Ты обещал, Малфой.

Темнота была первой, что она почувствовала. Липкая, тяжелая, давящая на глаза. Потом — холод. Каменный пол под спиной, сырой и неровный, тянул тепло из тела. Гермиона попыталась пошевелиться и услышала металлический лязг — запястья стянуты, прикованы к стене за спиной. Кандалы. Старые, ржавые, но надёжные. Магия не работала — она чувствовала это по пустоте внутри, там, где обычно откликалась палочка. Она открыла глаза. Ничего не изменилось — та же тьма, только гуще. Подвал. Она узнала запах — плесень, старые трубы, что-то горелое. Хогвартс? Или другое место? Она не знала. — Очнулась? Голос. Знакомый до боли. Рон. Гермиона повернула голову, и глаза постепенно привыкли к темноте. Он сидел напротив, на грубом деревянном ящике, закинув ногу на ногу. В руке — палочка. Не его — чужая, тёмная, с какими-то наростами на рукояти. Он крутил её в пальцах, как игрушку, и смотрел на неё скучающим взглядом. — Рон, — голос Гермионы был хриплым, но она не собиралась кричать. Не сейчас. — Что ты делаешь? Зачем? Он улыбнулся. Не той широкой, мальчишеской улыбкой, которую она помнила. Другой — холодной, пустой. — Ты не догадываешься? — спросил он, поднимаясь. Подошёл медленно, разглядывая её, как разглядывают жука перед тем, как раздавить. — Всё это время, Гермиона. Всё это грёбаное время. Она молчала. Смотрела на него, не отводя глаз. — Я устал, — сказал он, останавливаясь в шаге от неё. — Устал быть в твоей тени. Быть мальчиком на побегушках. Ты, Гарри, Дамблдор, Орден — все всегда ставили вас на первое место. А я? Я был просто рыжим придатком. Тот, кто приносит еду. Тот, кто закрывает дверь сзади. Тот, кого можно потерять — и никто не заметит, пока не понадобится поднести ещё один чёртов факел. Гермиона открыла рот, но он ударил первым. Пощёчина — резкая, сильная, с треском. Голова мотнулась в сторону, губа лопнула, во рту появился вкус крови. — Не перебивай, — сказал он спокойно. — Ты хотела знать — слушай. Она молчала. Смотрела на него, слизывая кровь с разбитой губы. — Я был рядом с тобой всё это время, — продолжил Рон, наклоняясь к ней так, что его лицо оказалось в дюйме от её. — С первого курса. Я терпел твои нотации, твои книги, твою занудность. Я ждал, что ты наконец посмотришь на меня. Не как на друга. Как на мужчину. Он выпрямился, сделал шаг назад, провёл рукой по своим рыжим волосам. — Но ты выбрала его, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то живое. Ненависть. — Малфоя. Грёбаного слизеринца. Пожирателя смерти, который обзывал тебя грязнокровкой, который желал тебе смерти, который стоял на другой стороне. Ты выбрала его. Гермиона почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза — не от страха, не от боли. От несправедливости. — Я не выбирала, — сказала она тихо. — Это просто случилось. — Просто случилось? — Рон рассмеялся — невесело, надрывно. — Ты вышла за него замуж, Гермиона! Вышла замуж за Малфоя, пока я ждал тебя! Пока я надеялся, что ты наконец заметишь, что я — твой человек. Что я всегда был рядом. Что я люблю тебя с первого курса! Он разбил кулаком стену рядом с её головой. Камень треснул, с пальцев потекла кровь, но он не обратил внимания. — Ты выбрала его, — повторил он, и его голос сломался. — Ты выбрала врага. А я... я просто исчез. Сначала из твоей жизни. Потом из твоей памяти. Ты забыла меня. Всех нас забыла. А его — нет. Твоё тело помнило его. Даже когда голова была пустой. Он замолчал. Стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё — на её разбитую губу, на слёзы, которые она не могла сдержать. — Теперь ты будешь смотреть только на меня, — сказал он. — Здесь, внизу. Никто тебя не найдёт. А если и найдёт — я убью их. Как убил Симуса. Как убью Гарри, если он встанет. Как убью Малфоя, если он сунется. — Ты чудовище, — прошептала Гермиона. — Нет, — Рон покачал головой. — Я — тот, кого вы создали. Вы все. Вы слепили меня таким, а потом удивились, что я стал монстром. Он отошёл