Ты обещал, Малфой.

Комната. Не Хогвартс. Не дом. Какое-то чужое место с высокими потолками и стрельчатыми окнами, сквозь которые пробивается лунный свет. На стенах — тени, длинные, дрожащие. В воздухе пахнет дымом и чем-то сладким, как старый мёд. Она стоит спиной. Вся её спина — открытая, бледная, с выступающими позвонками — видна беззащитно, как у зверя, который не ждёт удара. Она прикрывается белым одеялом, прижимает его к груди так, будто это единственное, что у неё есть. Волосы спутаны, падают на плечи тяжёлыми прядями. Она не оборачивается. Ждёт. Шаги. Тихие, почти бесшумные. Но она слышит их — и не вздрагивает, не напрягается. Только чуть наклоняет голову, подставляя шею. Драко подходит сзади. Она чувствует его — тепло тела, дыхание на своей макушке. Он не спрашивает разрешения. Просто обнимает, прижимаясь грудью к её спине. Его руки смыкаются на её талии — крепко, но не больно. Пальцы — длинные, холодные — касаются её живота, замирают там, где бьётся её сердце. Гермиона закрывает глаза. Прижимается затылком к его плечу. Он целует её в висок. Медленно, почти благоговейно. Губы — сухие, тёплые — оставляют след на её коже. Потом опускаются ниже — на щёку, на уголок рта. Она выдыхает, и этот выдох сливается с его дыханием. Потом — плечо. Он отодвигает край одеяла, открывая её ключицу, и целует туда, где кость выступает из-под кожи. Гермиона вздрагивает — не от холода, не от неожиданности. От того, как это знакомо. Как будто он делал так тысячу раз. Как будто его губы знали это плечо наизусть. Он что-то шепчет. Тихие слова, почти беззвучные, вжимаются в её кожу, как заклинания. Гермиона слышит обрывки — слишком размытые, чтобы сложить их в смысл. «Не бойся...», «Я здесь...», «Обещал же...». Может быть, не так. Может быть, она додумывает. Она поворачивает голову, хочет посмотреть на него — и в этот момент воздух разрывает звук. Грохот. Взрыв. Стены ходят ходуном, окна вылетают, осколки стекла разлетаются по комнате. Драко прижимает её к себе, закрывает собой, и она чувствует, как его тело становится щитом. А потом — темнота. Гермиона проснулась с криком. Не тихим, не сдавленным — нет. Настоящим, открытым, вырывающимся из самого нутра. Она села на кровати, выгнувшись дугой, вцепившись ногтями в простыни. Ночь стояла вокруг — густая, чёрная, полная теней, которые шевелились в углах. — Гермиона! — голос Джинни прорвался сквозь панику. — Гермиона, тихо, тихо, это я, это сон, это просто сон! Джинни сидела на её кровати. Как долго? Может быть, всю ночь? В её глазах блестели слёзы — то ли от испуга, то ли от того, что она смотрела на подругу, которая кричала во сне уже не в первый раз. — Я здесь, — Джинни обхватила её, прижала к себе крепко-крепко. — Я здесь, слышишь? Ничего не случилось. Ты в спальне, в Хогвартсе. В безопасности. Гермиона уткнулась лицом в плечо Джинни и зарыдала. Не могла остановиться. Всё тело трясло, зубы стучали, по щекам текли слёзы — горячие, солёные, беспомощные. Джинни гладила её по спине, по волосам, баюкала, как маленькую. — Расскажи мне, — прошептала Джинни. — Что ты видишь? Может, станет легче. Гермиона покачала головой, не в силах говорить. Как рассказать? Что она стояла голая, прикрываясь одеялом, а Малфой обнимал её сзади и целовал в плечо? Что это ощущалось как самое правильное, самое безопасное место на свете? Что взрыв, который разбудил её, был не страшнее, чем мысль о том, что во сне она была счастлива? — Ничего, — прошептала она наконец. — Просто кошмар. Просто очередной кошмар. Джинни не поверила. Но ничего не сказала — только вздохнула и прижала подругу ещё крепче. Они сидели так до рассвета: Гермиона — дрожащая, мокрая от слёз, Джинни — усталая, но терпеливая, как каменная стена. За окном серело, птицы начинали свой утренний гомон, где-то в замке просыпалась жизнь. Гермиона смотрела в окно, на первые