Осколки изумрудного стекла.

Август. Лондон, Косой переулок. Мама сказала, что не поедет, она сказала, что отец не дал денег на билеты. И потом она сказала: я не хочу видеть это... это место. — Она произнесла слово «место» так, будто речь шла о публичном доме или притоне. Лили было одиннадцать. Она никогда не ездила в Лондон одна. Но она кивнула, потому что спорить с мамой в те дни было бесполезно — после письма из Хогвартса в доме Эвансов повисла странная, тяжелая атмосфера, будто Лили умерла и все ходили на поминках. Северус вызвался сопровождать ее. — Я знаю, как пройти в Косой переулок, — сказал он. — Малфой показывал. — Твой знакомый Малфой? — переспросила Лили с сомнением. Ей не нравился этот Люциус — она никогда его не видела, но чувствовала в его присутствии что-то скользкое, как угорь. — Он не такой плохой, как ты думаешь. — Я не думаю. Я знаю. Северус промолчал. Они поехали на поезде — дешевым утренним рейсом, с пересадкой в Бирмингеме. Лили купила билеты на деньги, которые отец дал на школьные принадлежности — три фунта и несколько шиллингов. Этого едва хватало на проезд, не говоря уже о мантиях и палочке. — Нам нужен «Дырявый котел», — сказал Северус, когда они вышли на вокзале Кингс-Кросс. — Это паб. Вход в Косой переулок через задний двор. — Ты там был? — Нет. Но читал. Лондон оглушил Лили. Шум, запахи, толпы людей — всё это было слишком, слишком, слишком. Она вцепилась в рукав Северуса и не отпускала, пока они пробирались сквозь поток туристов и продавцов газет. — Ты боишься? — спросил он. — Нет. Просто... осторожничаю. Он усмехнулся. Ей показалось, что он обрадовался — тому, что она нуждается в нем. Что он здесь, чтобы защищать. «Дырявый котел» оказался крошечной забегаловкой, зажатой между книжным магазином и звукозаписывающей студией. Обычные прохожие проходили мимо, не замечая его, будто он был прикрыт невидимой пеленой. — Зачаровано, — прошептал Северус. — Маглы не видят. — А мы видим. — Потому что мы волшебники. Слово «волшебники» прозвучало в его устах как «избранные». Внутри паб был темным, прокуренным, с низким потолком и стенами, покрытыми слоем вековой копоти. За стойкой стоял хозяин — седой горбун с лицом, похожим на печеное яблоко. — Юные волшебники? — спросил он, глядя на них поверх очков. — Впервые в Косом переулке? — Да, сэр, — сказала Лили вежливо. — Проход сзади. Толкните кирпич третьего ряда от мусорного бака. Они прошли через темный коридор и оказались во дворике, где не было ничего, кроме мусорного бака и старой стены. — Какой кирпич? — спросила Лили. Северус подошел к стене и начал считать кирпичи. Один, два, три... — Этот, — сказал он и толкнул. Кирпич поддался. И за ним — вся стена. Она задрожала, загудела и начала складываться, как гигантский пазл, открывая проход в улицу, которой не могло существовать. Лили ахнула. Косой переулок был не улицей. Это был мир. Мир, в котором дома клонились друг к другу, почти касаясь крышами, как старухи, которые шепчутся над забором. Мир, в котором вывески двигались, котелки парили в воздухе, а из труб лавок валил дым всех цветов радуги. — Добро пожаловать, — сказал Северус, и в его голосе впервые прозвучала гордость. Они прошли мимо лавки с метлами — «Щетки для полетов и не только», — где в витрине дрыгалась метла «Молния», будто хотела вырваться на свободу. Мимо магазина с котлами, где медные и серебряные горшки пели тонкими, звонкими голосами. Мимо лавки с совами, откуда доносилось уханье и шорох крыльев. — Нам нужен Гринготтс, — сказал Северус. — Банк волшебников. Чтобы обменять деньги. — Какие деньги? — Магловские на волшебные. Малфой говорил, что это можно сделать. Но курс невыгодный. У Лили было три фунта. Северус вытащил из кармана горсть мелочи — шиллинги, пенсы, даже старый фартинг. Всё вместе потянуло на четыре фунта с мелочью. — Нам хватит на палочку? — спросила Лили. — Палочка стоит семь галлеонов. Это примерно... тридцать пять фунтов. Лили почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Тридцать пять? У нас нет тридцати пяти! — У нас есть. — Северус вытащил из-за пазухи маленький кожаный мешочек. — Мать дала. Сказала, это семейная экономия. В мешочке было десять галлеонов и горсть серебряных сиклей. — Северус... — Лили не знала, что сказать. — Это твои деньги. — Наши, — поправил он. — Тебе нужна палочка. Мне — нет. Я подожду до следующего года. — Но я не могу взять твои деньги! — А я не могу смотреть, как ты ходишь без палочки. — Он сунул мешочек ей в руку. — Бери. Потом вернешь. Лили сжала мешочек. Внутри звенело. — Я верну, — сказала она. — Клянусь. — Я знаю. Они обменяли деньги в Гринготтсе — низенький гоблин с длинными пальцами пересчитал монеты, глядя на них с таким презрением, будто они были мусором. Лили получила три галлеона и несколько сиклей — достаточно для палочки, если выбрать самую дешевую. — Куда теперь? — спросила она. — В «Олливандерс». Лучший