Ты обещал, Малфой.

Большой зал только что отзвенел последними ложками — завтрак подходил к концу, ученики лениво поднимались из-за столов, потягивались, перебрасывались последними фразами перед выходом в коридоры. Гермиона сидела с краю гриффиндорского стола, почти ничего не съев, уставившись в одну точку на скатерти. Мысли о вчерашнем — о воспоминании Корвина, о Драко, стоящем на коленях перед её мёртвым телом, о его сломанном голосе «я люблю её» — не отпускали ни на секунду. Она поднялась, чтобы идти в библиотеку — единственное место, где можно было спрятаться от всех, — и сделала шаг к выходу. В следующую секунду кто-то подхватил её поперёк талии, оторвал от пола и закружил с такой силой, что мир перевернулся. Гермиона вскрикнула — от неожиданности, от испуга, от того, что сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. — Скучала по мне, Грейнджер?! Голос. Громкий, радостный, до боли знакомый. Рыжие вихры мелькнули перед глазами, веснушчатые руки сжимали её талию, а смех — тот самый, раскатистый, заразительный — разносился по всему Большому залу, заставляя оглядываться. Рон Уизли вернулся. Он поставил её на пол, но она не успела отстраниться — ноги подкосились, и Гермиона бросилась ему на шею, обхватив руками, прижимаясь всем телом, чувствуя, как его руки смыкаются на её спине, как он пахнет — домом, чистыми мантиями и почему-то шоколадом. — Рональд Уизли! — она начала целовать его в щёки — в левую, в правую, в кончик веснушчатого носа, перебивая поцелуи шутливыми шлепками по плечам. — Ты идиот! Ты скотина! Ты пропал на целую неделю! Не писал, не присылал сов, не... — Мама забрала палочку, — перебил он, улыбаясь во весь рот. — И заперла совятню. Сказала, что мне надо подумать над поведением. — И ты подумал? — она отстранилась, заглядывая в его синие глаза, в которых плясали чёртики. — Подумал, — серьёзно кивнул Рон. — И решил, что вести себя буду отвратительно. Но теперь хотя бы с вами. Он снова прижал её к себе, и Гермиона уткнулась лицом ему в плечо, вдыхая этот родной, спокойный запах. Рядом с Роном было легко. Просто. Не нужно было думать о потерянной памяти, о древних ритуалах, о мальчике, который отдал ей свою душу по кусочкам. Рон был здесь, живой, весёлый, дурашливый — и это было самое настоящее, что случалось с ней за последние дни. — Неделю, — пробормотала она в его мантию. — Целую неделю, Рон. Я чуть с ума не сошла. — А я думал, вы тут без меня прекрасно справляетесь, — он поцеловал её в макушку. — Гарри написал, что ты книжки из архива пыльные таскаешь. Думал, ты уже профессором стала за это время. — Почти, — усмехнулась она сквозь слёзы — слёзы облегчения, слёзы радости, которые она даже не пыталась скрыть. За их спинами раздался смех. Гермиона обернулась — Гарри и Джинни стояли в нескольких шагах, обнявшись, и смотрели на них с такой тёплой, домашней улыбкой, что у неё защемило сердце. — Наконец-то, — сказала Джинни, вытирая уголки глаз. — А то мы уж думали, он там совсем закиснет у мамочки под крылом. — Ничего я не закис, — Рон отпустил Гермиону, но руку с её плеча не убрал. — Я стратегически пережидал бурю. — И как, пережидал? — Гарри подошёл, хлопнул друга по спине. — Мать не убила? — Почти, — Рон поморщился. — Но я жив. И даже почти здоров. Они пошли в сторону выхода из зала — вчетвером, как раньше, как до войны, как до всего этого ада. Гермиона шла между Роном и Гарри, чувствуя тепло их тел, слыша их голоса, перебивающие друг друга. Джинни