к ящику, сел, снова закинул ногу на ногу. — Отдыхай, — сказал он. — Утро будет долгим. Гермиона закрыла глаза. В голове гудело, губа саднила, запястья ныли от металла. Но она не плакала. Не могла. Потому что слёзы сейчас были бы победой для него. Она думала о Драко. О том, как он держал её за руку в коридоре. О том, как сказал «я всё помню». О том, как пообещал, что больше никогда её не потеряет. — Он найдёт меня, — сказала она вслух. — И он тебя убьёт. Рон усмехнулся. — Пусть попробует, — ответил он. И они замолчали. Каждый в своей темноте. Каждый со своей болью. Час спустя тишина в подвале стала невыносимой. Рон ушёл — бесшумно, как тень, оставив после себя только запах пота и старой магии. Гермиона осталась одна в темноте, прикованная к стене, с разбитой губой и пульсирующей болью в запястьях. Она не стала ждать. Как только шаги затихли, она дёрнула кондалы. Металл лязгнул, но не поддался. Она попробовала магию — пустота внутри не откликнулась. Попробовала провернуть кисти, выскользнуть — слишком туго. Ржавые браслеты впивались в кожу, оставляя кровавые следы. — Помогите! — крикнула она в темноту. Голос сорвался, но она повторила — громче, отчаяннее. — Кто-нибудь! Я здесь! Ничего. Только эхо от каменных стен, насмешливое и пустое. Она кричала, пока не сорвала голос. Пока каждое слово не стало хриплым шёпотом. Пока слёзы не потекли по щекам — от бессилия, от страха, от того, что никто не придёт. И когда она уже замолчала, обессиленная, прислонившись головой к холодной стене — вернулся Рон. Он спускался медленно, не торопясь, и в руке у него был старый потрёпанный рюкзак. Поставил его на пол, расстегнул молнию. Внутри что-то лязгнуло — металл о металл. — Плачешь, командир? — спросил он, и в голосе его не было жалости. Только любопытство. Будто он изучал насекомое. — А я думал, ты сильнее. Гермиона подняла голову. В свете одного тусклого фонаря, который Рон зажёг магией, его лицо казалось чужим — искажённым, с глубокими тенями под глазами. Он улыбался. Улыбался так, как никогда не улыбался раньше. — Ну что, начнём? — он достал из рюкзака кувалду. Старую, тяжёлую, с потрескавшейся деревянной рукояткой. — Сколько ты выдержишь, командир? Гермиона сжала челюсть, готовясь к боли. Но когда удар пришёлся по колену — она закричала. Сустав хрустнул, ногу пронзило огнём, и крик вырвался сам, без её воли. Пощёчина прилетела мгновенно — наотмашь, с такой силой, что голова мотнулась в сторону, и в ушах зазвенело. — Тише, — сказал Рон спокойно. — Не надо кричать. Мне не нравится, когда кричат. Гермиона зажмурилась. В глазах плыли красные круги. Она чувствовала вкус крови — не только на губе, теперь и откуда-то изнутри. — За что? — прошептала она. — Рон, за что? Он не ответил. Просто достал из рюкзака нож — длинный, изогнутый, похожий на тот, которым разделывают мясо. Провёл лезвием по её предплечью — не глубоко, так, чтобы выступила кровь. Гермиона закусила губу, чтобы не кричать. — Ты всегда была главной, — сказал Рон, проводя лезвием выше, к локтю. — На уроках, в Ордене, в его жизни. Всегда. Ты командовала, а я подчинялся. Ты спасала мир, а я таскал твои сумки. Он сделал ещё один разрез — на плече, там, где кожа тоньше. Гермиона вздрогнула, но смолчала. — Я ждал, — продолжал он, не повышая голоса. — Годами ждал, что ты наконец заметишь. Что поймёшь — я лучше него. Я был рядом, когда он был никем. Я держал тебя за руку, когда ты плакала. Я защищал тебя, когда он предавал. Он отбросил нож. Взял кувалду снова. — А ты выбрала его. Удар пришёлся по рёбрам. Гермиона задохнулась, согнулась насколько позволяли кондалы, изо рта полетела слюна с кровью. — Скажи, — Рон присел перед ней, заглядывая в лицо. — Скажи, что любишь меня. Скажи, что я был прав. Скажи, что он тебе не нужен. Она молчала. Смотрела на него затуманенным взглядом. — Не нужен? — переспросил Рон. Усмехнулся. И ударил снова — в то же место. Гермиона не закричала. Только выдохнула — длинно, со