лучи солнца, и думала о том, что у неё внутри — не кошмар. Это воспоминания. Настоящие, живые, вырванные из головы, но сохранившиеся где-то в теле — в коже, которая помнила его губы, в спине, которая помнила тепло его груди. — Джинни, — сказала она тихо, когда первые петухи пропели за окном. — А если ты не знаешь, кто ты на самом деле? Если всё, что ты помнишь о себе — ложь? Джинни посмотрела на неё долгим, серьёзным взглядом. — Тогда ты находишь того, кто знает правду, — сказала она. — И бьёшь его по лицу, пока не расскажет. Гермиона слабо улыбнулась. В словах Джинни была простота, которой ей так не хватало. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — Что не спрашиваешь. Джинни кивнула, поправила одеяло на плечах Гермионы и легла рядом — прямо поверх её кровати, тесно прижавшись боком. — Спи, — сказала она. — Я посторожу твои сны. Гермиона закрыла глаза. И больше не кричала. Потому что где-то внутри, в темноте, чьи-то руки обнимали её, и чей-то голос шептал: «Не бойся. Я здесь». Утро после бессонной ночи выдалось серым и зябким. Гермиона поднялась раньше всех — пока Джинни ещё спала на её кровати, свернувшись калачиком, пока Гарри не стучал в дверь спальни, призывая на завтрак. Она тихо оделась, сунула тетрадь в сумку и выскользнула из гостиной.  Архив встречал её знакомым запахом пыли и старого пергамента. Мадам Пинс ещё не пришла, ключ от запретной зоны Гермиона стащила накануне — точнее, попросила у Филча под предлогом «уборки исторических документов», и тот, удивившись такой инициативе, отдал без вопросов. Сегодня она искала не документы о войне. Не списки Ордена. Не медицинские трактаты. Сегодня она искала почерк. Тот самый, которым было выцарапано сердце на дубе в Запретном лесу. Буквы «ГД» и слово «Обещаю». Она перерисовала их в тетрадь, изучила каждый изгиб, каждый нажим. Кто-то писал быстро, почти небрежно, но с какой-то отчаянной, болезненной тщательностью — особенно в петле буквы «Д» и в хвостике «Ю». Гермиона перерыла стопки ученических работ за все семь лет. Сочинения по истории магии, эссе по трансфигурации, конспекты по зельеварению. Она искала среди гриффиндорцев, среди слизеринцев, среди когтевранцев и хаффлпаффцев. Сравнивала, откладывала, снова возвращалась. Час. Два. Три. Уже начало смеркаться за окнами архива, когда её пальцы наткнулись на тонкую папку с пометкой «Слизерин. Рисунки. Факультатив». Она раскрыла её почти без надежды — и замерла. На пергаменте был нарисован дракон. Не магический, не движущийся — простой, карандашный, почти детский. Крылья расправлены, пасть раскрыта в беззвучном крике. И внизу — подпись. Твёрдая, чуть угловатая, с той же странной петлёй в букве «Д».  Гермиона откинулась на спинку стула, не в силах оторвать взгляд от пергамента. В голове гудело. Она нашла почерк — тот самый, которым было выцарапано сердце на дубе. Буквы «ГД» и слово «Обещаю». Те же наклоны, та же странная петля, тот же хрупкий, почти болезненный нажим. Это был не Драко. Это был кто-то другой. Кто-то, чьи работы она держала в руках. Кто-то, кто учился с ней в одной школе. Кто-то, кто выцарапал это сердце — и смотрел на него, должно быть, не одну ночь, прежде чем решиться. Гермиона перечитала подпись на ученическом эссе. Имя было знакомым — до боли, до дрожи в пальцах. Человек, которого она видела почти каждый день последние семь лет. Человек, который каждое утро показывал свою кривую улыбку за завтраком, который смеялся громче всех на занятиях и был главным заводилой толпы.  