подхватила её под руку и тихо спросила: — Ты как? Лучше? — Лучше, — соврала Гермиона. — Теперь лучше. Она оглянулась через плечо. Слизеринский стол почти опустел, только несколько первокурсников доедали пудинг. Драко Малфой сидел на своём обычном месте, глядя прямо перед собой. Он не смотрел на неё. Но его пальцы сжимали край стола так сильно, что костяшки побелели. Гермиона отвернулась. Сжала руку Рона крепче. И пошла вперёд, стараясь не думать о том, что человек, который держал её за руку сейчас, не знал ничего. О ритуале. О памяти. О том, что она когда-то была мертва, а другой мальчик отдал за неё всё, что имел. — Гермиона? — Рон заглянул ей в лицо. — Ты чего такая бледная? Опять не ела? — Ела, — она выдавила улыбку. — Просто устала. — Тогда идём в гостиную, — он обнял её за плечи, прижимая к себе. — Будем смотреть на огонь и лениться. Я заслужил. Она кивнула. Позволила увести себя. И только один раз, на лестнице, обернулась. Драко больше не было в зале. Только пустой стол и остывший чай в его чашке. Гермиона перевела дыхание и шагнула за Роном вверх по ступеням. За спиной осталось прошлое, от которого нельзя было убежать. Впереди ждало настоящее, в котором она должна была научиться жить заново. С новыми знаниями. С новой болью. Гостиная Гриффиндора была пуста и тиха — все разошлись по занятиям, оставив только потрескивание камина да мягкий свет, просачивающийся сквозь высокие окна. Красные кресла стояли полукругом, приглашая устроиться поудобнее, и Гермиона опустилась в одно из них, чувствуя, как усталость наконец отпускает мышцы. Рон плюхнулся рядом — слишком близко, по-свойски, — и тут же вытянул ноги к огню. Джинни заняла кресло напротив, подобрав под себя ноги. Гарри остался стоять у камина, опершись рукой о каменную кладку, и смотрел на пламя. — Чёрт, как я скучал по этому месту, — сказал Рон, оглядываясь. — Даже эти дурацкие кресла. И запах. И то, как скрипят половицы, когда кто-то ходит по спальне. — По половицам скучал? — усмехнулась Джинни. — Или по нормальной еде? — И по еде тоже, — Рон похлопал себя по животу. — Мама кормила меня какой-то постной гадостью. Говорит, для очищения организма. Я думал, я не переживу. Гермиона улыбнулась. Слушала их голоса — привычные, родные, — и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Рядом с ними было легче. Неправильно, но легче. Они болтали о пустяках — о том, как Филч гоняется за первокурсниками по ночам, как Пивз заколдовал туалет на третьем этаже, откуда взялся новый учитель зельеварения. Рон смеялся, Джинни подкалывала, Гарри вставлял редкие реплики — и всё было почти как раньше. — Кстати о новом учителе, — Гермиона откинулась на спинку кресла, чувствуя, что сейчас самый подходящий момент спросить. — Ты с ним ещё не познакомился, Рон. Алдер Корвин. Он довольно странный, но зелья знает отлично. Но он был с нами в Ордене, странно, что вы этого не подметили.  Она сделала паузу, ожидая, что кто-то подхватит. Гарри повернулся к ней от камина — и в его глазах было недоумение. Настоящее, неподдельное. — Что? — переспросил он. — Корвин, — повторила Гермиона. — Наш новый профессор зельеварения. Он был с нами в Ордене, я нашла документы в архиве. Он участвовал в эвакуации Лондона, в обороне моста, в битве за Хогвартс. Он сражался рядом с нами. Тишина. Такая тяжёлая, что потрескивание камина стало оглушительным. — Гермиона, — Джинни медленно выпрямилась в кресле. — Никакого Корвина не было в Ордене. Я первый раз