Осколки изумрудного стекла.

Эйлин Снейп умерла в четверг, в шесть утра. Северус узнал об этом не потому, что она перестала дышать — она не дышала нормально уже несколько недель, только хрипела, кашляла, захлебывалась мокротой. Он узнал, потому что внезапно стало тихо. Он спал на полу у ее кровати, на старом матрасе, который притащил из сарая, потому что не мог оставить ее одну. Проснулся от тишины. Поднял голову. Посмотрел на нее. Эйлин лежала с открытыми глазами, и на ее лице застыло выражение, которого Северус никогда раньше не видел. Не боль. Не страх. Не ненависть к мужу, который бросил их умирать. А что-то похожее на покой. — Мама? — позвал он. Голос был чужим, тонким, как у маленького мальчика. Она не ответила. Он не заплакал. Не закричал. Не побежал к соседям. Он просто сел на пол, обхватил колени руками и уставился в стену. Перед глазами плыли пятна — черные, красные, зеленые, как ингредиенты зелий, которые она учила его варить, когда он был совсем маленьким. Черное дерево, — подумал он. — Сердце дракона. Семь галлеонов. У меня нет семи галлеонов. Он думал о палочке, которой у него не было. О письме, которое так и не пришло. О Хогвартсе, который становился всё более призрачным с каждым днем, с каждой ночью, когда он сидел у постели умирающей матери и слушал, как жизнь покидает ее тело с каждым выдохом. Эйлин говорила ему про Хогвартс. Шептала в бреду, когда жар сжигал ее изнутри. — Я подала заявку... Северус... ты поедешь... я договорилась... письмо придет... Он верил ей. Потому что что еще ему оставалось? Но письма не было. Отец пришел в полдень. Тобиас Снейп, которого Северус не видел три месяца, шатаясь, ввалился в комнату, заросший, воняющий дешевым виски и потом. Увидел жену. Остановился. — Ну вот, — сказал он. — Сдохла наконец. Северус встал. Он был тощим, бледным, одиннадцатилетним мальчиком, который весил меньше, чем полагалось ребенку его возраста. Но в глазах его горело такое пламя, что Тобиас сделал шаг назад. — Убирайся, — сказал Северус. — Ты мне указывать будешь, ублюдок? — Я сказал — убирайся, пока я не сделал с тобой то, после чего ты никогда не сможешь стоять. — Северус вытащил сломанную палочку матери. — Тобиас посмотрел на палочку. Потом на сына. Потом на жену. Что-то дрогнуло в его мутных глазах — может быть, страх, может быть, остатки совести. — Я вызываю полицию, — сказал он и вышел. Он не вызвал полицию. Он ушел к своей новой женщине в соседний город и вернулся только через неделю — за вещами. Северус к тому времени уже похоронил мать. На деньги, которые выделил город. Похороны были в понедельник. Дождь лил как из ведра. Лили пришла с черным зонтом, который держала над ними обоими. Священник говорил что-то про упокоение и вечный свет. Северус не слушал. Он смотрел на гроб — дешевый сосновый ящик, который город выделил для нищей ведьмы. — Не плачь, — сказала Лили. — Я и не плачу, — ответил он. Его глаза были сухими. Но внутри всё горело. Они вернулись в сарай — единственное место, которое теперь можно было назвать домом. Лили зажгла свечи. Северус сел на матрас, обхватив колени. — Что теперь? — спросила она. — Ждать. — Чего? — Письма. — Он поднял голову. — Мать говорила, что оно придет. Что она всё уладила. Что меня возьмут. — Его голос сорвался. — Но она умерла. Может быть, она ошиблась. Может быть, Хогвартс забыл про меня. Может быть, я никому не нужен. Даже школе магии. Лили села рядом. Она хотела обнять его, но знала, что он не любит прикосновений, когда злится. Вместо этого она положила свою палочку ему на колени. — Возьми, — сказала она. Он взял. Палочка засветилась в его руке. Не так ярко, как в руке Лили, но заметно. — Видишь? — сказала она. — Она тебя признаёт. Ты волшебник. С письмом или без. Северус смотрел на палочку, на свет, который пульсировал в такт его сердцу. — Ты слишком добрая, — сказал он. — Я просто не вру. Он вернул палочку. Его пальцы задержались на