Teacher’s Pet

Дождь начался, когда они были в сорока минутах от города. Третье место преступления оказалось пустышкой — ложный след, подброшенный убийцей, чтобы сбить их с пути. Малек понял это сразу, едва переступив порог заброшенной часовни. Никакого тела. Никакого символа. Только пустая комната, пахнущая сыростью и старым воском. Он развернулся и вышел, даже не дав Одри войти. — Пусто, — бросил он через плечо. — Он играет с нами. Едем обратно. И вот теперь они сидели в машине на узкой просёлочной дороге, а дождь превращал лобовое стекло в размытую акварель. Дворники работали на полную, но видимость всё равно была почти нулевой. Малек сбросил скорость и наконец свернул на грунтовую обочину, остановив автомобиль. — Переждём, — сказал он, глуша двигатель. — Ехать дальше опасно. В салоне сразу стало тихо. Только шум дождя по крыше и их дыхание. Малек отстегнул ремень безопасности и повернулся к ней. Свет фар, отражаясь от стены дождя, падал на его лицо, выхватывая из тени острые скулы и тёмные глаза. — Вы разочарованы, — произнёс он. — Я вижу. — Немного, — призналась Одри. — Я готовилась. А там ничего. — В расследованиях так бывает. Ложные следы, пустые выезды, часы ожидания. Вы должны привыкнуть. — Я привыкну. — Знаю. Вы способная ученица. Она фыркнула: — Вы говорите это таким тоном... — Каким? — Как будто «способная ученица» — это какой-то эвфемизм. Малек усмехнулся. Его рука легла на подголовник её сиденья. Пальцы почти касались её затылка. — Возможно, так и есть, — сказал он. — Слова — это всего лишь контейнеры. Мы наполняем их смыслом сами. И сейчас, когда я говорю «способная ученица», я имею в виду нечто совершенно конкретное. — Что именно? — То, как вы реагируете на мои прикосновения. То, как вы сдаётесь. То, как вы смотрите на меня прямо сейчас. Она действительно смотрела. И дыхание её снова сбилось. — Мы посреди дороги, — напомнила она. — Мы посреди дороги, — согласился он. — В дождь. В двадцати километрах от города. Мимо не проедет ни одна машина. И до дома ещё сорок минут. Это очень, очень долго. Его пальцы наконец коснулись её затылка, запутались в волосах, слегка сжали. — Я мог бы подождать, — продолжил он, понижая голос. — Но я не хочу. Я хочу вас сейчас. Он перетащил её на заднее сиденье одним движением — сильным, собственническим. Она даже пискнуть не успела, как оказалась лежащей на мягкой коже, а он нависал над ней, упираясь коленом в сиденье между её разведённых бёдер. — Здесь теснее, чем на столе, — заметил он, расстёгивая её пальто. — Но это даже интереснее. Ограниченное пространство заставляет искать нестандартные решения. — Вы даже сейчас читаете лекцию? — она нервно рассмеялась. — А вы хотите, чтобы я замолчал? Она заколебалась на секунду. А потом честно ответила: — Нет. — Хорошая девочка. Пальто полетело на переднее сиденье. Его руки скользнули под её свитер, и она втянула живот, потому что его пальцы были холодными с улицы. — Холодно? — спросил он. — Немного. — Сейчас согреетесь. Он стянул с неё свитер и отбросил в сторону. Затем — её джинсы, не без труда, потому что в ограниченном пространстве заднего сиденья это требовало акробатики. Он тихо выругался, когда её колено упёрлось ему в бок, и она засмеялась — впервые так открыто и искренне. — Вы смеётесь, — произнёс он, замирая. — Во время... процесса. Это неожиданно. — Вы сами говорили: я вас удивляю. — Да. И продолжаете это делать. Он наклонился и поцеловал её — глубоко, с оттенком того собственнического голода, который она уже научилась узнавать. Его язык проник между её губ, пока его руки освобождали её от белья. Она отвечала так же жадно, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе. Дождь барабанил по крыше. Стёкла начали запотевать. — Посмотрите, — сказал он, отрываясь от её губ и кивая на окно. — Мы создаём свой собственный микроклимат. Физика. Ничего личного. — Всё, что вы говорите, звучит как грязное заигрывание, — выдохнула она. — Даже слово «микроклимат». — Это потому что всё, что я говорю вам, им и является. Его пальцы скользнули между её ног. Она была уже влажной — реакция, которую её тело выдавало на него мгновенно, без подготовки. Он одобрительно хмыкнул: — Отлично. Вы начинаете реагировать на меня на уровне условного рефлекса. Это высшая форма обучения. — Малек... — Что? — Заткнитесь и трахните меня наконец. Он замер. Посмотрел на неё с выражением, в котором смешались удивление и чистейшее, неразбавленное восхищение. — Вы только что приказали мне, — сказал он. — На моём же семинаре. Это дерзость или глупость? — Это честность. Вы сами требовали. — Да, — он усмехнулся, расстёгивая брюки. — И я вознаграждаю честность. Но за дерзость... за дерзость тоже полагается награда. Парадокс, не правда ли? Он притянул её бёдра к себе резким, почти грубым движением. Она вскрикнула, когда спина скользнула по коже сиденья. Одна её нога упёрлась в спинку переднего кресла, вторую он закинул себе на плечо. Поза была тесной, неудобной, почти акробатической — и именно это делало её такой острой. — Смотрите на