услышала это имя на линейке, когда Макгонагалл объявила о новом преподавателе. Гермиона перевела взгляд на Гарри. Тот стоял, нахмурившись, сжав губы в тонкую линию. — Я никогда его раньше не видел, — сказал он. — Ни в Ордене, ни на войне, ни до. Мы встретили его в первый день занятий, когда он вошёл в класс. Ты была там. Ты сидела за своей партой. Мы все его видели в первый раз. — Но документы... — голос Гермионы дрогнул. — Я нашла его имя в архиве. В списках Ордена. В отчётах о битве. Я видела его фотографию. Он стоял в Большом зале, среди наших. Я клянусь. Рон смотрел на неё, и в его глазах появилось что-то, что она не могла прочитать. Тревога? Страх? Жалость? — Герм, — тихо сказал он, беря её за руку. — Ты уверена, что это были настоящие документы? Может быть, ты перепутала? Или это подделка? После войны много чего подделали. — Это не подделка, — она выдернула руку. Встала. Отошла к окну, глядя на серое небо. — Я перерыла весь архив. Я проверила каждый пергамент. Корвин был там. Я не могла это выдумать. Гарри подошёл к ней. Остановился за спиной, но не коснулся. — Гермиона, — сказал он медленно, подбирая слова. — А может быть, это... ну травма после войны? Может быть, ты видишь то, чего не было? Или добавляешь его туда, где его не было? Она резко обернулась. — Ты мне не веришь? — Я верю тебе, — ответил Гарри. — Но я также верю своим глазам. Я не помню никакого Корвина. Никогда его не видел. Ни в Ордене, ни на войне, нигде. — И я, — сказала Джинни. — Прости, Гермиона. Но я бы запомнила. Гермиона перевела взгляд с одного лица на другое. Гарри — серьёзный, обеспокоенный. Джинни — виноватая, но твёрдая. Рон — растерянный, сжимающий подлокотники кресла. Никто из них не знал Корвина. Никто не помнил его на войне. Она почувствовала, как пол уходит из-под ног. Вспомнила его воспоминание — то, где она лежала мёртвая, а Драко склонялся над ней, отдавая свою память. Корвин сказал, что это его воспоминание. Что только он знает правду. Но если его не было в Ордене — откуда у него эти воспоминания? Кто он такой на самом деле? — Мне нужно идти, — сказала она, направляясь к выходу. — Гермиона, стой! — Рон вскочил, попытался схватить её за руку. — Куда ты? — Разбираться, — бросила она, не оборачиваясь. — Я должна узнать, кто он. И почему я единственная, кто его помнит. — Мы с тобой! — крикнул Гарри, но она уже выскочила в коридор, оставив дверь открытой. Она бежала по лестницам, перепрыгивая через ступеньки, сжимая в кармане палочку. В голове гудело: «Кто ты, Корвин? Откуда у тебя мои воспоминания? И почему никто, кроме меня, тебя не знает?» Гермиона влетела в класс зельеварения, не постучавшись. Дверь с грохотом ударилась о каменную стену, и все головы — слизеринские, с десяток учеников, в которых она сразу увидела знакомую белую макушку — разом повернулись к ней. Тишина упала такая густая, что стало слышно, как шипит огонь под одним из котлов. Она стояла на пороге, растрёпанная, с красными от ярости глазами и сжимала кулаки. Мантия сбилась набок, на лбу прилипла выбившаяся прядь. Она была похожа на ураган, который забыли предупредить, что здесь не его территория. — Мисс Грейнджер? — Корвин поднялся из-за учительского стола, отложив пергамент, который держал в руках. Его лицо оставалось спокойным, но в серых глазах мелькнуло что-то — тревога? Или предчувствие? — Что случилось? Почему вы не на занятии? Она не ответила. Сделала два шага вперёд, туда, где свет падал на кафедру, и