кристин смотрела на него прямо. Ветер шевелил короткие пряди у нее на висках, но ее лицо оставалось абсолютно спокойным, заземленным. Она чуть заметно склонила голову набок, и свет из прихожей поймал мягкий блеск ее глаз. — Да... — Кристин сделала короткую паузу, словно фиксируя этот момент в памяти, а затем кивнула, чуть увереннее. — Да, до завтра. Лекс ничего не ответил. Он лишь на долю секунды дольше задержал взгляд на ее лице, а затем плавно развернулся на пятках и пошел прочь по тротуару, в сторону перекрестка. Его шаги были размеренными, неторопливыми. Руки оставались в карманах, а силуэт постепенно растворялся в густеющем сером мареве Мишена. Кристин постояла на ступени еще секунду, словно слушая, как вдали затихает шорох его подошв, после чего развернулась и шагнула внутрь теплого подъезда, а тяжелая деревянная дверь за ее спиной закрылась со знакомым, глухим и окончательным щелчком замка. Прихожая встретила их сухим, концентрированным домашним теплом, в котором отчетливо читался запах лавандового кондиционера для белья, старого дерева и сваренного утром кофе. После пронизывающего ветра с залива этот воздух казался почти осязаемым, плотным. Процесс разоружения происходил в полной темноте, нарушаемой лишь полосой уличного света из окна. С тихим шорохом на вешалку отправились тяжелые куртки, со стуком по паркету посыпались сброшенные кроссовки и ботинки. Девушки двигались медленно, наощупь, с тем ленивым автоматизмом, который наступает после двенадцати часов непрерывной ходьбы по городскому рельефу. Через пятнадцать минут физика пространства и самих девушек окончательно изменилась. Жесткий деним и плотный хлопок уступили место безразмерным фланелевым штанам, мягким оверсайз-толстовкам и пушистым домашним носкам. Волосы, весь день страдавшие от океанской соли, теперь были перехвачены резинками в небрежные, высокие пучки на макушках, а смытый макияж обнажил чистые, слегка блестящие от увлажняющего крема лица. На небольшой кухне горел только один источник света: низко висящий над островком абажур, отбрасывающий мягкий, лимонный полукруг на деревянную столешницу. Углы комнаты оставались в глубокой тени. За стеклом окна стояла глухая серая стена наползшего океанского тумана, но внутри, под нарастающий свист электрического чайника, пространство казалось полностью изолированным. Райли стояла у кухонного гарнитура. Ее движения были резкими, но точными: она со стуком выставила на стол три огромные, совершенно разные керамические кружки, бросила в каждую по бумажному пакетику с ромашкой и залила их крутым кипятком. Воздух тут же наполнился густым травяным паром. Она поставила кружки на стол и опустилась на стул. Кейли сидела на соседнем барном стуле, полностью затянув ноги на сиденье и обхватив колени длинными руками. Ее подбородок покоился на коленях, а взгляд был устремлен прямо на Кристин. Кристин устроилась по правую сторону, завернувшись в пушистый плед по самый подбородок. Наружу торчали только пальцы, которыми она сразу же обхватила горячие бока своей кружки, фиксируя ладони на глине. — Ну что, Крис, — Кейли подалась вперед, ее веки чуть прищурились. Она заговорила нарочито приглушенным шепотом, резко понизив интонацию и копируя низкий, хрипловатый голос Лекса. — «До завтра?.. Да... Да, до завтра». Что это сейчас было на крыльце? Мы снимаем инди-драму про трудности перевода? Кристин замерла с поднятой кружкой, так и не поднеся ее к губам. На ее щеках проступили две четкие, ровные розовые полосы, ярко выделившиеся на фоне бледной кожи. Она медленно опустила чашку обратно на стол и зафиксировала взгляд на колеблющейся поверхности чая. — Это было обычное прощание, Кейл, — произнесла Кристин. Ее голос был ровным, но реплика прозвучала чуть быстрее обычного. — Обычное прощание! — Кейли коротко хлопнула ладонью по своему колену и быстро повернула голову к Райли. — Райли, ты слышала это? Он стоял под фонарем так, будто собирался закинуть ее к себе на плечо и сбежать. А она говорит: «обычное прощание». Крис, у тебя калькулятор вместо сердца. Райли ухмыльнулась, сделав долгий, неторопливый глоток из своей кружки. Ее угловатые плечи опустились, она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. — Оставь ее в покое, Кейл, — сухо отозвалась Райли, не снимая ухмылки. — Крис просто держит марку. Хотя, признаю, чувак под фонарем выглядел так, будто забыл, в какой стороне его автобус. — Вот! Даже Райли это заметила! — Кейли заерзала на стуле, выуживая из вазочки овсяное печенье. — Ладно, Кристин, у тебя амнистия до завтрашнего утра. Но если он завтра придет в чистой толстовке – ты попала. Кристин тихо хмыкнула и сделала глоток, ее плечи под пледом немного расслабились. — Кстати, об этом, — Райли внезапно покрутила в пальцах чайную ложку, которая негромко зазвенела о керамический край. Пауза затянулась на несколько секунд, пока Кейли и Кристин не повернули головы в ее сторону. Райли смотрела строго внутрь своей кружки. — Пока вы там сходили с ума по фоткам и закату, я поцеловала Зои. На кухне установилась полная тишина. Кейли замерла с печеньем у самого рта, ее брови резко взлетели вверх. Она медленно, со стуком опустила чашку на стол, отчего пара капель чая плеснула на деревянную поверхность. — Что?! — Кейли прижала ладонь ко рту, тут же скосив глаза на закрытую дверь коридора. — Ты... вы... Серьезно?! Прямо там, на холме? Кристин не изменилась в лице. Она лишь чуть заметно улыбнулась одними уголками губ, продолжая держать руки на теплой керамике чашки. — Да ладно тебе, Кейл, не ори, — Райли дернула плечом, но кончики ее ушей порозовели. Она упрямо продолжала крутить ложку в чае, не поднимая глаз. — Ветер был сильный. Она дрожала со своими дурацкими мыслями о катастрофах. Надо же было ее как-то заземлить. Ну я и... заземлила. На три секунды. — На три секунды! — Кейли качнула головой, отчего ее высокий пучок сместился набок. — Кристин, ты слышала это? Она говорит об этом так, будто поменяла предохранитель в щитке! Райли, ты невыносима. И как она? Что она сказала? — Ничего не сказала, — Райли наконец подняла глаза, ее взгляд стал прямым, а ухмылка шире. — Перестала трястись. Уснула вон сразу, как пришла домой. Так что метод рабочий. — Я рада, Райли, — Кристин чуть плотнее подтянула плед к подбородку. Ее взгляд оставался мягким и ровным. — Правда. — Ладно, ладно, — Райли махнула свободной рукой, обрывая тему, и сделала очередной глоток. — Пейте чай, сплетницы. А то остынет. Кейли потянулась за вторым печеньем, Кристин снова поднесла кружку к губам, а Райли лениво откинула голову назад, фиксируя взгляд на ровном желтом свете лампы. На кухне снова воцарился мерный ритм тихих кухонных звуков.