Ты обещал, Малфой.

Выходной день выдался на удивление тихим. Солнце светило, но не грело — по-осеннему бледное, равнодушное. Ученики разбрелись кто куда: кто в Хогсмид, кто на стадион, кто просто бродил по коридорам, наслаждаясь свободой от уроков. Разбирательства с Корвиным тянулись уже второй день — его держали в башне директора, Макгонагалл допрашивала, что-то проверяла, советовалась с министерством. Гермионе никто ничего не говорил. Она даже не знала, жив ли он ещё. Она сидела на лавочке возле главного входа, поджав под себя ноги, и смотрела на проходящих мимо учеников. Старшекурсники шли парами, держась за руки, первокурсники носились с криками, кто-то читал книгу на ходу, кто-то спорил о квиддиче. Обычная школьная жизнь. Та, в которой у Гермионы не было места последние дни. Она устала. Не физически — морально. Устала от правды, которая оказывалась ложью, от людей, которые оказывались не теми, за кого себя выдавали, от памяти, которая то возвращалась осколками, то снова пряталась. Она хотела одного: чтобы кто-то сказал ей правду. Одну единственную правду. Без недомолвок, без «я не могу», без «ты не готова». Рядом с ней на лавочку кто-то сел. Гермиона не повернула головы. Узнала по запаху — горький одеколон и дым. Блейз Забини. Она сделала вид, что не заметила его, продолжала смотреть вперёд, на дорожку, где бегали дети. Блейз молчал. Долго. Так долго, что Гермиона уже начала думать — он передумал, встанет и уйдёт. Но он не ушёл. — Ты злишься, — сказал он наконец. Не вопрос — утверждение. Гермиона промолчала. — Имеешь право, — он провёл рукой по лицу. — Я был мудаком. Напугал тебя. Прижал к дереву. Угрожал. Я… — Зачем ты пришёл? — перебила она, не глядя на него. Блейз вздохнул. Достал пачку сигарет, покрутил в пальцах, но не закурил — только помял. — Рассказать, — сказал он. — Не всё. Но то, что могу. Чтобы ты поняла, почему я такой злой. Почему мы все такие злые. Она повернулась к нему. Его лицо было спокойным, но в глазах — усталость. Не та, которая проходит после сна. Та, которая остаётся навсегда после войны. — Мы пришли к тебе сами, — начал Блейз, глядя куда-то вдаль. — Я, Тео и Драко. В конце девяносто седьмого. Мы пришли к тебе, в твой штаб, в Лондон, и встали на колени. Буквально. Потому что другого пути не было. Гермиона замерла. — Мы умоляли тебя принять нас в Орден, — продолжал он. — Драко — потому что его собственная семья хотела его убить. Тео — потому что его отец был психом, и он не хотел стать таким же. Я — потому что… потому что я устал смотреть, как гибнут невинные, и ничего не делать. Ты смотрела на нас тогда — такая маленькая, худая, с огромными кругами под глазами — и не верила ни единому нашему слову. — Почему ты мне это рассказываешь? — голос Гермионы дрогнул. — Потому что ты должна знать, — Блейз наконец закурил, выпустил дым в сторону. — Ты медленно, очень медленно, начала нам верить. Сначала мы просто выполняли задания — те, на которые никто другой не соглашался. Самые грязные. Самые опасные. Ты проверяла нас. Каждый раз, как мы возвращались, ты смотрела на нас, и в твоих глазах было что-то новое. Не доверие ещё. Но уже не ненависть. Он замолчал. Затянулся. Выдохнул. — А потом ты начала сближаться с Драко, — сказал он, и в его голосе появилась какая-то странная нота — ревность? Обида? — Вы сидели над картами ночами. Ты варила для него зелья от проклятия Метки. Он ходил за тобой хвостом, как щенок. А я смотрел и не понимал — как, блять, до этого дошло? Как ты, Грейнджер, самая правильная из всех правильных, могла полюбить Пожирателя смерти? Он повернулся к ней. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели прямо в её. — Но я видел, что вы счастливы, — сказал он тихо. — По-настоящему. Впервые за всю войну. Ты улыбалась. Он смеялся. Вы держались за руки под столом, когда думали, что никто не видит. Я ненавидел вас за это. Потому что сам никогда не был таким счастливым. И одновременно — я был рад. Рад, что хоть кто-то в этом аду нашёл кусочек рая. Он хотел сказать ещё что-то — но договорить не успел. Крик. Высокий, тонкий, полный ужаса — девичий голос, который резанул по ушам острее любого заклинания. Гермиона и Блейз подорвались одновременно. Она не помнила, как оказалась на ногах — просто вскочила и побежала на звук, не разбирая дороги. Блейз — рядом, не отставая ни на шаг, с палочкой наготове. Крик доносился из-за угла школы — там, где старая башня смыкалась с северным крылом, в тенистом, редко посещаемом месте. Они свернули, обогнули стену — и замерли. На земле, лицом вниз, раскинув руки, лежало маленькое тело. Школьная мантия, красный галстук — Гриффиндор. Светлые волосы, заплетённые в две тонкие косички, рассыпались по каменным плитам. Крови не было. Ни ран, ни ссадин — ничего, что могло бы объяснить, почему она не двигалась. Рядом стояла девочка постарше — третьекурсница, кажется, — и кричала. Кричала так, будто у неё отнимали душу. Гермиона опустилась на колени рядом с телом. Перевернула. Узнала лицо — первокурсница с рыжими косичками, та самая, которая плакала в первый день занятий, когда в Большой зал вошёл Малфой. Живая, весёлая, с живыми карими глазами. Теперь её глаза были открыты и смотрели в небо. Но не видели. Гермиона приложила пальцы к её шее. Ни пульса. Прижала ухо к губам — ни дыхания. Коснулась лба — холодный, как камень. — Она мертва, — сказала Гермиона, и голос её не дрогнул. Только потому, что внутри всё оборвалось — и нечем было дышать, нечем плакать, нечем кричать. Блейз выругался сквозь зубы. Огляделся по сторонам, выставив палочку. — Надо звать Макгонагалл, — сказал он. — И Помфри. И... — Поздно, — перебила Гермиона. Она всё ещё держала пальцы на тонкой детской шее, надеясь на чудо. Но чуда не было. — Она уже... её нет. Она медленно опустила руки. Закрыла девочке глаза. Потом поднялась на ноги, шатаясь, как пьяная. — Кто? — спросил Блейз, не убирая палочку. — Кто это сделал? — Не знаю, — ответила Гермиона, глядя на маленькое тело. — Но я узнаю. И пожалею, что узнала. Она повернулась к кричащей третьекурснице, взяла её за плечи, встряхнула. — Ты видела что-нибудь? — спросила она. — Кто-нибудь? Лицо? Фигуру? Цвет мантии? Девочка только мотала головой, всхлипывая, не в силах вымолвить ни слова. — Тихо, — Гермиона прижала её к себе, погладила по спине. — Тихо. Мы разберёмся. Обещаю. Она сказала это — и вдруг вспомнила. Те же слова. На дереве. В её тетради. В ушах зазвучал чужой голос — или свой собственный? — «Обещаю». Обещаю защищать. Обещаю, что больше никто не умрёт. Она не сдержала того обещания. Война закончилась, а смерть — нет. Где-то за спиной послышались шаги — кто-то бежал на крик. Скоро здесь будет полно народу. Но Гермиона не двигалась. Стояла, обнимая чужую плачущую девочку, и смотрела на мёртвую первокурсницу. — Кто бы это ни сделал, — прошептал Блейз, вставая рядом, — мы его найдём. Гермиона кивнула. Не оборачиваясь. — Мы его найдём, — повторила она. — И остановим. Чего бы это ни стоило. В этот момент она не думала о потерянной памяти, о Драко, о Корвине. Она думала только об одном: кто-то принёс смерть в Хогвартс. В их дом. И этот кто-то ответит. Даже если ей придётся вспомнить всё, даже если это убьёт её — она найдёт убийцу. Потому что она обещала. Когда-то. Кому-то. Самой себе. Большой зал гудел, как потревоженный улей. Ученики сбегались отовсюду — растерянные, испуганные, сбитые в кучки по домам. Кто-то плакал, кто-то задавал вопросы, на которые никто не знал ответов. Тело первокурсницы унесли в больничное крыло, но весть о смерти разнеслась быстрее патронуса. Мёртвая девочка. В Хогвартсе. После войны. Макгонагалл стояла за кафедрой, бледная, с перекошенным от гнева и горя лицом. Рядом с ней — Помфри, Флитвик, Спраут, несколько авроров, которых вызвали по каминной сети. Весь преподавательский состав был в сборе, и даже Пивз куда-то исчез, будто чувствовал, что сейчас не до шуток. — Тихо! — голос Макгонагалл прокатился по залу, заставляя умолкнуть даже тех, кто шептался в самых дальних углах. — В Хогвартсе произошло убийство. Одной из наших учениц. Ей было одиннадцать лет. Она замолчала, сжимая край кафедры так, что побелели костяшки. — До особого распоряжения школа закрыта. Никому не разрешается покидать