Она закрыла папку. Убрала обратно на полку. Не потому, что испугалась — потому что поняла: это только начало. Если этот человек выцарапал сердце, если он обещал что-то ей — или кому-то с инициалами «ГД», — значит, он знает больше, чем говорит. Значит, он был там. В воспоминаниях, которые она потеряла. В её прошлом, которое стало чужим. Гермиона вышла из архива, прошла мимо мадам Пинс, не заметив её, и направилась к выходу из библиотеки. В голове крутилось одно и то же: «Зачем? Почему ты молчал? Что ты мне обещал?» Ответа не было. Только шорох страниц за спиной — мадам Пинс перебирала карточки, не обращая на неё внимания. Гермиона вышла в коридор, прислонилась к стене и закрыла глаза. Теперь у неё было имя. И вопросов стало только больше. Стадион гудел. Первая тренировка после долгого перерыва собрала почти всю школу — кто-то пришёл поболеть, кто-то просто посмотреть, как оживает то, что было разрушено. Над полем носились метлы, выписывая замысловатые петли, тренерская свистела, игроки кричали, в воздухе пахло мокрой травой и молодой магией. Гермиона не смотрела на поле. Она стояла у выхода, в тени трибун, и ждала. Она ждала его. Теодор Нотт вышел со стадиона, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в рыжие и лиловые тона. Он отошёл в сторону — к старому дубу, росшему у самой кромки леса, подальше от чужих глаз. Достал из кармана пачку сигарет — маггловских, самокрученных, пахнущих табаком и чем-то травяным. Щёлкнул зажигалкой. Он только сделал первую тягу, когда за его спиной раздался голос. — Ты куришь. Тео не вздрогнул. Не обернулся. Только замер на секунду, потом медленно выдохнул дым в серое небо. — Привычка, — сказал он. — С войны осталась. Там все курили. Даже те, кто не умел. Он наконец повернулся. Гермиона стояла в трёх шагах — бледная, с тёмными кругами под глазами, но прямая, как струна. В руке она сжимала тетрадь. Ту самую, с сердцем. — Ты знаешь, зачем я здесь, — сказала она. Не спросила — утвердила. Тео посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его тёмных глазах — усталость, старше его лет. И какое-то смирение. — Знаю, — ответил он. — Это ты, — Гермиона открыла тетрадь, показала рисунок. Сердце. Буквы «ГД». «Обещаю». — Твой почерк. Я сравнила. Я перерыла все архивы, Тео. Все твои эссе, все конспекты, все письма, которые ты когда-либо писал. Это ты. Тео молчал. Докурил сигарету, затушил о ствол дуба — того самого, на котором было выцарапано сердце. Спрятал окурок в карман — маггловская привычка, не оставлять следов. Потом поднял на неё глаза. — Да, — сказал он. Просто. Без оправданий. — Это я. — Зачем? — голос Гермионы дрогнул. — Что это значит? Что ты мне обещал? Почему ты выцарапал это сердце? Почему ты никогда не говорил? Почему ты смотрел на меня всё это время — и молчал? Тео сделал шаг к ней. Остановился. Его лицо было спокойным, но внутри, глубоко в глазах, что-то разрывалось. — Это не я обещал, — сказал он тихо. — Я только выцарапал. По просьбе. Гермиона замерла. — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. — Кто тебя попросил? Тео молчал долго. Так долго, что она уже думала — не ответит. Он смотрел на неё, и в его взгляде боролись вина, страх и какое-то тяжёлое, выстраданное решение. — Ты и так знаешь, — сказал он наконец. — Ты знаешь ответ на свой вопрос. Ты не хочешь его принимать. Но ты знаешь. — Драко, — выдохнула Гермиона. — Это Драко попросил тебя. Тео кивнул. Один раз. Коротко, как приговор. — Он не мог сам. Руки не слушались. После всего, что случилось... — Тео замолчал, сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. — Он попросил меня. Сказал, что должен закрепить обещание. Чтобы не забыть. Чтобы, если память сотрётся, хоть что-то осталось. На дереве. Навсегда. Гермиона прижала тетрадь к груди. Сердце колотилось где-то в горле. — Что он обещал? — спросила она шёпотом. Тео покачал головой. — Этого я не скажу, — сказал он. — Не потому, что не хочу. А потому, что это не моё обещание. Это его. И когда-нибудь, если ты продолжишь искать, ты узнаешь сама. Или он тебе расскажет. Но не я. Он развернулся, чтобы уйти. Но Гермиона схватила его за рукав — резко, отчаянно. — Тео, пожалуйста, — она почти