остановилась, вцепившись в край стола. — Выйди, — сказала она. Не «выйдите», не «профессор». Просто — «выйди». Голос дрожал, но звучал твёрже, чем ожидала она сама. В классе зашептались. Кто-то хихикнул. Пэнси Паркинсон, сидевшая в первом ряду, приподняла бровь с выражением, которое могло означать только одно: «Что эта грязнокровка себе позволяет?» Корвин посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Молчал несколько секунд. Потом кивнул, отложил перо и обошёл стол. — Читайте параграф про противоядия, — бросил он ученикам, не оборачиваясь. — Тесты в конце. Я вернусь через десять минут. Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Гермиона ждала его, прижавшись спиной к холодной стене. Руки тряслись. Она сжимала их в кулаки, чтобы унять дрожь, но это не помогало. Корвин остановился в шаге от неё. Не касался. Не заговаривал первым. Просто смотрел — и ждал. — Кто ты? — спросила Гермиона, глядя ему прямо в глаза. — Ты не был в Ордене. Гарри сказал. Джинни. Они не помнят тебя. Никто не помнит. Только я. Откуда ты взялся? Корвин покачал головой. Его лицо было бледным, но спокойным. — Нет, — сказал он. — Не был. Я не враг тебе, Гермиона. Клянусь. Я здесь, чтобы помочь. Чтобы ты вспомнила то, что должна вспомнить, когда будешь готова. Но не сейчас. Ещё не время. — Когда? — её голос сорвался. — Когда будет время? Когда я сойду с ума от этих обрывков? Когда он... Она не договорила. Из класса зельеварения, который Корвин оставил открытым, раздались шаги. Тяжёлые, быстрые, злые. Блейз Забини вышел первым. Его лицо было перекошено от ярости — такой, которую не спрятать за маской равнодушия. Глаза горели, ноздри раздувались, кулаки были сжаты. Он увидел Гермиону, увидел Корвина — и в три прыжка оказался рядом. — Ах ты, сука, — прошипел он, хватая Гермиону за плечо. Рывок — и она оказалась за его спиной, прижатая к стене, закрытая от Корвина его широкой спиной. — Я же сказал тебе не лезть. Я же предупредил. Что, Грейнджер, совсем дура? Или тебе нравится, когда тебя убивают? — Блейз, — Корвин сделал шаг вперёд, протягивая руку. — Успокойся. Она ничего не знает. Я ничего ей не рассказал. — Молчать! — Блейз загородил Гермиону плечом, выставив вперёд руку, будто хотел ударить. — Не смей приближаться к ней. Не смей говорить с ней. Даже думать не смей о том, чтобы рассказать ей что-то. Ты понял, ублюдок? Если она пострадает — я лично убью тебя. И мне насрать,кто ты и сколько у тебя власти. Я найду способ, как размазать тебя по стене. — Блейз, — голос Корвина звучал тихо, почти умоляюще. — Дай ей самой решать. Она заслуживает знать. — Она заслуживает жить! — рявкнул Блейз. — А ты хочешь её убить. Всеми этими воспоминаниями. Всей этой правдой. Ты же водишь её за нос! Ты не знаешь ничего о том дне, когда Драко потерял память!  Гермиона всхлипнула. Не могла сдержаться. Слёзы снова потекли по щекам, и она уткнулась лицом в спину Блейза, не в силах смотреть на их лица. В коридор из класса выбежал Тео. Увидел картину — Блейз в боевой стойке, Корвин бледный, как полотно, Гермиона рыдает. В один миг оценил обстановку, понял, что дело пахнет жареным, и не стал задавать вопросов. Он просто подошёл. Отодвинул Блейза — не грубо, но твёрдо. И обнял Гермиону. Она не ожидала. Дёрнулась, хотела отстраниться, но его руки — сильные, надёжные — держали крепко, но не больно. Он прижал её голову к своей груди, провёл ладонью по спине, как успокаивают испуганного