Осколки изумрудного стекла.

Они ехали в поезде, и Северус молчал. Не потому, что ему нечего было сказать. А потому, что внутри него было слишком много всего — горе, надежда, страх, благодарность, злость. Смесь, которую не разложить по полочкам, как ингредиенты в котле. Лили сидела рядом и смотрела в окно. Она знала, что не нужно его трогать. Не сейчас. — Ты помнишь как ты испугалась гоблина в Гринготтсе? Внезапно спросил Северус — Я не испугалась, — возразила Лили. Я просто... удивилась. У него были такие острые зубы. — Ты спряталась за мою спину. — Потому что ты был выше. — На полголовы. — Этого достаточно. Он почти улыбнулся. Они оба помнили тот день. Тогда мистер Олливандер посмотрел на него, покачал головой и сказал: «Вам рано, молодой человек. Приходите, когда получите письмо». А письма всё не было. Северус смотрел, как Лили примеряет палочки, как из кончиков вылетают искры и лепестки роз. Он сжимал кулаки в карманах и улыбался — делано, радостно, чтобы она не видела, как ему больно. Но теперь письмо лежало в кармане Северуса, смятое, с размытыми чернилами — сойка постаралась. Теперь у него была цель. И Лили, которая сидела рядом и не задавала лишних вопросов. Лондон встретил их солнцем — редким, но ярким. Дождь, который лил всю неделю, наконец прекратился, и камни мостовой блестели, отражая свет. Северус шел впереди. Он знал дорогу — каждый поворот, каждую лавку. Вот «Щетки для полетов и не только», где метла в витрине до сих пор дрыгалась, пытаясь вырваться на свободу. Вот «Гринготтс» — белое здание с бронзовыми дверями, где их встретит гоблин с острыми зубами. — Ты не боишься? — спросила Лили, когда они подошли к банку. — Чего? — Что они тебе откажут? Северус остановился. — Они не имеют права отказать. Я волшебник. Так же, как и ты. Может быть, беднее. Но не хуже. — Я никогда не говорила, что ты хуже. — Я знаю. Он вошел в Гринготтс первым. Гоблин за стойкой был другим — не тем, который тогда смотрел на них с презрением. Этот был старше, с длинной седой бородой и золотыми кольцами в ушах. Он взял письмо Северуса о зачислении в Хогвартс, прочитал, кивнул. — Мистер Снейп. Ваша мать держала здесь сейф. Маленький, но свой. Наследство Принцев. — У меня нет ключа, — сказал Северус. — Мать умерла. Гоблин посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул снова. — Мы знаем. Соболезнуем. Ключ передадим после идентификации. Пройдите в комнату проверки. Идентификация заняла час. Северуса спрашивали о матери, о отце, о его рождении, о первых проявлениях магии. Лили сидела рядом, сжимая его руку под столом. — Вы волшебник, мистер Снейп, — сказал наконец гоблин. — Чистокровный по матери, полукровка по отцу. Ваша мать оставила вам сто двадцать галлеонов. Немного, но на обучение хватит. Северус побледнел. — Сто двадцать? — Вот ваш ключ. — Гоблин протянул маленький золотой ключ с гравировкой в виде змеи. — Сейф номер семьсот сорок три. Северус взял ключ. Пальцы его дрожали. — Она копила, — сказал он тихо. — Для меня. Знала, что я поеду. — Она верила в вас, — сказал гоблин. Это прозвучало почти как человеческое сочувствие. Они обменяли деньги. Северус взял тридцать галлеонов — столько, сколько нужно на палочку, книги, мантию и котел. Остальное оставил в сейфе. — На черный день, — сказал он. — Он уже наступил? — спросила Лили. — Нет. — Он посмотрел на нее. — Черный день был, когда мать умерла. Теперь всё будет хорошо. Она хотела верить. «Олливандерс» встретил их запахом старого дерева и магии. Колокольчик звякнул, и из глубины вышел Олливандер — с белыми волосами и глазами цвета лунного света. — Мисс Эванс, — сказал он. — Палочка служит исправно? — Да, сэр. Он перевел взгляд на Северуса. Улыбнулся — едва заметно, краешками губ. — А вы, молодой человек, вернулись. С письмом на этот раз. — Да, сэр. — Северус протянул пергамент. Олливандер не стал читать. Он