умоляла. — Хотя бы намёк. Почему он не помнит? Почему я теряю память? Что между нами было? Тео посмотрел на её пальцы, сжимающие его мантию. Потом перевёл взгляд на её лицо — бледное, мокрое от слёз, которых она сама не замечала. — Иногда, — сказал он тихо, — мы теряем память, потому что правда тяжелее любого проклятия. Драко обещал тебе что-то такой ценой, что его разум предпочёл забыть всё. Всё, что было до. Всё, что он чувствовал. Всё, чем вы были друг для друга. Потому что помнить — значило бы сойти с ума. Он мягко, но твёрдо освободил рукав. — Не дави на него, Грейнджер, — сказал он. — Он не помнит. Он даже не знает, что когда-то обещал тебе сердцем на дереве. Он смотрит на тебя и не понимает, почему его тянет к тебе, почему он не может спать, почему ты снишься ему каждую ночь. Не спрашивай его. Он не выдержит. Тео ушёл. Быстро, почти бегом, не оборачиваясь. Оставил Гермиону одну под дубом, на котором когда-то по чужой просьбе выцарапали сердце и слово, принадлежащее теперь не ему. Гермиона опустилась на землю, прислонилась спиной к шершавому стволу и закрыла глаза. Драко Малфой обещал ей что-то. Что-то настолько важное, что попросил друга вырезать клятву на дереве. Что-то настолько страшное, что его память стёрла всё, чтобы он не сошёл с ума. А она? Почему она тоже забыла? Что она обещала в ответ? И почему её тело помнит то, что разум отказался хранить? Ветер шевельнул крону дуба. И где-то далеко, на стадионе, взревела толпа — кто-то забил гол. А Гермиона сидела под деревом  и ждала. Не зная чего. Может быть, чуда. Может быть, ответа. Может быть, того самого дня, когда память вернётся — и раздавит её своей тяжестью. Тропинка от стадиона к замку была пустынной. Солнце уже почти село, и длинные тени от деревьев ложились на землю, делая лес у дороги похожим на полосатую клетку. Гермиона шла медленно, перебирая в голове разговор с Тео. Драко просил его выцарапать сердце. Драко обещал. Драко — тот, кто сейчас смотрит на неё пустыми глазами и не помнит ничего. Она почти дошла до каменных ступеней, когда из-за ствола старого вяза бесшумно выступила фигура. — Стоять, Грейнджер. Голос Блейза Забини не предвещал ничего хорошего. Она не успела ни отшатнуться, ни выхватить палочку. Он двигался быстро — быстрее, чем она ожидала от человека его комплекции. Сильная рука схватила её за плечо, развернула и прижала спиной к шершавому стволу вяза. Кора впилась в лопатки через тонкую ткань мантии. Блейз навис над ней, закрывая собой остатки света. Его лицо было в тени, но глаза горели — чёрные, злые, с каким-то диким, почти болезненным блеском. — Я же тебе сказал, — прошипел он, и его дыхание опалило её щёку. — Завали. Нахуй. Ты совсем глухая, Грейнджер? Или думаешь, что правила писаны не для тебя? Она попыталась вырваться — он прижал её сильнее, вдавив в кору так, что затрещала мантия. — Пусти, Забини, — голос Гермионы звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Ты не имеешь права... — Права? — он усмехнулся, и в усмешке не было веселья. — А ты имеешь право лезть туда, где тебя никто не ждал? Где ты всё похерила? Где из-за тебя... Он замолчал, стиснув зубы. Желваки заходили ходуном под смуглой кожей. — Ты не представляешь, Грейнджер, сколько раз я хотел тебя прибить, — сказал он уже тише, но от этого не менее страшно. — Своими руками. За то, что ты сделала с ним. С нами. С собой. — Я ничего не помню! — выкрикнула она, и слёзы навернулись на глаза — от злости, от бессилия, от того, что её снова отталкивают от правды, которую она чувствовала каждой клеткой. — Как я могу отвечать за то, чего не было в моей голове? Блейз наклонился ещё ближе. Их лица разделяли какие-то сантиметры. Гермиона чувствовала запах его одеколона — горького, древесного — и под ним запах дыма. Как у Тео. Как у всех, кто прошёл через ту войну. — А ты попробуй