зверька. — Тише, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни злости. Только что-то тёплое, почти нежное. — Тише, Грейнджер. Я здесь. Не бойся. Она рыдала в его мантию, вцепляясь пальцами в ткань, и не понимала, почему ей так спокойно в этих руках. Почему он пахнет дымом и осенью. Почему его дыхание на её макушке напоминает о чём-то, чего она не помнит, но что было когда-то важным. Тео обнимал её так, будто делал это миллион раз. Будто знал каждую точку на её спине, каждый изгиб, каждое место, где нужно прижать сильнее, где погладить, где просто замереть. Блейз смотрел на эту картину, и его лицо медленно менялось — от ярости к чему-то более сложному. Он перевёл взгляд на Корвина. — Убирайся, — сказал он тихо. — Пока я не сделал что-то, о чём пожалею. — Я не могу уйти, — ответил Корвин. — Я нужен ей. — Ты нужен ей, как дыра в голове, — Блейз шагнул к нему. В его глазах больше не было злости — только холодная, расчётливая угроза. — Если ты ещё раз подойдёшь к ней, я расскажу всё. Драко. Ему. И тогда ты узнаешь, что бывает с теми, кто лезет в чужую жизнь. Корвин побледнел ещё сильнее. — Ты не посмеешь, — прошептал он. — Это убьёт его. — А ты уже убиваешь её, — Блейз ткнул пальцем в сторону Гермионы, которая всё ещё плакала в объятиях Тео. — Каждый день. Каждым воспоминанием. Каждым «не помнишь ли ты». Она не железная. Она сломается. А ты будешь стоять и смотреть. Корвин открыл рот, чтобы ответить — но не успел. Блейз ударил первым. Кулак врезался в скулу Корвина с мокрым, хрустящим звуком. Тот отшатнулся, прижал руку к лицу, но не упал — только покачнулся. Блейз не остановился. Схватил его за мантию, приложил головой о стену, занёс кулак для второго удара. — Блейз, прекрати! — закричала Гермиона, вырываясь из рук Тео. — Прекрати! Он ничего не сделал! — Он — ложь! — Блейз отшвырнул Корвина в сторону, и тот рухнул на колени, держась за разбитое лицо. — Ты не видишь? Он хочет, чтобы ты вспомнила — и умерла! Потому что если ты вспомнишь, ты не выживешь! Ни ты, ни Драко! — Блейз! — это уже Тео схватил друга за плечи, пытаясь оттащить. — Хватит! Ты убьёшь его! Но Забини не слушал. Он снова замахнулся — и в этот момент коридор озарила вспышка белого света. Пол под ногами качнулся. Гермиона зажмурилась, прикрывая лицо руками. Когда она открыла глаза, между ними стояла Минерва Макгонагалл. Её мантия развевалась, хотя ветра не было. Палочка была направлена в потолок — видимо, только что с неё сорвалось заклинание. Лицо директора было каменным, но в глазах — в этих жёстких, острых глазах — мелькнуло что-то, чего Гермиона не видела раньше. Удивление. Настоящее, глубокое удивление, которое Макгонагалл не смогла скрыть даже за маской строгости. — Алдер? — голос её дрогнул. — Алдер Корвин? Корвин поднялся с колен, вытирая кровь с разбитой губы. Он смотрел на Макгонагалл, и его лицо — даже сквозь боль — выражало вину. — Минерва, — сказал он тихо. — Я знаю, вы думали, что я погиб. Но я... — Вы погибли, — перебила Макгонагалл, и её голос стал твёрже. — Я видела ваше тело. Я присутствовала на ваших похоронах. Алдер Корвин погиб при обороне моста в феврале девяносто восьмого. Я держала вашу руку, когда вы делали последний вдох. Она опустила палочку. Сделала шаг к нему. — Кто вы? — спросила она, и в этом вопросе не было угрозы — только потребность в правде. — И почему вы носите лицо мёртвого человека? Коридор замер. Блейз перестал дышать. Тео замер, положив руку на плечо Гермионы, которая стояла, не в силах вымолвить