подошел к стеллажу и провел пальцем по коробкам. — Я ждал вас, мистер Снейп. Я знал, что вы придете. Ваша мать была одной из лучших. Талантливая, умная, с душой, полной тьмы и света. — Он достал коробку, покрытую слоем пыли. — Ее палочка вернулась ко мне. Черное дерево, сердце дракона. Она ждала нового хозяина. Быть может, вас? Северус открыл коробку. Внутри, на бархатной подушке, лежала палочка. Черная, гладкая, с тонкой резьбой — змеиная чешуя, которую он видел во сне сотни раз. Она мерцала в полумраке, как живая. — Возьмите, — сказал Олливандер. Северус взял палочку. И мир перевернулся. Из кончика вырвалась тьма. Но не та, которой пугают детей. Танцующая, мерцающая, усыпанная звездами — такими же яркими, как над Спиннерс-Энд в ту ночь, когда они лежали на крыше сарая. Тьма обвила стеллажи, потолок, пол, коснулась лица Лили — мягко, как ласка матери, — и вернулась к хозяину. — Любопытно, — прошептал Олливандер. — Очень любопытно. Черное дерево, сердце дракона, одиннадцать дюймов. Гибкая. Эта палочка создана для великой магии. И для великой тьмы, если хозяин выберет этот путь. — Он взял палочку из рук Северуса, повертел, поднес к свету. — Она помнит вашу мать. Она ждала вас. И вы будете творить чудеса, мистер Снейп. Такие, каких мир еще не видел. Сколько? — спросил Северус. — Семь галлеонов. Северус отдал деньги. Лили смотрела, как он держит палочку — бережно, как держат долгожданного котенка. — Ты счастлив? — спросила она, когда они вышли на улицу. — Я не знаю, что такое счастье, — ответил он. — Но, наверное, это близко. Он спрятал палочку во внутренний карман мантии — новой мантии, которую они купили в лавке «У горгульи». Не подержанной, а новой. Впервые в жизни. — Стоит каждый сикль, — сказал продавец, когда Северус примерял ее перед зеркалом. Лили стояла рядом и смотрела. В черной мантии, с черными волосами и черными глазами, Северус выглядел... другим. Не тем мальчиком из сарая, который вытирал кровь с разбитых губ. Волшебником. Настоящим. — Ты изменился, — сказала она. — Я стал собой, — ответил он. Они купили книги — подержанные, но в хорошем состоянии. Котел — оловянный, стандартный, как требовалось в списке. Набор для зелий — стеклянные флаконы, весы, ступка с пестиком. — Ты будешь лучшим зельеваром в школе, — сказала Лили. — Лучшим после тебя, — ответил Северус. Она покраснела. Они сидели на скамейке в конце Косого переулка, ели пирожки с мясом — те же самые, что и два года назад. Тогда Лили держала в руках новую палочку, а Северус смотрел на нее с завистью и любовью. А теперь у него была своя. — Ты знаешь, — сказала Лили, жуя пирожок. — я боялась, что ты никогда не получишь письмо. Что останешься в Кокворте. А я уеду одна. — Я тоже боялся, — сказал Северус. — Каждую ночь. Просыпался и думал: а вдруг завтра придет? А вдруг нет? И засыпал снова, потому что бояться устаешь быстрее, чем надеяться. — А теперь? — Теперь я могу спать спокойно. Он замолчал. Достал из кармана палочку — черную, гладкую, с резьбой в виде змеи. Провел пальцем по древку. — Мать говорила, — сказал он тихо, — что палочка — это продолжение волшебника. Что она чувствует то же, что и хозяин. Что она помнит. — О чем она помнит? — Обо всем. О матери. Обо мне. О том, как мы сидели в подвале, и она учила меня варить усыпляющее зелье. Я был совсем маленьким. Четыре года. Сидел на табуретке и мешал ложкой, а она держала мою руку. Лили накрыла его ладонь своей. — Она гордилась бы тобой. — Ты думаешь? — Я знаю. Северус убрал палочку. Посмотрел на небо — синее, чистое, без единого облака. — Первое сентября, — сказал он. — Мы едем. — Вместе, — сказала Лили. — Всегда. Они не скрещивали мизинцы. Не клялись. Не обещали. Просто сидели на скамейке, смотрели на Косой переулок и молчали. Им было одиннадцать лет. Впереди был Хогвартс. Но пока они просто сидели, и этого было достаточно.