вспомнить, — прошептал он. — Вспомни, как мы сидели в лазарете, когда ты варила зелья сутками, не поднимая головы. Как ты вытащила меня с того света, когда мне пробило лёгкое, а все остальные уже поставили на мне крест. Как ты плакала над Тео, когда он потерял сознание от потери крови, и думала, что никто не видит. Ты была нашим командиром, Грейнджер. Ты отвечала за нас. Ты обещала, что мы все вернёмся домой. И мы вернулись. А ты — нет. Он резко отпустил её, отшатнувшись, будто обжёгся. Гермиона сползла по стволу вниз, не в силах держаться на ногах. Слёзы текли по щекам, она даже не пыталась их вытирать. — Ты вернулась другим человеком, — сказал Блейз, глядя куда-то в сторону. — Ты забыла нас. Забыла его. Забыла всё, что было между вами. А мы должны были смотреть на это и молчать. Потому что если бы ты вспомнила — ты бы не выжила. Он бы не выжил. А мы... — он провёл рукой по лицу, — мы просто устали, Грейнджер. Мы устали хоронить вас. Даже живых. Он повернулся к ней. В его глазах больше не было злости. Только усталость. Бесконечная, выжигающая усталость. — Не лезь больше, — сказал он. — Пожалуйста. В последний раз прошу. Если ты продолжишь копать — мы с Тео сделаем так, что ты забудешь даже своё имя. И это не угроза. Это обещание. Такое же, как то, что ты когда-то дала нам. Он ушёл. Не оборачиваясь. Гермиона осталась сидеть на земле, прислонившись к дереву, и смотрела в темнеющее небо. Где-то наверху зажигались первые звёзды. В замке загорались окна. — Что же я тебе обещала? — прошептала она в пустоту. — Что сделала такого, что вы все меня так боитесь? Ответа не было. Только ветер шелестел листвой. И где-то далеко, в башне, били часы, отсчитывая время, которое она больше не могла тратить впустую. Гермиона бежала по коридорам, не разбирая дороги. Ступени лестниц мелькали под ногами, факелы на стенах смазывались в огненные полосы, портреты возмущённо кричали вслед, но она не слышала. Перед глазами всё ещё стоял Блейз — его злые, отчаянные глаза, его голос, ломающийся на полуслове. «Ты была нашим командиром. Ты обещала, что мы все вернёмся домой. А ты — нет». Она влетела в подземелья, когда уже стемнело. Дверь в класс зельеварения была приоткрыта — из щели пробивался тёплый свет. Гермиона толкнула её и замерла на пороге, тяжело дыша. Алдер Корвин стоял у своего стола, собирая пергаменты в старый потрёпанный портфель. При её появлении он поднял голову — и его лицо изменилось. Он увидел её глаза — красные, опухшие, полные отчаяния и решимости одновременно. И что-то дрогнуло в его спокойных серых глазах. — Гермиона? — он никогда не называл её по имени при посторонних, но сейчас они были одни. — Что случилось? Она не стала ходить вокруг. Не стала придумывать вежливых вступлений. Просто выплеснула всё — как прорвавшуюся плотину. Про сны. Про поле для квиддича и луну. Про голую спину и поцелуй в плечо. Про Тео, который выцарапал сердце по просьбе Драко. Про Блейза, который прижал её к дереву и сказал, что она была их командиром. Про то, что она ничего не помнит. Про то, что ей запрещают вспоминать. Про то, что она больше не может — не может жить в этой пустоте, среди обрывков, которые складываются в картину, которую она боится увидеть. Корвин слушал молча. Не перебивал. Только бледнел всё сильнее, и руки его, лежащие на столе, дрожали мелкой, едва заметной дрожью. Когда она закончила, в классе повисла тишина. Тяжёлая, почти осязаемая, как заклинание, которое вот-вот сорвётся с губ. — Профессор, — Гермиона шагнула к нему, вцепилась в край стола так, что побелели костяшки. — Вы обещали помочь. Вы сказали, что покажете мне то, что знаете. Я готова. Я должна знать. Если я сейчас уйду без ответа — я сойду с ума. Честно. Я просто сойду с ума. Корвин закрыл глаза. Долго сидел неподвижно — только дыхание его было неровным, прерывистым. Потом он открыл их, и в