её стены. Ходить поодиночке запрещено — только группами не менее трёх человек. За нарушение — немедленное исключение без права восстановления. Она перевела взгляд на гриффиндорский стол — туда, где сидели Гарри, Рон и Гермиона. Они уже не были в школьных мантиях. На них была форма Ордена — чёрные, простые, без знаков отличия, но каждый, кто был на войне, знал, что это значит. Старая гвардия. Те, кто выжил. Те, кто готов сражаться снова. Гарри поднялся первым. Не дожидаясь вопросов, не оглядываясь на разрешение. Его лицо было спокойным — тем спокойствием, которое приходит после того, как видел слишком много смертей, чтобы бояться ещё одной. — Пока я жив, — сказал он, и голос его разнёсся по залу, — никто больше не умрёт. Я обещаю. Негромко, без пафоса. Просто сказал — и сел. Но в этих словах было столько силы, что даже Макгонагалл на секунду отвела взгляд. Рон встал следом. Почесал затылок, посмотрел на Гарри, потом на Гермиону. — Я, конечно, не такой герой, как этот, — он кивнул на Гарри, — но если кто-то попытается тронуть хоть одного человека в этой школе — ему придётся иметь дело со мной. А я, знаете ли, кусаюсь. Кто-то нервно хихикнул. Но в целом было не до смеха. Гермиона осталась сидеть. Она смотрела не на Макгонагалл, не на преподавателей, не на друзей. Она смотрела на него. На Драко Малфоя, который сидел за слизеринским столом, вжавшись в спинку стула. Его лицо было белым, как пергамент, а глаза — широко распахнуты, полны ужаса. Он смотрел на неё. Не на Гарри, не на Рона, не на тело, которое только что унесли. На неё. И в его взгляде было что-то, что она не могла понять. Он видел не Гермиону Грейнджер — отличницу, старосту, подругу Гарри Поттера. Он видел кого-то другого. Того, кого она забыла. Того, кто когда-то стояла с ним под луной на разрушенном поле и держала за руку. Гермиона не отвела глаз. Не могла. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но она смотрела. Потому что в его глазах, в этом животном ужасе, была правда. Та самая, которую она искала. Которую он не мог ей дать, потому что сам не помнил. Но его тело помнило. И смотрело на неё, как на чудо. Или как на проклятие. Макгонагалл отпустила всех. Слова «не расходиться по одному» повисли в воздухе, но никто не спешил двигаться. Только когда преподаватели начали обходить зал, уговаривая учеников подняться, стулья заскрипели, и толпа медленно потянулась к выходу. Гарри подошёл к Гермионе, коснулся плеча. — Идём, — сказал он. — Нам нужно поговорить. Она кивнула, отвела взгляд от Драко и поднялась. Рон взял её за руку — не спрашивая, просто сжал ладонь и повёл за собой. У выхода их ждали. Несколько человек, тоже в чёрных мантиях Ордена, — те, кто выжил, те, кто не забыл, кто был готов. Невилл — с шрамом на лице, но с горящими глазами. Симус — прихрамывая, но с палочкой наготове. Дин — без левого уха, но с кривой усмешкой. Лаванда — с длинным шрамом на шее, но живая. А потом к ним подошли двое. Блейз Забини и Теодор Нотт. На их мантиях тоже были значки Ордена — старые, потускневшие, но самые настоящие. Те, что выдавали в девяносто седьмом тем, кого принимали в свои ряды после долгих проверок и сомнений. Гарри уставился на них. Рон открыл рот. Джинни, стоящая рядом, приподняла бровь. — Вы? — спросил Гарри. — Вы были в Ордене? Блейз посмотрел на него с вызовом. — Были, — сказал он. — С девяносто седьмого. Спроси у Грейнджер, если не веришь. Она нас принимала. Все взгляды устремились на Гермиону. Она смотрела на Блейза и Тео — и чувствовала, как внутри что-то щёлкает. Не воспоминание — ощущение. Правильность. Да, она принимала их. Да, она доверяла им. Да, она знала их — не как врагов, а как соратников. — Это правда, — сказала она тихо. — Я не помню. Но я знаю, что это правда. Тео кивнул, не улыбаясь. Просто встал рядом — с другой стороны от Гермионы, закрывая ей спину. Блейз — слева, сжимая палочку. — Значит, будем работать вместе, — сказал Невилл, протягивая руку Блейзу. Тот посмотрел на его ладонь, помедлил — и пожал. — Только пока не убьём того, кто это сделал, — сказал Блейз. — А потом — посмотрим. — Справедливо, — кивнул