свистом. — Упрямая, — вздохнул Рон, вставая. Он убрал кувалду, достал какой-то острый инструмент — шило или тонкий нож. — Ну что ж, посмотрим, надолго тебя хватит. Он сделал маленький надрез на руке — между пальцами, там, где кожа особенно нежная. Гермиона дёрнулась, но не издала ни звука. — Ты сломаешься, — сказал Рон, удовлетворённо наблюдая за её реакцией. — Они все ломаются. Даже командиры. Он резал медленно, наслаждаясь каждым движением. Бил — не сильно, но достаточно, чтобы оставлять синяки. Смеялся, когда она вздрагивала, и злился, когда молчала. А Гермиона закрыла глаза и думала о Драко. О его руках, которые держали её так нежно. О его голосе, который шептал «я всё помню». О его обещании, которое он дал на дереве. «Он придёт, — думала она. — Он найдёт меня. Он не позволит мне умереть здесь». Рон вытер руки о край своей мантии — медленно, тщательно, как хирург после операции. Кровь осталась на ткани тёмными, почти чёрными пятнами. Гермиона смотрела на эти пятна и не узнавала человека, который стоял перед ней. Его лицо было спокойным, даже умиротворённым — будто он только что сделал то, что давно планировал, и теперь наслаждался результатом. Последний удар пришёлся по щеке. Несильный, почти символический — так хлопают провинившегося ребёнка. Гермиона даже не вздрогнула. Она уже привыкла к боли. Кровь текла по лицу из разбитой брови, из рассечённой губы, из маленьких надрезов на руках и плечах. Она чувствовала каждую рану — и не чувствовала ничего, потому что внутри была пустота, в которой не осталось места для страха. Рон отступил на шаг, оглядел её — всю, с ног до головы — и остался доволен. — Скучно, — сказал он, пожав плечами. — Ты даже не кричишь. Только смотришь. Ненавижу этот взгляд. Он развернулся и пошёл к выходу. Шаги гулко отдавались в каменных стенах подвала. Гермиона не просила остаться, не звала на помощь, не плакала. Она просто смотрела ему в спину и ждала. На полпути к лестнице Рон остановился. Не обернулся сразу — замер на секунду, будто собирался с мыслями. Потом повернулся, и в тусклом свете фонаря его лицо выглядело так, будто он смотрел на неё через толщу воды — размытое, чужое. — Теперь я приведу его, — сказал он, и в голосе его не было злобы. Только холодная, спокойная уверенность. — Мне не нужна твоя смерть, Гермиона. Ты никогда не была целью. Ты — наживка. Он сделал шаг назад, к выходу, но не отводил взгляда. — Мне нужна его смерть, — продолжил он. — Драко Малфой умрёт сегодня. И Тео, и Блейз, и все, кто встанет на моём пути. Я сотру вам память — всем, кто останется. Драко и остальные... они просто погибли на войне с Волдемортом. Героически. Со всеми почестями. Никто ничего не заподозрит. Он улыбнулся — мягко, почти нежно. — А ты, — он кивнул на неё, — ты будешь любить только меня. Ты забудешь его лицо, его голос, его прикосновения. Ты забудешь, что он вообще существовал. А я буду рядом. Всегда. Я вылечу тебя, Гермиона. Я сделаю тебя счастливой. Ты будешь моей женой, матерью моих детей. Мы построим дом, заведём кота, будем пить чай по утрам. Ты забудешь, что когда-то плакала от боли, которую я тебе причинил. Он замолчал. Гермиона смотрела на него — на его рыжие волосы, на веснушки, на глаза, которые когда-то были добрыми, а теперь смотрели на неё с холодной, расчётливой нежностью. — Ты чудовище, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Раньше я не знала, что это такое. Теперь знаю. — Возможно, — кивнул Рон. — Но чудовище, которое будет любить тебя вечно. А он — нет. Он уже забыл тебя однажды. И забудет снова. Навсегда. Он развернулся и пошёл вверх по лестнице. Шаги затихали, становясь всё тише, пока совсем не исчезли. Гермиона осталась одна в темноте. Прикованная к стене, избитая, истекающая кровью — но не сломленная. Она закрыла глаза и стала ждать. Ждать, когда он придёт. Её муж. Её Драко. Она знала — он придёт. Потому что обещал. Потому что всегда находил. Потому что любовь, ради которой он