его взгляде было что-то, чего Гермиона не видела раньше. Смирение. И какой-то древний, выжженный страх. — Я не могу рассказать тебе всё, — сказал он тихо. — Не потому, что не хочу. А потому, что если я расскажу — ты полезешь проверять. А проверка убьёт тебя. Или его. Я не знаю, что страшнее. Он встал. Подошёл к шкафу, достал маленький стеклянный флакон — такой же, как в прошлый раз. С мутной серебристой жидкостью. — Но я могу показать тебе то, что знаю только я, — сказал он. — Один фрагмент. Один. Тот, который не причинит тебе вреда. Или я надеюсь на это. Он вылил содержимое флакона в каменную чашу — не в Омут памяти, нет, в обычную ступку, которую сам и зачаровал. Серебристый дым поднялся в воздух, закрутился, принимая очертания. — Наклонись, — сказал Корвин. — Смотри. И помни — что бы ты ни увидела, ты жива. Ты здесь. Это прошлое. Гермиона наклонилась над ступкой. И провалилась. Она стояла в тёмной комнате. Подземелье — другое, не хогвартское, с низкими сводами и сырыми стенами. В углах горели свечи, отбрасывая длинные, дрожащие тени. В воздухе пахло кровью, зельями и чем-то сладковато-гнилостным — запахом смерти, которую не смогли обмануть. В центре комнаты стояла Нарцисса Малфой. Её идеальная причёска растрепалась, платье было в пятнах — то ли грязь, то ли кровь. Она плакала. Не тихо, не сдержанно — по-настоящему, взахлёб, закрывая лицо руками. Её плечи тряслись, из горла вырывались сдавленные, нечеловеческие звуки. — Драко, — выдохнула она, — умоляю. Не надо. Не делай этого. Найдём другой способ. Я поговорю с Северусом, он что-нибудь придумает. Пожалуйста, не надо. Перед ней стоял её сын. Драко был в чёрной мантии — не школьной, другой, тяжёлой, расшитой серебром. Его лицо было белым, как мел, под глазами — чёрные кручи, губы потрескались. Он выглядел так, будто не спал неделю. Или больше. Он стоял спиной к Гермионе — той, что смотрела на воспоминание, — и не поворачивался к матери. — Другого способа нет, мама, — сказал он, и голос его звучал глухо, как из-под земли. — Ты знаешь. Целители сказали — она не очнётся. Её тело не выдерживает. Магия уходит. Если я не сделаю это сейчас — через час её не станет. — А если сделаешь? — Нарцисса схватила его за плечи, развернула к себе. Её пальцы впились в его мантию. — Что тогда? Ты отдашь часть своей души? Ты позволишь ей вытянуть из тебя всё — память, магию, жизнь? Ты станешь пустышкой, Драко! Пустышкой, которая не вспомнит даже собственного имени! — Значит, стану, — он отстранился. Не грубо, но твёрдо. И тогда Гермиона увидела его лицо. Мокрое от слёз. Таких же отчаянных, как у матери. — Она спасла меня, — сказал он, и голос его сорвался. — Ты знаешь, что она спасла меня. Не один раз. Она впустила меня в Орден, когда остальные хотели меня убить. Она прикрывала меня в бою. Она варила зелья, чтобы скрыть Метку, чтобы я не сдох от проклятия, которое наложил на меня отец. Она... — он запнулся, провёл рукой по лицу, размазывая слёзы. — Я люблю её, мама. Я люблю её с тех пор, как она врезала мне на третьем курсе за то, что я обозвал её грязнокровкой. И если я могу отдать свою память, чтобы она жила — я отдам. Не думая. Без сомнений. Нарцисса закричала. Глухо, надрывно, закрывая рот ладонью. Потом медленно осела на пол, обхватив колени руками. Драко наклонился, поцеловал её в макушку — и отвернулся. И тогда Гермиона увидела. В углу комнаты, на грубом деревянном столе, покрытом простынёй, лежало тело. Её тело. Она узнала кудрявые волосы — спутанные, выгоревшие на концах, рассыпанные по подушке, которой на самом деле не было. Она узнала шрам на левой руке — «Грязнокровка», вырезанный тётушкой Беллатрисой, который даже магия не смогла убрать до конца. Она была мертва. Не в обмороке, не в коме — мертва. Её кожа была серой, как пепел, губы — синими, глаза закрыты. Мантия, в которую она была