Невилл. Они вышли из зала — все вместе, одна большая, разношёрстная команда. Бывшие враги, бывшие союзники, те, кто потерял и выжил. Гермиона шла в центре, чувствуя, как её сжимают со всех сторон. Рон — слева, Тео — справа, Блейз — сзади, Гарри — впереди. Они смотрели в разные стороны, высматривая угрозу. — Думаешь, это снова они? — спросил Симус, имея в виду Пожирателей. — Не знаю, — ответил Гарри. — Но мы узнаем. Они поднялись в башню Гриффиндора — только сейчас, в этот момент, она стала штабом. Не для одного дома. Для всех, кто был готов сражаться. Гермиона отошла к окну, глядя вниз, на опустевший двор. Где-то там, в подземельях, сидел Драко Малфой — с пустой головой и полным сердцем. Которое помнило то, что он забыл. И смотрел на неё так, будто она была для него всем. — Что ты видел? — прошептала она в стекло. — Когда смотрел на меня сегодня? Кого ты видел? Ответа не было. Только ветер бил в окна, предвещая бурю. И где-то в школе затаился убийца, который уже выбрал следующую жертву. Гостиная Гриффиндора превратилась в военный штаб. Карты висели на стенах вместо гобеленов, на столах — пергаменты с именами и списками, в углу — оружие, которое казалось анахронизмом в школе, но после войны никто не удивлялся. Камин горел вовсю, отбрасывая тени на лица тех, кто ещё вчера спорил о квиддиче, а сегодня готовился к охоте на убийцу. Гермиона стояла у окна, спиной к остальным, и смотрела в темноту. За стеклом — ничего, кроме собственного отражения: бледное лицо, растрёпанные волосы, чёрная мантия Ордена. Она вглядывалась в него, пытаясь узнать ту девушку, которая когда-то командовала отрядами, принимала решения, от которых зависели жизни. И не узнавала. Или узнавала слишком хорошо. — Слушайте сюда, — сказала она, не оборачиваясь. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Уверенность пришла откуда-то из глубины — из той части её, которая всё ещё помнила, как это делается. — У нас нет времени на раскачку. Кто-то убил ребёнка в стенах школы. Кто-то, кто, возможно, сейчас сидит в одной из гостиных и улыбается, глядя на панику. Она повернулась. В гостиной было человек пятнадцать — не только гриффиндорцы, но и те, кто пришёл из других факультетов. Все смотрели на неё. Ждали. — Тео, — она посмотрела на Нотта, который стоял у камина, скрестив руки на груди. — Ты идёшь к Макгонагалл и другим профессорам. Узнай всё, что они уже выяснили. Метод убийства, заклинание, было ли что-то похожее раньше. Гарри и Рон идут с тобой. — Без проблем, — кивнул Тео. Гарри кивнул, Рон хмуро поправил мантию, но не возразил. — Джинни, Лаванда, — Гермиона перевела взгляд на подруг. — Вы идёте к мадам Помфри. Тело в больничном крыле. Нужно осмотреть его — может быть, остались следы магии, которые не заметили с первого раза. Найти причину смерти. Точно. И без сантиментов. Джинни сжала губы, но кивнула. Лаванда побледнела, но тоже согласилась. — Остальные, — Гермиона обвела взглядом комнату. — Распределяетесь по этажам. Прикрываете коридоры, ведущие к гриффиндорской башне. Никого не пускать без пароля. Если увидите что-то подозрительное — вызывайте подкрепление. В одиночку не геройствовать. Ясно? — Ясно, — ответил хор голосов. — Гермиона, — подал голос Гарри. — А ты? — Я с Блейзом, — сказала она, и в комнате повисла тишина. Блейз Забини, который до этого стоял в углу, молчаливый и напряжённый, поднял голову. — Мы идём в подземелья. Нужно перевести всех слизеринцев в гриффиндорскую башню. Чтобы они были под присмотром. И чтобы никто не мог использовать их как щит — или как оружие. — Ты хочешь привести Пожирателей в наш дом? — спросил кто-то из младшекурсников. В голосе звучал страх. — Я хочу привести детей в безопасное место, — жёстко ответила Гермиона. — Независимо от того, какого цвета их галстуки. Наш враг — убийца, а не одиннадцатилетние слизеринцы, которые трясутся сейчас в своих кроватях, потому что не знают, кому верить. Младшекурсник замолчал. Рон хотел что-то сказать, но Гарри положил руку ему на плечо и покачал головой. — Вопросы? — спросила Гермиона. Вопросов не было. Она подошла к Блейзу, который так и не сдвинулся с места. Он смотрел на неё — тяжело, испытующе. — Ты уверена? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал. — Идти туда? К ним? — Я уверена, что мы должны их защитить, — ответила она. — Даже если они сами этого не хотят. — Они не захотят, — усмехнулся Блейз. — Особенно некоторые. — Тогда мы сделаем так, чтобы захотели. Они вышли из гостиной под взглядами остальных. Портрет Полной Дамы закрылся за ними с лёгким вздохом. — Осторожнее, дети, — сказала она вслед. — Ночь полна теней. В подземельях было темно и сыро. Слизеринская гостиная находилась за каменной стеной, которую не всякий найдет, но Гермиона шла уверенно — будто знала дорогу наизусть. Блейз шёл за ней, чуть отстав, и молчал. — Ты знаешь, что они будут в бешенстве? — спросил он, когда они остановились у входа. — Знаю, — ответила Гермиона. — Но я также знаю, что безопасность важнее комфорта. Она постучала. Каменная стена дрогнула, и из ниоткуда появилась дверь, за которой слышались голоса — взволнованные, испуганные, злые. — Ты главная, — тихо сказал Блейз, пропуская её вперёд. — Командуй. Гермиона шагнула внутрь. Слизеринская гостиная встретила её зеленоватым светом, идущим из окон на дне озера. Вода плескалась за стёклами, и отблески играли на лицах учеников, которые смотрели на неё с недоверием и страхом. Кто-то сидел на диванах, кто-то стоял у камина, кто-то сжимал палочки так, будто готовился к бою. — Мисс Грейнджер, — раздался холодный голос из толпы. Пэнси Паркинсон выступила вперёд, скрестив руки на груди. — Какими судьбами? Заблудились? Гермиона не ответила на выпад. Она обвела взглядом комнату — и нашла его. Драко Малфой сидел в углу, на диване, обхватив голову руками. Он не смотрел на неё. Но его плечи были напряжены, а пальцы сжимали светлые волосы так, будто он пытался удержать себя от чего-то. — Все слушают меня, — сказала Гермиона, и голос её прозвучал так, что даже Пэнси замолчала. — В Хогвартсе убит ученик. Пока мы не найдём убийцу, школа закрыта. Вы будете жить в гриффиндорской башне, где мы сможем вас защитить. — Защитить? — фыркнул кто-то из старшекурсников. — От кого? От вас самих? — От убийцы, — спокойно ответила Гермиона. — Который может быть где угодно. Даже здесь. По комнате прошёлся шёпот. Кто-то побледнел, кто-то, наоборот, вскочил с места. — Вы не имеете права! — закричала Пэнси. — Мы не пойдём в вашу башню! Мы не будем сидеть под замком, как звери! — У меня есть право, — сказала Гермиона, и в её голосе зазвучал металл. — Я — командир Ордена Феникса в этой школе. И я отвечаю за ваши жизни, хотите вы этого или нет. Вы пойдёте туда, куда я скажу. И будете делать то, что я прикажу. Потому что если кто-то из вас умрёт — я не смогу с этим жить. А я уже устала хоронить детей. Тишина стала абсолютной. Драко поднял голову. Его серые глаза встретились с её — и в них больше не было пустоты. Было что-то, от чего у Гермионы перехватило дыхание. Узнавание? Боль? Надежда? Она не знала. Но не могла отвести взгляд. — Собирайте вещи, — сказала она, обращаясь уже ко всем. — Через десять минут выходим. Блейз покажет дорогу. Я замыкаю. Она отошла к выходу, прислонившись спиной к стене. Блейз начал организовывать сборы — коротко, жёстко, без лишних слов. Слизеринцы подчинялись неохотно, но подчинялись. Даже Пэнси, скрепя сердце, пошла за мантией. Драко поднялся последним. Он прошёл мимо Гермионы, не глядя на неё — но на секунду замедлил шаг, когда поравнялся с ней. Гермиона чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание. Оно было неровным, почти прерывистым. — Ты не помнишь, — сказал он вдруг тихо, так что никто не услышал. — Но я... я чувствую, что должен тебя слушаться. И я не знаю почему. Он ушёл, не дожидаясь ответа. А Гермиона осталась стоять, прижавшись к холодной стене, и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, невыносимое — знание, которое было у неё украдено. — Я тоже не знаю, — прошептала она ему вслед. — Но я тоже чувствую. Через десять минут колонна слизеринцев двинулась вверх по лестницам. Блейз — впереди, с палочкой наготове. Гермиона — сзади, закрывая тылы. Драко шёл где-то