Ты обещал, Малфой.

Рона принесли в больничное крыло и поместили в палату, которую подготовили Джинни и Лаванда. Комната была зачарована специально для него — стены покрывали блокирующие магию руны, подавители заклинаний были вколочены в каждый угол, окна запечатаны, двери укреплены. В центре стоял деревянный стул — простой, грубый, без спинки, с широкими подлокотниками. К нему были приделаны кондалы, такие же, какими Рон когда-то приковывал Гермиону. Тео и Блейз опустили его на стул, защёлкнули браслеты на запястьях и лодыжках, проверили, достаточно ли туго. Рон не сопротивлялся — он всё ещё был без сознания, голова свесилась на грудь, из разбитых губ сочилась кровь. Джинни и Лаванду попросили выйти в коридор. Гермиона подошла к Джинни, взяла её за руку, заглянула в глаза. — Ты справишься? — спросила она тихо. Джинни сжала её пальцы, кивнула, но не сказала ни слова. Лаванда стояла рядом, бледная, но собранная. Они вышли. Дверь за ними закрылась. В коридоре их ждали Дин, Невилл, Тео и Блейз. Все с палочками наготове, все напряжённые, как струны. Джинни встала у стены, прижалась спиной к холодному камню и закрыла глаза. Лаванда замерла рядом, сжимая в руке палочку так, что побелели костяшки. — Если что-то пойдёт не так, — сказал Невилл, и его голос был твёрдым, как сталь, — вы должны быть готовы убить его. Вы все. Без колебаний. Никто не ответил, но все поняли. Внутри палаты Гарри, Драко и Гермиона заняли свои места. Драко и Гермиона отошли в дальний угол, где висела тяжёлая портьера, скрывающая их от глаз. Они стояли за ней, не касаясь друг друга, но чувствуя присутствие каждого. Отсюда, из-за ткани, была видна вся комната — и стул, и Рон, и Гарри, который стоял напротив, в трёх шагах от связанного друга. — Я рядом, — прошептал Драко, и его голос был едва слышен. — Если что — я выйду. — Нет, — ответила Гермиона. — Это его момент. Гарри должен сделать это сам. Они замолчали. Рон очнулся не сразу. Сначала дёрнулась рука — рефлекторно, пытаясь коснуться лица. Но браслеты не пустили. Потом он открыл глаза — мутные, невидящие, и несколько секунд моргал, привыкая к свету. Потом его взгляд сфокусировался на человеке, который стоял напротив. Гарри. Его лицо было бледным, под глазами — чёрные круги, щетина — несколько дней не брился. На щеках блестели слёзы, которые он не вытирал. Он плакал. Плакал, глядя на человека, с которым прошёл через ад, который держал его руку, когда они хоронили Дамблдора, который стоял рядом, когда он шёл на смерть в Запретный лес. — Рон, — сказал Гарри, и голос его дрогнул. Рон молчал. Смотрел на него — и в его глазах не было ничего. Ни раскаяния, ни страха, ни злобы. Только пустота. — Зачем? — спросил Гарри. — Просто скажи мне — зачем? Мы же были братьями. Мы были семьёй. Ты защищал меня, когда никто не верил. Я доверял тебе жизнь. А ты... Он не договорил. Слова застряли в горле, и он опустил голову, закрывая лицо руками. — Ты плачешь, — сказал Рон, и в его голосе не было насмешки. Только спокойствие. — Зачем? Ты же знаешь ответ. — Знаю? — Гарри поднял голову. Его глаза были красными, опухшими. — Я ничего не знаю, Рон. Я не знаю, почему ты убил Симуса. Почему пытал Гермиону. Почему хотел убить Драко. Почему ты стал монстром. — Я стал монстром, потому что вы меня таким сделали, — голос Рона стал твёрже. — Ты, она, Дамблдор, весь этот грёбаный Орден. Вы всегда ставили меня в конец очереди. Гарри — герой. Гермиона — мозг. А Рон? Рон — просто шестёрка. Тот, кто подаёт еду. Тот, кто смешит. Тот, кого можно потерять — и никто не заметит, пока не понадобится поднести ещё один чёртов факел. — Это неправда, — Гарри шагнул вперёд. — Ты был нужен. Ты всегда был нужен. — Нужен? — Рон усмехнулся. — Когда я ушёл в седьмом году, вы меня даже не искали. Вы просто пошли дальше. Заменили меня, как сломанный механизм. — Мы искали тебя! — Гарри почти кричал. — Мы обыскали пол-Англии! Гермиона плакала ночами! Она не