меня, — скомандовал он, приставляя головку к её входу. — Я хочу видеть ваше лицо, когда я вхожу. Каждый раз. Он толкнулся внутрь одним сильным, глубоким движением. Она застонала — громко, не сдерживаясь, потому что здесь, посреди пустой дороги, некому было услышать, кроме дождя. — Вот так, — выдохнул он, начиная двигаться. — Громко. Свободно. Никаких соседей. Только я, вы и этот ливень. Он двигался в ней резко, с той грубой интенсивностью, которая стирала границы между удовольствием и болью. Каждый толчок был глубоким, выверенным, достигающим той точки внутри неё, от которой перед глазами вспыхивали искры. Дождь снаружи задавал ритм — быстрый, неумолимый, — и он подстраивался под него. — Вы чувствуете? — его голос был хриплым от напряжения. — Дождь. Он задаёт темп. А вы... вы ему следуете. Ваше тело реагирует на внешние стимулы. Звук капель. Тепло кожи. Мои пальцы здесь... Его большой палец нашёл её клитор и нажал. Она вскрикнула, бёдра дёрнулись ему навстречу. — Вот эта точка, — продолжил он, не прекращая толчков, — отвечает за восемь тысяч нервных окончаний. Самая высокая концентрация в женском теле. Я мог бы рассказывать о ней целую лекцию. Но сейчас... сейчас я лучше покажу. Он ускорил темп. Его палец чертил круги по самой чувствительной точке, пока член двигался внутри неё. Двойная стимуляция, выверенная до миллиметра. Стёкла запотели полностью. Салон наполнился влажным теплом, запахом их тел, дождя и кожи. Звуки — влажные, откровенные — смешивались с шумом ливня в какую-то первобытную симфонию. — Я близка... — выдохнула она. — Малек, я... — Нет, — отрезал он. — Ещё нет. И замедлился. — Вы издеваетесь! — её голос сорвался на стон. — Да, — спокойно ответил он. — Издеваюсь. Потому что ваш оргазм, когда он наконец случится, будет стоить всех ожиданий. И потому что я так хочу. Он снова начал двигаться — медленно, мучительно медленно. Она чувствовала каждый дюйм внутри себя, каждую вену, каждое движение. Его глаза не отпускали её лица. Он пил её эмоции, как дорогое вино. — Вы сейчас думаете: «Почему он не даёт мне кончить?» — проговорил он, чуть задыхаясь. — А я отвечу: потому что контроль — это высшая форма близости. Я контролирую ваше удовольствие. Вы доверяете его мне. Это интимнее, чем сам секс. Вы понимаете? — Да... — всхлипнула она. — Да, понимаю... — Хорошая девочка. Он наконец-то ускорился. Его бёдра двигались резко, сильно, вбивая её в сиденье. Одна его рука держала её бедро, вторая — всё ещё работала над клитором, идеально синхронно с толчками. — Теперь, — выдохнул он. — Теперь можешь. И она разлетелась. Оргазм был ослепительным. Она закричала — громко, хрипло, срывая голос. Её тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг него, вызывая ответный стон. Он продолжал двигаться, продлевая её удовольствие, пока сам не рухнул следом — с низким, гортанным рычанием, которое она запомнила навсегда. Дождь за окном начал стихать. Стёкла всё ещё были запотевшими, превращая мир снаружи в размытое серое пятно. Они лежали на заднем сиденье, переплетённые, мокрые от пота, пытающиеся восстановить дыхание. — Это было... — начала Одри и осеклась, подбирая слово. — Эффективно? — подсказал он, и в его голосе звучала лёгкая усмешка. — Я хотела сказать «невероятно», но да, «эффективно» тоже подходит. Малек приподнялся на локте и посмотрел на неё сверху вниз. С его губ исчезла усмешка, уступив место чему-то более серьёзному. — Вы сегодня дважды приказали мне. В моём доме и в этой машине. Это новая грань вашего характера, которую я раньше не видел. И она мне нравится. — Я просто устала бояться, — ответила она. — Вас. Себя. Всего. — И как ощущения? — Свобода. Он кивнул — медленно, задумчиво. — Свобода, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Именно это я и хотел вам дать. Он сел, поправил одежду. Протёр ладонью запотевшее стекло, вглядываясь в дорогу. — Дождь кончается. Можно ехать. Одри тоже села, пытаясь привести себя в порядок. Волосы спутались, на шее расцветал синяк — она заметила его в отражении окна. Завтра придётся надеть шарф. — Малек, — позвала она, когда он уже перебирался на водительское сиденье. — Да? — Это всё ещё часть обучения? Он обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Что-то, что он редко позволял себе показывать. — Обучение, — произнёс он, — это только предлог. Я думаю, вы уже давно это поняли. Она поняла. Поняла ещё в тот вечер у камина, когда он почти коснулся её губ и отступил. Но услышать это от него — вслух, без увиливаний — было драгоценно. — Поехали домой, — сказала она. — Пока дождь снова не начался. Двигатель заурчал. Машина выехала с обочины и покатила по мокрой дороге к городу. Одри смотрела, как капли на стекле собираются в дорожки и разбегаются в стороны, и чувствовала странное, незнакомое спокойствие. Она не знала, чем закончится расследование. Не знала, кем окажется убийца. Не знала, что будет с ними дальше. Но впервые за долгое время ей было всё равно. Потому что прямо сейчас, в этой машине с запотевшими стёклами, она чувствовала себя на своём месте.