в середине, и она видела только его спину — прямую, напряжённую, одинокую. Она считала шаги и думала о том, что эта ночь — только начало. И что самое страшное ещё впереди. Гостиная Гриффиндора, которая ещё утром была тихим убежищем для львов, теперь напоминала растревоженный улей. Слизеринцы жались к одной стене, гриффиндорцы — к другой, и между ними текла невидимая река недоверия и страха. Кто-то плакал, кто-то спорил, кто-то просто сидел на полу, обхватив колени, и смотрел в одну точку. В воздухе пахло потом, магией и паникой. Гермиона остановилась на пороге, пропуская Блейза и последних слизеринцев. Дин, оставшийся снаружи, коротко кивнул ей и исчез в темноте коридора — обратно на свой пост. Она вошла внутрь, и дверь за ней закрылась с глухим, окончательным стуком. Гостиная замерла. Все взгляды устремились на неё — кто с надеждой, кто с ненавистью, кто с растерянностью. Гермиона медленно прошла в центр комнаты, туда, где красный ковёр переходил в жёлтый свет от камина. Встала так, чтобы её видели все. Блейз и Тео — молча, без жестов — заняли места за её спиной, чуть по бокам. Личные телохранители. Два бывших Пожирателя, которые прикрывали спину той, кого когда-то учили ненавидеть. — Тихо, — сказала Гермиона. Не громко. Но слово ударило по стенам, заставляя умолкнуть даже тех, кто шептался в самых дальних углах. — Я понимаю ваш страх, — продолжила она, обводя взглядом комнату. — Я понимаю вашу злость. Вы имеете право бояться. Вы имеете право злиться. Но сейчас не время для паники. Сейчас время для того, чтобы взять себя в руки и делать то, что нужно. Она сделала шаг вперёд, и каминные языки пламени отразились в её глазах. — Кто-то убил ребёнка в стенах этой школы. Пока мы не знаем, кто и зачем. Но мы знаем, что этот кто-то хочет посеять хаос. И если мы поддадимся — он победит. А мы не позволим ему победить. Потому что мы — Хогвартс. Потому что мы выжили после войны, после Волдеморта, после всего, что пыталось нас сломать. Она замолчала, давая словам осесть. Кто-то всхлипнул, кто-то вытер слёзы, кто-то, наоборот, выпрямил спину. — Сейчас мы будем распределяться по спальням, — сказала Гермиона. — Старшекурсники помогают младшим. Никто никуда не ходит один. Если вам что-то нужно — вы подходите ко мне, к Блейзу, к Тео или к любому из членов Ордена. Мы здесь, чтобы защитить вас. Но вы должны нам помогать. Вы должны слушаться. Это не тирания. Это — единственный способ выжить. Она перевела дыхание. Сделала шаг назад, к своим телохранителям. — А теперь — все по местам. И помните: мы справимся. Потому что мы уже справлялись. Тишина затянулась на несколько долгих секунд. А потом гостиная ожила — но уже по-другому. Без паники, без криков. Кто-то начал разбирать вещи, кто-то успокаивал плачущих первокурсников, кто-то просто молча кивал, принимая новый порядок. Гермиона опустилась в кресло у камина — не потому, что устала, а потому, что ноги вдруг перестали держать. Блейз и Тео остались стоять за её спиной. Она слышала их дыхание — ровное, спокойное. Рядом с ними она чувствовала себя почти в безопасности. — Ты справилась, — тихо сказал Тео, наклоняясь к её уху. — Как всегда. — Я не помню, как это делается, — ответила она так же тихо. — Твоё тело помнит, — сказал Блейз с другой стороны. — Этого достаточно. Они замолчали. В гостиной постепенно утихал шум, ученики расходились по спальням, свет погас. Гермиона смотрела в огонь и думала о том, что её тело помнит многое. Слишком многое. И что когда-нибудь эта память вернётся — вся, целиком, без купюр. И она не знала, выдержит ли. — Грейнджер. Голос. Тихий, с тягучей интонацией, от которой у неё перехватило дыхание. Она подняла голову. Перед ней стоял Драко Малфой. Мантия Ордена — откуда она у него? — висела на плечах, небрежно накинутая поверх школьной формы. Значок — старый, потускневший — блестел на груди. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его серых глазах не было ни насмешки, ни высокомерия. Была только решимость. И какая-то странная, почти детская неуверенность. — Я хочу помогать, — сказал он. — В роли члена Ордена. Гермиона замерла. Блейз за её спиной напрягся, Тео положил руку ей на плечо — предупреждающе. — Драко, — начал Блейз, — ты не обязан... — Я знаю, — перебил Драко, не отводя взгляда от Гермионы. — Я знаю, что не обязан. Я знаю, что ничего не помню. Я знаю, что вы считаете меня... — он запнулся, сжал челюсть. — Но я чувствую. Я чувствую, что должен быть здесь. В этих рядах. Что это — моё место. Он сделал шаг вперёд. Опустился на одно колено — прямо перед ней, как перед командиром. — Я не знаю, что между нами было, — сказал он тихо. — Я не знаю, почему я просыпаюсь по ночам с твоим именем на губах. Я не знаю, почему моё сердце бьётся быстрее, когда ты входишь в комнату. Я не знаю, почему я готов умереть за тебя, хотя мы даже не разговаривали нормально. Я не знаю, что это. Но я знаю, что это — правда. И я хочу быть там, где ты. Помогать. Защищать. Сражаться. В гостиной стало тихо. Те, кто ещё не ушли в спальни, замерли, глядя на эту сцену. Пэнси, стоявшая у лестницы, побелела как мел. Рон, который только что вернулся с поста и застыл в дверях, сжимал перила так, что они трещали. Гарри, вошедший следом, молча положил руку на плечо друга. Гермиона смотрела на Драко. На его светлые волосы, падающие на лоб. На его тонкие пальцы, сжимающие край её кресла. На его глаза — серые, как сталь, — в которых сейчас плескалось что-то такое, от чего у неё защемило сердце. — Встань, — сказала она. Голос не дрожал. — Встань, Малфой. Он поднялся. Не торопясь, глядя на неё снизу вверх, пока не оказался на одном уровне. — Я не могу тебе запретить, — сказала Гермиона. — Ты — член Ордена. Был им. И я чувствую, что должна тебя принять. Не знаю почему. Но чувствую. Она протянула ему руку. Он сжал её — крепко, почти больно. И не отпустил. — Добро пожаловать в команду, — сказала она. Драко кивнул. Улыбнулся — в первый раз за всё время, как она его помнила. Не насмешливо, не высокомерно. Тепло. Почти робко. — Командир, — ответил он. Рон за их спиной выругался сквозь зубы, но Гарри удержал его за плечо. — Потом, — сказал Гарри тихо. — Сейчас не время. Рон кивнул. Но его кулаки остались сжатыми. А Гермиона всё ещё держала Драко за руку и чувствовала, как тепло от его пальцев поднимается по её руке, достигает сердца, разливается по груди. И где-то там, глубоко, в той части, которую она потеряла, что-то щёлкало, вставало на место. Не воспоминание. Ощущение. Что так и должно быть. Что он всегда был рядом. Просто она забыла. — Приступаем, — сказала она, отпуская его руку. — Работы много. А ночь только началась. Гостиная опустела. Ученики разошлись по спальням — кто-то покорно, кто-то с ворчанием, но без споров. Гарри и Рон, получив инструкции, поднялись наверх, проверять, всё ли спокойно в комнатах, где слизеринцы соседствовали с гриффиндорцами, а когтевранцы с пуффендуйцами. Тишина, наступившая после их ухода, была тяжёлой, почти осязаемой. Тео и Блейз задержались у двери. Тео посмотрел на Гермиону — долгим, изучающим взглядом. Блейз хлопнул Драко по плечу, что-то шепнул на ухо, тот кивнул, не поднимая головы. — Мы обойдём периметр, — сказал Тео. — Если что-то найдём — дадим знак. — Патронусом, — распорядилась Гермиона. — Чтобы не шуметь. — Есть, командир, — усмехнулся Блейз, но в усмешке не было насмешки. Только усталое уважение. Они вышли. Дверь закрылась. В гостиной остались только двое. Камин потрескивал, отбрасывая тени на красные стены. За окнами выла метель — ранняя, злая, будто сама природа решила напомнить, что война не кончается никогда. Гермиона сидела на ковре у камина, разложив перед собой пергаменты и пузырьки. Зелья. Кровоостанавливающие, противошоковые, укрепляющие. Она проверяла запасы, записывала количество, отмечала, чего не хватает. Делала вид, что занята. Делала вид, что не чувствует его взгляда. Драко сидел в кресле напротив. Не двигался. Только смотрел — на её руки, быстро пишущие на пергаменте, на её профиль, подсвеченный огнём, на её губы, которые она закусывала, когда сосредотачивалась. Он молчал так долго, что Гермиона уже начала думать — он уснул с открытыми глазами. — Я помню, — сказал он вдруг. Она замерла. Перо застыло