ее ладони — на секунду дольше, чем нужно. — Ты единственная, кто остался, — сказал он. — Единственная, кто не ушел. Не бросил. Не умер. — Я никуда не денусь, — сказала Лили. — Обещаю. Она не знала, что обещания, данные в сарае над грязной рекой, имеют свойство сбываться. Но не так, как хочется. Прошла неделя. Другая. Лили приходила каждый день — с едой, с книгами, с новостями из ее дома («Петунья сказала, что я сумасшедшая и что ты меня портишь», «Папа напился и разбил мамину любимую вазу», «Я научилась варить зелье от прыщей, хочешь попробовать?»). Северус почти не выходил из сарая. Он готовился — читал, заучивал, практиковал заклинания сломанной палочкой матери, которая иногда слушалась, но чаще нет. Он ждал. С каждым днем надежда таяла, как прошлогодний снег. А потом — в конце июня, когда Лили уже начала думать, что Хогвартс действительно забыл о нем — письмо пришло. Оно прилетело не с совой. Сойка — обычная лесная сойка с выбитым пером на крыле — уронила его прямо в котел с зельем, которое Северус варил на костре у сарая. Свиток промок, задымился, запахло жженым пергаментом. — Черт! — Северус выхватил письмо из котла, обжег пальцы, выругался снова. Развернул. И замер. «Школа чародейства и волшебства Хогвартс. Директор: Альбус Дамблдор». Он читал и не верил своим глазам. Строки плыли, буквы расплывались. Не от слез — он не плакал. От того, что внутри него что-то разжалось, отпустило, выдохнуло. «Уважаемый мистер Северус Тобиас Снейп! Поздравляем, Вы зачислены в Школу чародейства и волшебства Хогвартс. Просим Вас прибыть на платформу 9¾ 1 сентября. Список необходимых принадлежностей прилагается». Внизу — приписка, сделанная другим почерком, тонким, изящным: «Прошу прощения за задержку. Ваше заявление было утеряно после смерти Вашей матери. Мы восстановили его. Ждем Вас, Северус. С надеждой, Альбус Дамблдор». — Лили! — закричал Северус. Он выбежал из сарая, споткнулся о корень, упал, вскочил и побежал к ее дому — через пустыри, через реку, через парк, не чувствуя ног. — Лили! Она вышла на крыльцо, когда он влетел в калитку, красный, запыхавшийся. — Что случилось? — испугалась она. Он протянул письмо. Мокрое, с размытыми чернилами. — Пришло, — сказал он. — Оно пришло. Лили прочитала. Перечитала. Ее глаза наполнились слезами — не потому, что она была сентиментальной, а потому, что две недели назад она уже перестала верить. — Северус, — сказала она. — Это же... это же замечательно! Она обняла его. Впервые за долгое время он не отстранился. Он стоял, уткнувшись лицом в ее рыжие волосы, и дрожал. Дрожал так, будто его били. — У меня нет денег, — сказал он в ее плечо. — Нет палочки. Нет мантии. Ничего. — У меня есть, — сказала Лили. — Я стащила у отца. — Лили, я не могу... — Можешь. И возьмешь. Потому что мы едем вместе. Или я не еду вообще. Он отстранился. Посмотрел на нее. В его черных глазах боролись гордость и благодарность, отчаяние и надежда. — Ты невыносима, — сказал он. — Я знаю. Она улыбнулась. И он улыбнулся в ответ — впервые после того, как мать первый раз не встала с постели. Это была не та улыбка, которая появляется в ответ на шутку. Это была улыбка утопающего, который увидел берег. Той же ночью они сидели на крыше сарая. Луны не было, звезды горели особенно ярко — будто знали, что им нужен свет. — Завтра едем в Косой переулок, — сказала Лили. — Завтра, — повторил Северус. — Лили, — сказал он. — М? — Ты знаешь, что ты для меня... — Он замолчал, подбирая слова. — Ты для меня больше, чем друг. Ты для меня — причина. Причина не сдаться. Не стать таким, как отец. Не сдохнуть в этом сарае от голода и одиночества. Лили сжала его руку. — Ты для меня — тоже, — сказала она тихо. — Причина. Они сидели на крыше, глядя на звезды, и молчали. Им было одиннадцать, и они не знали, что через несколько лет одно слово разрушит всё. Но в ту ночь они знали только одно: они вместе. И письмо пришло. А остальное не важно.