завёрнута, пропиталась кровью — столько крови не может быть в живом человеке. Из-под простыни виднелись рваные раны на ногах — кто-то пытал её. Или она попала под взрыв. Гермиона не знала. Тело было разодрано так, что единственное, что помогало опознать в этой груде плоти человека — это волосы и шрам. — Я обещал, — сказал Драко, подходя к столу. Он взял её руку — холодную, безжизненную — и прижал к своей щеке. — Я обещал, что ты выживешь. Что бы мне это ни стоило. Он достал палочку. Гермиона узнала её — боярышник, сердце дракона. Та самая, которую когда-то сломали, а потом починили. — Я отдаю тебе свою память, — сказал он, глядя на её лицо. — Всю, что связана с тобой. Каждый взгляд, каждое слово, каждое прикосновение. Забирай. Вытягивай. Спасайся. А я... я буду помнить только то, что было до. И буду знать, что отдал это не зря. Нарцисса за его спиной зарыдала громче. Драко коснулся палочкой виска Гермионы — мёртвой, недышащей, серой — и начал шептать. Слова были древними, не на английском и не на латыни — на том языке, который Гермиона никогда не слышала, но почему-то понимала каждое из них. «Забираю своё сердце. Отдаю его тебе. Вместо крови — память. Вместо жизни — себя. Будь жива». Из кончика палочки потянулась серебристая нить — такая же, как в воспоминаниях Корвина. Она втянулась в грудь мёртвой Гермионы. И тело на столе дёрнулось. Сделало первый судорожный вдох. Воспоминание оборвалось. Гермиона стояла посреди класса зельеварения, тяжело дыша, по щекам текли слёзы. Корвин смотрел на неё — бледный, сжав челюсть так, что побелели губы. — Он отдал свою память, — прошептала Гермиона. — Всю. Всю, что была связана со мной. Чтобы я ожила. Корвин кивнул. — Ты была мертва, — сказал он. — Битва за Хогвартс. Ты прикрывала отступление детей из подземелий. Взорвалась стена. Тебя нашли под обломками. Драко вытащил тебя. Он нёс тебя на руках три километра до лазарета. Врачи сказали — безнадёжно. У тебя не было ни пульса, ни дыхания, ни магического следа. Он не поверил. Он нашёл древний ритуал. Обмен памяти на жизнь. И провёл его. — А я? — спросила Гермиона, и голос её был чужим. — Что я делала, когда он умирал внутри? Корвин опустил глаза. — Ты ничего не помнила, — сказал он. — Ты очнулась через три дня. Живая. Здоровая. И спросила: «А где Малфой? Почему все на меня так смотрят?» Тебе сказали, что он в больнице. Ты кивнула и больше никогда о нём не спрашивала. Потому что его лицо — всё, что было у тебя в голове — стёрлось. Как и у него. — Но он смотрит на меня, — прошептала Гермиона. — В Большом зале. Он смотрит на меня так, будто... — Будто что-то чувствует, — закончил Корвин. — Да. Потому что тело помнит то, что разум стёр. И когда-нибудь, может быть, память вернётся. Или не вернётся. Но вы оба живы. И это — его заслуга. Только его. Гермиона медленно осела на стул. Обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. — Что мне делать? — спросила она. — Как жить с этим? Как смотреть на него? Корвин положил руку ей на плечо. — Живи, — сказал он. — Он хотел, чтобы ты жила. Не пытайся вернуть память силой — это убьёт вас обоих. Просто... просто будь рядом. Если судьба захочет — всё вернётся само. А если нет — значит, так надо. Он убрал руку, взял портфель. — Мне пора, — сказал он. — Завтра у нас лекция по противоядиям. Приходи. А пока — иди в гостиную, поспи. Ты заслужила. Он вышел. А Гермиона осталась сидеть в пустом классе, глядя на догорающие свечи. Он отдал память. Всю. Каждый момент, связанный с ней. Первый взгляд. Первую улыбку. Первое «Грейнджер, ты невыносима» — сказанное не со злом, а с чем-то, что он сам не мог тогда назвать. И поцелуй под луной на разрушенном поле — тот, который она видела во сне. Она закрыла лицо руками и заплакала. От облегчения. От боли. От того, что теперь знала. И от того, что знание это было тяжелее любого незнания.