над пергаментом, оставив жирную кляксу. — Что? — переспросила она, не поднимая головы. — Не всё, — Драко пошевелился в кресле, устраиваясь удобнее. — Обрывки. Картинки. Но я помню, что был в Ордене. Я помню, как сражался рядом с тобой. У меня в голове есть... ну, не воспоминания даже — ощущения. Запах дыма. Чья-то рука в моей. Твой голос, который говорит: «Драко, прикрой слева». Она наконец подняла глаза. Он сидел, откинувшись на спинку, положив ногу на ногу, но в этой позе не было расслабленности. Пальцы сжимали подлокотники, на лбу пролегла глубокая морщина. — Но есть одна вещь, которую я никак не могу понять, — продолжал он, глядя в огонь. — Почему мы оба носили одежду Пожирателей смерти? Я помню маски. Я помню мантии с капюшонами. Я помню, как мы стояли на поле, и луна светила так ярко, что было видно каждую трещину на земле. Он повернулся к ней. Его серые глаза — в них металась тревога. — Почему, Грейнджер? Почему мы одевались как они, если сражались на другой стороне? Гермиона отложила перо. Закрыла пузырьки, убрала пергаменты. Ей вдруг стало трудно дышать. — Я не знаю, — ответила она. — Я не помню. Но я видела этот сон. Тот же самый. Поле. Луна. Маски. Две фигуры, держащиеся за руки. И я знаю, что одна из них — ты. А вторая... кажется, я. Она замолчала. Камин треснул, выбросив сноп искр. — Может быть, это была маскировка, — предположила она. — Мы проникали в их ряды? Или делали вид, что перешли на их сторону? Драко покачал головой. — Нет, — сказал он уверенно. — Это было не так. Я помню — это были не чужие мантии. Они были нашими. Настоящими. Мы носили их не для маскировки. Мы носили их, потому что... Он запнулся. Потёр лицо руками. — Потому что мы были Пожирателями? — спросила Гермиона. Голос её дрогнул. — Нет, — ответил Драко, и в этом «нет» было столько силы, что она поверила. — Мы не были Пожирателями. Мы были кем-то другим. Кем-то, кто носил их символы, но не был с ними. Он замолчал. А она смотрела на него и думала о том, что ответ — где-то рядом. В её снах, в его обрывках памяти, в воспоминаниях Корвина, которого больше не было, или он был, но не человеком. — Может быть, это был ритуал, — тихо сказала она. — Тот самый, о котором говорил Корвин. Обмен памяти на жизнь. Может быть, одежда Пожирателей была частью его. Драко посмотрел на неё. Долго. Пристально. — Ты была мертва, — сказал он. И это был не вопрос. — Я знаю. Я чувствую это, когда смотрю на тебя. Что ты должна была умереть. Но не умерла. И я знаю, что это я... что-то сделал. Что-то, что заставило меня забыть. — Ты отдал свою память, — прошептала Гермиона. — Всю, что была связана со мной. Чтобы я ожила. Драко не удивился. Кивнул, как будто всегда знал. — Тогда понятно, почему я ничего не помню, — сказал он. — Кроме того, что не связано с тобой. А связано... — он усмехнулся, но невесело, — связано только обрывками. И чувствами, которые не объяснить. Он встал. Подошёл к камину, положил руку на каменную кладку. Пламя отражалось в его глазах, делая их почти золотыми. — Грейнджер, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не знаю, что между нами было. Но я знаю, что это было что-то важное. Потому что иначе зачем бы я отдавал свою память? Зачем бы ты тогда стояла на том поле в маске Пожирателя, держа меня за руку? Гермиона поднялась. Подошла к нему. Встала рядом — так, что их плечи почти касались. — Я не знаю ответов, — сказала она. — Но я знаю, что хочу их найти. Вместе с тобой. Если ты не против. Драко повернулся. Их разделяли несколько дюймов. Она видела каждую веснушку на его бледном лице, каждую складочку у глаз, каждую трещинку на губах. — Не против, — сказал он тихо. — Я вообще давно уже не против, Грейнджер. Только не помню, с какого момента. Она улыбнулась. Сквозь усталость, сквозь страх, сквозь всё, что навалилось за последние дни — улыбнулась. — Тогда договорились. Они стояли у камина, глядя друг на друга, и пламя бросало тени на их лица, делая их похожими на тех двоих с поля — в масках, но без страха. Может быть, это и было началом. Или продолжением. Или тем, что они оба потеряли, но теперь могли найти заново.