спала, потому что боялась, что ты мёртв! — А потом? — Рон подался вперёд, насколько позволяли кондалы. — Потом вы нашли меня. Я вернулся. И что изменилось? Вы снова были героями. А я — всё тем же Роном, который тащится сзади. Он замолчал. Откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. — Я любил её, — сказал он, и в его голосе вдруг появилась какая-то странная, надломленная нотка. — С первого курса. С того момента, как она вошла в купе поезда. Я ждал. Я надеялся. Я думал — когда-нибудь она заметит. Когда-нибудь она посмотрит на меня не как на друга, а как на мужчину. Он перевёл взгляд на Гарри. В его глазах блеснуло что-то, похожее на слёзы. — Но она выбрала его, — сказал он. — Малфоя. Пожирателя смерти. Врага. Она вышла за него замуж, пока я ждал. Она предпочла его мне. А ты... ты смотрел на это и улыбался. Ты был рад за них. Ты предал меня, Гарри. Ты предал меня, когда сказал ей: «Поздравляю». Гарри замер. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. — Я не предавал тебя, — сказал он. — Я хотел, чтобы она была счастлива. И если она была счастлива с ним — кто я такой, чтобы стоять между ними? — Ты мой друг! — Рон закричал, дёрнувшись в кондалах. — Ты должен был стоять на моей стороне! Всегда! А ты... ты выбрал её. Как и все. Он замолчал. Тяжело дышал. Потом его плечи опустились, и он снова стал похож на того Рона, которого Гарри знал — усталый, сломленный, потерянный. — Я не хотел убивать Симуса, — сказал он тихо. — Он просто оказался не в том месте. Он бросился на меня с палочкой, и я... я испугался. Я не хотел. — Но ты  убил Дафну, убил невинных детей! Они даже не были частью Ордена,— голос Гермионы прорвался из-за портьеры. Она вышла из тени, бледная, с красными глазами, но с каменным лицом. Драко — за ней, сжимая палочку. Рон посмотрел на неё. Долго. Пристально. В его глазах мелькнуло что-то — боль? Сожаление? Ненависть? Гермиона не знала. — Дафна была случайностью, — сказал он. — Она просто оказалась не там, где надо. Как и Симус. Я не хотел её убивать. Я хотел убить Асторию. А остальные… Я убил их, чтобы ты поняла, как это — терять того, кого любишь. Чтобы ты почувствовала мою боль. Гермиона пошатнулась. Драко подхватил её за локоть, не дал упасть. — Ты чудовище, — прошептала она. — Возможно, — ответил Рон. — Но чудовище, которое любило тебя. Всегда. Он перевёл взгляд на Гарри. — Что теперь? — спросил он. — Убьёшь меня? Гарри покачал головой. Вытер слёзы. — Нет, — сказал он. — Ты будешь жить. В Азкабане. До конца своих дней. И каждый день ты будешь вспоминать то, что сделал. И каждый день ты будешь просыпаться с мыслью, что ты предал всех, кто тебя любил. Он повернулся к Гермионе и Драко. — Вызовите авроров, — сказал он. — Всё кончено. Рон сидел на стуле, прикованный, с разбитым лицом, и смотрел на них. На Гарри, который когда-то был его лучшим другом. На Гермиону, которую он когда-то любил. На Драко, которого он ненавидел больше всех. И улыбался. А Гермиона смотрела на него и чувствовала только одно — пустоту. Там, где когда-то была любовь, дружба, преданность — теперь была только пустота. И она знала, что никогда не заполнит её. Что бы ни случилось. Гермиона вышла из больничного крыла, и её ноги сами понесли её по коридорам, мимо портретов, которые провожали её молчаливыми взглядами, мимо факелов, чей свет дрожал от сквозняка, мимо всего, что когда-то было домом. Джинни и Лаванда уже ушли — Гермиона отправила их к Макгонагалл, чтобы те вызвали авроров. Теперь всё должно было кончиться по закону. Рон будет сидеть в Азкабане, и его улыбка, которую она видела в палате, будет сниться ей по ночам. Но сначала — Астория. Она нашла её во дворе. Снаружи было холодно, ветер гнал по земле сухие листья, солнце спряталось за тучами, и только магические огоньки, которые Астория расставляла по периметру, освещали её фигуру — маленькую, хрупкую, сосредоточенную. Она ничего не знала. Она всё ещё ставила ловушки, всё ещё верила, что они поймают Рона, что всё закончится хорошо, что её сестра вернётся в гостиную и они, как всегда, будут сидеть у камина, пить чай и спорить о пустяках. — Астория, — позвала Гермиона. Голос не дрожал, но в горле стоял ком, который невозможно было проглотить. Астория обернулась. Её лицо было бледным, но спокойным — она не знала. Она ещё не знала. — Гермиона? Вы нашли его? Где Дафна? Она с вами? Гермиона подошла ближе. Остановилась в трёх шагах, не в силах подойти вплотную. — Астория, — повторила она. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Но обещай, что ты выслушаешь меня до конца. Астория замерла. Её глаза расширились — она почувствовала. Те невысказанные слова, которые висели в воздухе, тяжёлые, как камни. — Где Дафна? — спросила она, и её голос стал чужим — высоким, тонким, детским. Гермиона опустила глаза. Не могла смотреть на неё. Не могла видеть, как рушится мир этой девочки, которая ещё минуту назад была просто младшей сестрой, которая ждала старшую домой. — Её больше нет, — сказала Гермиона. Её голос сорвался, но она заставила себя продолжить. — Рон убил её. У главного входа. Она... она умерла быстро. Она не мучилась. Тишина. Такая громкая, что заложило уши. — Это неправда, — сказала Астория. — Ты врёшь. Ты всегда врёшь, Гермиона. Ты врёшь, чтобы защитить нас. Но сейчас не надо. Скажи, что это неправда. — Я не вру, — прошептала Гермиона. Астория покачнулась, будто земля ушла у неё из-под ног. Палочка выпала из её руки и упала на землю, но она не заметила. Гермиона шагнула к ней, протянула руки, чтобы обнять, чтобы поддержать, чтобы сказать, что всё будет хорошо, хотя сама знала — не будет. Астория ударила её. Пощёчина прилетела неожиданно — резкая, сильная, со всей силы, на которую была способна перепуганная, разъярённая девочка. Голова Гермионы мотнулась в сторону, на губе выступила кровь — старая рана открылась снова. — Это ты виновата! — закричала Астория, и слёзы хлынули из её глаз. — Если бы ты не втянула её в Орден! Если бы ты не сказала, что мы нужны, что мы важны, что мы можем помочь! Она была бы жива! Она была бы жива! — Астория... — Нет! — Астория отшатнулась, прижимая руки к груди, будто защищаясь. — Не подходи ко мне! Ты не имеешь права! Ты привела нас в это дерьмо, а сама... сама просто смотрела, как умирает моя сестра! Где ты была, когда её убивали? Где ты была, Гермиона? Почему не защитила её? Гермиона молчала. Потому что у неё не было ответа. Потому что Астория была права. — Я ненавижу тебя, — прошептала Астория, и в её голосе было столько боли, что Гермиона почувствовала, как её собственное сердце разрывается на части. — Я ненавижу тебя за то, что она умерла. И за то, что ты жива. Ты должна была умереть. Не она. Она развернулась и побежала. Быстро, как раненый зверь, не разбирая дороги. В сторону замка, в сторону подземелий — туда, где темно, где холодно, где можно спрятаться от всего мира. Гермиона бросилась за ней, но Астория исчезла в лабиринте коридоров быстрее, чем она успела сделать шаг. — Астория! — крикнула Гермиона. — Вернись! Эхо разнесло её голос по каменным стенам, но ответом была только тишина. Гермиона опустилась на колени прямо посреди двора, прижала ладони к мокрой от росы траве и зарыдала. Не сдерживаясь, не вытирая слёз, не прячась. Она плакала о Дафне, которую не спасла. О Симусе, который умер у неё на руках. Об Астории, которая ненавидела её теперь так же сильно, как когда-то любила свою сестру. Она не знала, сколько просидела так. Минуту, час, вечность. Но когда подняла голову, над замком всходила луна— бледная, холодная, равнодушная. И где-то внизу, в подземельях, пряталась девочка, которую нужно было найти. Спасти. Объяснить, что она не виновата. Что никто не виноват. Кроме Рона. Только Рон. Гермиона поднялась на ноги. Вытерла лицо рукавом, поправила мантию и пошла в замок. Рона забрали в этот же вечер. Авроры прибыли через час после того, как Джинни