отдал свою память, была сильнее любой боли, любой потери, любой тьмы. — Я жду тебя, — прошептала она в пустоту. — Только поторопись. И тишина стала её единственным ответом. Сознание возвращалось обрывками — как разорванная плёнка, на которой остались только отдельные кадры. Боль в колене. Холод в спине. Вкус крови на губах. Потом снова тьма. Гермиона не знала, сколько прошло времени — минуты, часы, вечность. В подвале не было окон, не было солнца, не было ничего, кроме темноты и её собственного дыхания, которое становилось всё тише. Кто-то плакал. Слишком громко, надрывно, взахлёб — как ребёнок, который потерял самое дорогое. — Гермиона, очнись, пожалуйста, очнись, прошу тебя... Джинни. Она узнала этот голос, хотя никогда не слышала его таким — сломленным, отчаянным. Джинни никогда не плакала. Джинни была сильной. Джинни была той, кто держал других, когда они рассыпались. Но сейчас плакала она. Гермиона хотела сказать, что всё в порядке, что она жива, что не надо плакать. Но губы не слушались. Веки не поднимались. Потом руки. Чьи-то тёплые, осторожные руки скользнули под её спину, под колени, приподнимая. Она чувствовала каждое прикосновение — и боль от них, потому что всё тело было одним сплошным синяком, одним сплошным порезом. Но эти руки были аккуратными, почти нежными. Они поднимали её так, будто она была из стекла. — Тихо, тихо, — голос Блейза. Грубый, хриплый, но в нём дрожала какая-то непривычная мягкость. — Я держу тебя. Всё хорошо. Мы тебя нашли. Она почувствовала запах табака, горького и знакомого, смешанный с запахом крови — своей крови. Её голова лежала на его плече, и она слышала, как бьётся его сердце — слишком быстро, как у загнанного зверя. — Блять, — голос Тео. И снова: — Блять, блять, блять. Что он с ней сделал? Что этот ублюдок с ней сделал? Он матерился громко, не стесняясь, и в его голосе было столько ненависти, что воздух вокруг, казалось, накалился. Но Гермиона чувствовала — он матерится не от злости. От страха. От того, что не может смотреть на неё и оставаться спокойным. Она хотела сказать, что всё не так страшно. Что она терпела и хуже. Что она жива. Но снова не смогла. Кто-то резко забрал её из рук Блейза. Движение было быстрым, почти грубым, но в ту же секунду она оказалась прижатой к чьей-то груди — крепко, отчаянно, так, будто этого человека разрывало изнутри, будто он боялся, что если ослабит хватку, она исчезнет. Драко. Она узнала его по запаху — дым, озон, что-то горькое, что было только его. По тому, как его руки дрожали, сжимая её. По тому, как его дыхание сбивалось, когда он наклонялся к её лицу. Он целовал её. Каждый сантиметр. Лоб — мокрый от крови и пота. Веки — синие, опухшие. Щёки — в ссадинах, в грязи, в слезах. Переносицу — там, где кожа была ещё целой. Губы — разбитые, солёные от крови и слёз. Подбородок — дрожащий, сжатый, чтобы не кричать. — Жива, — шептал он между поцелуями, и голос его ломался. — Жива. Ты жива. Спасибо. Спасибо, что жива. Гермиона чувствовала его слёзы на своём лице — горячие, солёные, смешанные с её кровью. Она чувствовала, как его пальцы вжимаются в её спину, как будто он хотел сделать их одним целым. И она хотела ответить — хотела обнять его, сказать, что всё хорошо, сказать, что она его помнит, что она его любит, что она никуда не уйдёт. Но глаза не открывались. Тело не слушалось. Она слишком устала — от боли, от страха, от темноты, от того, что ждала так долго, что силы кончились. Она слышала, как он говорит её имя — снова и снова, как молитву. Слышала, как Джинни всхлипывает где-то рядом. Как Блейз материт Тео, чтобы тот заткнулся и помог донести её до выхода. Как эхо шагов разносится по подвалу, который был её тюрьмой. Она чувствовала тепло его тела, его руки, которые не отпускали. И это было последним, что она осознала перед тем, как провалиться в спасительную тьму — без снов, без боли, без страха. Она была в безопасности. Драко нашёл её. Драко пришёл. Как и обещал.