магазин палочек в мире. Лавка Олливандера была старой и пыльной, с высокими стеллажами, уходящими в темноту под потолком. Когда они вошли, колокольчик над дверью звякнул, и откуда-то из глубин послышался голос: — Сейчас иду! Из-за стеллажей вышел старик с белыми, как лунный свет, волосами и глазами цвета бледного серебра. Он посмотрел на Лили — долго, пристально — и улыбнулся. — Мисс Эванс, я полагаю? — спросил он. — Ваша палочка ждала вас очень долго. — Как вы узнали мое имя? — изумилась Лили. — Я не знал. Но палочка знала. Он начал приносить коробки — одну за другой. Лили пробовала палочки, но ни одна не подходила. Одна выпустила фонтан искр, другая сломалась пополам, третья обожгла ей пальцы. — Не та, — бормотал Олливандер. — Не та. Не та. — У нас мало денег, — сказала Лили. — Может быть, у вас есть что-то... подешевле? Олливандер посмотрел на нее с укоризной. — Палочка сама выбирает волшебника, мисс Эванс. А не кошелек. И он полез на самую верхнюю полку, достал коробку, покрытую слоем пыли толщиной в палец. — Попробуйте эту, — сказал он. Лили взяла палочку. Тонкую, из светлого дерева, с сердцевиной из чего-то, что мерцало внутри, как живое. И мир перевернулся. Из кончика палочки вырвался сноп искр — золотых, красных, зеленых, как полярное сияние. Искры взлетели к потолку, закружились в танце и упали на пол, превратившись в лепестки роз. Белых роз. Таких же, как те, что расцвели в ее саду пять лет назад. — Любопытно, — прошептал Олливандер. — Очень любопытно. Тис, сердцевина — волос единорога. Гибкая, точная, преданная. Сестра палочки, которую я продал двадцать лет назад молодому человеку, который... — Он замолчал, покачал головой. — Не важно. Она выбрала вас, мисс Эванс. Это семь галлеонов. Лили отдала почти все деньги. Осталось несколько сиклей — на книги, самые дешевые, подержанные. Северус смотрел на нее с таким восхищением, что ей стало неловко. — Что? — спросила она. — Ты сияла, — сказал он. — Когда палочка выбрала тебя. Ты вся светилась. — Не выдумывай. — Я не выдумываю. Я видел. Он коснулся ее руки — легко, кончиками пальцев. И Лили вдруг поняла, что он говорит правду. Что-то в ней действительно светилось. И это что-то было обращено к нему. — Пойдем, — сказала она, отдергивая руку. — Нужно купить книги. Они провели в Косом переулке весь день. Лили купила подержанные учебники — потрепанные, с пометками на полях, которые сделал какой-то бывший студент. Купила чернила, перья, пергамент. Северус нашел на распродаже старую мантию — черную, выцветшую, но целую. — Тебе что-нибудь нужно? — спросила Лили, когда они выходили из лавки с подержанными товарами. — Мне нужна только ты, — ответил Северус. Он сказал это так естественно, как дышат. Лили покраснела и сделала вид, что не расслышала. Они сидели на скамейке в конце Косого переулка, ели бутерброды, которые Лили взяла из дома, и смотрели, как солнце садится за крыши кривых домов. — Через год мы поедем вместе, — сказала Лили. — Ты и я. В Хогвартс. — Ты веришь в это? — Верю. — Почему? — Потому что я в тебя верю. Северус опустил голову. Лили увидела, как дрожат его плечи — так, будто он плакал, но без звука. — Ты единственный человек, который в меня верит, — сказал он в колени. — Все остальные... мать считает меня ошибкой, отец — обузой, соседи — выродком. А ты веришь. — Потому что я знаю, кто ты на самом деле. — И кто же? Лили задумалась. — Ты — Северус Снейп. Тот, кто лечит мои разбитые коленки. Тот, кто учит меня магии. Тот, кто отдал последние деньги, чтобы у меня была палочка. — Она помолчала. — Тот, кто ни разу не дал мне упасть. Он поднял голову. Его глаза были красными, но сухими. — Я никогда не дам тебе упасть, — сказал он. — Обещаю. Они скрестили мизинцы. Третья клятва. Лили не знала, что через десять лет именно Северус станет причиной ее падения. Что самая глубокая рана, которую ей предстоит получить, будет нанесена не врагом, не сестрой, не его отцом-алкоголиком, а Северусом, его собственными руками — длинными, бледными пальцами, которые сейчас сжимали ее руку с такой нежностью, что у нее перехватывало дыхание. Она не знала ничего. И это незнание было самым горьким, что случится с ней в будущем. Потому что когда она узнает, будет уже слишком поздно. Они вернулись в Кокворт ночным поездом. Лили уснула на плече у Северуса, и он не двигался несколько часов, боясь разбудить ее. В какой-то момент она пробормотала во сне его имя. — Северус... — Я здесь, — прошептал он. — Всегда здесь. Она улыбнулась во сне. Он смотрел на ее улыбку и выучил ее наизусть, как выучивал все формулы зелий. Когда поезд прибыл в Кокворт, было три часа ночи. Они вышли на пустынный перрон, и Северус проводил Лили до калитки. — Завтра увидимся? — спросила она. — Обязательно, — ответил он. Но он не пришел. И на следующий день тоже. Лили узнала почему через три дня. Эйлин Снейп умерла. И Северус остался один.