ни слова. Корвин посмотрел на Макгонагалл. Потом на Гермиону. Потом на Блейза, который всё ещё сжимал кулаки. — Я — память, — сказал он. — Память, которая стала человеком. Я не враг. Я не хочу никому зла. Я просто... я хочу, чтобы она вспомнила. Когда будет готова. Не сейчас. Когда-нибудь. Чтобы она знала, ради чего он отдал всё. Макгонагалл долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на Гермиону — бледную, дрожащую, с мокрыми щеками. — Вы все, — сказала она тихо. — Идите в гостиную. Сейчас же. А вы, — она посмотрела на Корвина, — пойдёте со мной. У нас будет долгий разговор. Она развернулась и пошла к лестнице. Корвин — не оглядываясь — последовал за ней. Гермиона смотрела им вслед, чувствуя, как Тео всё ещё держит её за плечи. Блейз стоял рядом — злой, потерянный, но не уходил. — Прости, — сказал он вдруг. Не поворачиваясь. — Я не должен был... Не должен был кричать. Гермиона не ответила. Только прикрыла глаза и позволила Тео увести её прочь. Наверх. В гостиную. Туда, где можно было упасть в кресло и не думать. Хотя бы несколько минут. Хотя бы до следующего удара. Тео привёл Гермиону в гостиную Гриффиндора под тяжёлыми взглядами портретов, которые провожали их шёпотом. Слизеринец в башне Гриффиндор — такое случалось нечасто, и даже Полная Дама приоткрыла рот от удивления, но промолчала, пропуская их внутрь. В гостиной было тепло. Камин горел вовсю, отбрасывая пляшущие тени на красные стены. Гарри и Рон сидели в креслах — Рон уже успел стянуть мантию и сидел в одной рубашке, нервно сжимая подлокотники. Джинни стояла у окна, скрестив руки на груди. Когда Гермиона переступила порог, все повернулись к ней. — Что случилось? — Гарри вскочил первым, заметив её лицо — красное, опухшее, мокрое от слёз. — Что с тобой? Где ты была? Но Гермиона не ответила. Она прошла мимо него, мимо Рона, который протянул к ней руки, и упала в объятия Джинни. Уткнулась лицом в её плечо и разрыдалась — громко, взахлёб, не сдерживаясь. Джинни обняла её, прижала к себе, погладила по спине. Она не задавала вопросов — просто держала, пока Гермиона не выговорилась сама. Тео тем временем отошёл к Гарри и Рону. Они говорили вполголоса — Гермиона слышала обрывки, но не вслушивалась. Тео что-то объяснял, жестикулировал, Гарри хмурился, Рон сжимал кулаки. Но всё это было где-то далеко, за стеной её собственной боли. — Я не знаю, — всхлипывала Гермиона в плечо Джинни. — Я не знаю, кому верить. Кто мне враг, а кто друг. Корвин говорил, что он хочет помочь, но это было ложью. Он чуть не убил меня! Блейз хочет меня защитить, но он же угрожал. Тео обнимает меня, как будто мы старые друзья, а я не помню, чтобы мы когда-то были близки. — Тихо, тихо, — Джинни гладила её по волосам. — Ты запутываешься. Расскажи всё по порядку. И Гермиона рассказала. Всё. От первого сна — поле для квиддича, луна, две фигуры в масках, держащиеся за руки. До воспоминания Корвина — её мёртвое тело, Драко, отдающий свою память, Нарцисса, плачущая в углу. До признания Тео — сердце на дереве, выцарапанное по просьбе Драко. До Блейза — его угрозы, его отчаянное «не лезь, или мы сделаем так, что ты забудешь даже своё имя». До Макгонагалл, которая сказала, что Корвин умер год назад, и та, кого они видели — не человек. Джинни слушала, не перебивая. Только иногда вздрагивала, когда Гермиона доходила до самых страшных мест — до своего мёртвого тела, до шрама «грязнокровка», до того, как Драко плакал над ней и говорил «я люблю