и Лаванда передали весть Макгонагалл. Их было четверо — мужчины в тёмных мантиях, с каменными лицами и тяжёлыми взглядами. Они не задавали лишних вопросов, не смотрели на Гермиону с восхищением или жалостью. Они просто сделали свою работу. Рона вывели из больничного крыла, скованного антимагическими браслетами, и повели через Большой зал. Учеников там не было — Макгонагалл приказала всем оставаться в гостиных. Но портреты смотрели. Каменные рыцари провожали взглядами. И Гермиона, стоявшая у входа, смотрела, как её друга, который когда-то держал её за руку, который смеялся с ней, который сражался рядом, уводят в темноту. Рон не обернулся. Не сказал ни слова. Только его плечи — когда-то широкие, сильные — теперь казались сломанными, старыми, как у человека, который нёс непосильную ношу. Дверь за ним закрылась. И всё кончилось. Вечером Большой зал сверкал огнями. Тысячи свечей парили под зачарованным потолком, отражаясь в золотых тарелках и серебряных кубках. Ученики сидели за столами — гриффиндорцы, слизеринцы, когтевранцы, пуффендуйцы — все вместе, все притихшие, все смотрящие вперёд, на учительский стол. Макгонагалл поднялась с места, поправила мантию и вышла в центр, туда, где обычно награждали победителей. В руках она держала маленькую бархатную подушку, на которой лежал орден — золотой, с рубиновой звездой, тот самый, который вручали героям после войны. Гермиона стояла у края, в тени колонны, и смотрела на этот орден, не видя его. Она слышала своё имя, слышала аплодисменты, слышала, как Макгонагалл говорит о смелости, о самопожертвовании, о том, что Гермиона Грейнджер — пример для всех. Но она не чувствовала ничего. Только усталость, которая въелась в кости. — Мисс Грейнджер, — сказала Макгонагалл, протягивая награду. — Ваш вклад в защиту школы, ваша храбрость и ваше лидерство останутся в истории Хогвартса навсегда. Гермиона приняла орден. Улыбнулась — той улыбкой, которую ждали от неё. Кивнула, поблагодарила, повернулась к ученикам. Они аплодировали, глядя на неё с восхищением. Джинни — с гордостью. Гарри — с облегчением. Драко — с любовью, которую он не скрывал. А она смотрела на пустое место за столом Слизерина. Там, где должна была сидеть Астория. Но Астории не было. Её место пустовало. Тарелка нетронута, кубок пуст, салфетка аккуратно сложена — как будто она должна была вернуться с минуты на минуту. Но не вернулась. И никто, кроме Гермионы, не знал, где она. После церемонии Гермиона спустилась в подземелья. Она шла одна, без палочки, без охраны, только с тяжестью на сердце и с именем, которое не могла выкинуть из головы. В подземельях было темно и холодно. Факелы не горели — магия здесь всегда работала хуже, чем наверху. Гермиона шла на ощупь, прислушиваясь к каждому звуку. Капля воды. Писк крысы. Её собственное дыхание.  — Астория, — позвала она в темноту. Тишина. — Астория, я знаю, что ты здесь. Пожалуйста, выйди. Мы поговорим. Я всё объясню.  Тишина. Только эхо, которое возвращало её слова обратно, насмешливо и пусто. Гермиона прошла весь коридор. Заглянула в каждую комнату, в каждый заброшенный класс, в каждый туалет. Ничего. Астория не хотела, чтобы её нашли. Она вернулась в Большой зал, когда торжество уже заканчивалось. Ученики расходились по гостиным, преподаватели собирали пергаменты и палочки. Макгонагалл смотрела на неё с тревогой, но не спросила ничего. Драко подошёл, взял за руку.  — Не нашла? — спросил он.  — Не хочет, чтобы её нашли, — ответила Гермиона. — И я не знаю, что делать. Драко обнял её, прижал к себе, поцеловал в макушку.  — Она вернётся. Ей просто нужно время.  — А если нет? — спросила Гермиона. — Если она никогда меня не простит?  Драко молчал. Потому что не знал ответа. И Гермиона осталась стоять посреди пустого зала, сжимая в руке золотой орден, который ничего не значил. Потому что награда не могла вернуть Дафну. Не могла вернуть Симуса. Не могла вернуть Асторию. И никогда не сможет.