её». Когда Гермиона закончила, в гостиной стало тихо. Даже камин, казалось, притих, не смея потрескивать. — Это всё правда? — спросила Джинни шёпотом. — Не знаю, — ответила Гермиона, вытирая слёзы. — Я уже ничего не знаю. Корвин показал мне воспоминание, но если он сам — ложь, то и воспоминание может быть ложью. И сны могут быть ложью. И Тео с Блейзом могут врать. И даже вы... — она запнулась, посмотрела на Джинни с ужасом. — Даже вы можете врать. Я не знаю, что реально, а что — нет. — Мы не вруны, — твёрдо сказала Джинни. — Может быть, от нас что-то скрывают. Может быть, нам что-то не говорят. Но мы не врём тебе. Никогда не врали. — А если вы сами не помните правду? — Гермиона отстранилась, посмотрела на подругу заплаканными глазами. — Если вашу память тоже изменили? Если вы помните не то, что было на самом деле? Джинни замолчала. Потому что у неё не было ответа на этот вопрос. К ним подошёл Гарри. Сел на корточки перед Гермионой, взял её за руки. — Мы что-нибудь придумаем, — сказал он. — Всегда придумывали. — Как? — голос Гермионы был пустым. — Как мы придумаем, если я даже не знаю, кто я? — Ты — Гермиона Грейнджер, — сказал Гарри твёрдо. — Ты — самая умная ведьма нашего возраста. Ты сражалась в войне, ты спасала жизни, ты вытащила меня из тысячи переделок. И ты не сломаешься от того, что какой-то мудак решил поиграть с твоей памятью. — Корвин не мудак, — тихо сказала Гермиона. — Он — жертва. Как и мы все. Гарри хотел возразить, но Рон опередил его. Он подошёл с другой стороны, опустился на колени рядом с Гарри и взял её свободную руку. — Слушай, — сказал он. — Я не понял половины из того, что ты рассказала. Про память, про ритуалы, про оживших мертвецов. Но я понял одно: кто-то пытается сделать тебе больно. А я этого не позволю. Понял? Никому не позволю. Он сжал её пальцы. Грубо, по-уизлиевски, но так, что она почувствовала тепло. — Мы будем разбираться, — сказал Рон. — Вместе. Ты, я, Гарри, Джинни. Мы найдём этого Корвина, вытрясем из него правду, а потом... — А потом? — спросила Гермиона. — А потом решим, что делать с Малфоем, — Рон поморщился, но не убрал руки. — Потому что если ты говоришь правду — а ты никогда не врёшь, — и если он правда отдал свою память, чтобы спасти тебя... то он не такой уж мудак, каким я его считал. Гермиона сжала его руку в ответ. Посмотрела на Гарри, на Джинни, на Рона — на их лица, такие родные, такие настоящие. — Спасибо, — прошептала она. — Я не знаю, что бы я делала без вас. — Плакала бы в одиночестве, — сказала Джинни, вытирая ей слёзы. — А так плачешь в компании. Это веселее. Гермиона слабо улыбнулась. Невесело, через силу — но улыбнулась. Тео, который всё это время стоял в стороне, тихо сказал: — Мне пора. Блейз, наверное, уже обыскался. Он направился к выходу, но у двери остановился. Обернулся. — Грейнджер, — сказал он. — То, что я обнял тебя сегодня — я делал это не в первый раз. Я всегда так делал, когда ты плакала или боялась. Ты просто не помнишь. Но я помню. И я буду помнить всегда. Что бы ни случилось. Он вышел. Портрет за ним закрылся. Гермиона смотрела на дверь долгим взглядом. Потом повернулась к друзьям. — Я хочу спать, — сказала она. — Очень хочу спать. — Иди, — Джинни потянула её за собой. — Я провожу. Они ушли в спальню девочек, оставив Гарри и Рона у камина. Гарри смотрел в огонь. Рон — на свои руки, которые всё ещё помнили тепло её пальцев. — Она справится, — сказал Гарри. — Должна, — ответил Рон. — Просто должна.