Опасные записки

***

Среда. Гран-Пале встретил их оглушительным ревом Парижа. Величественный стеклянный купол дворца, казалось, вибрировал от напряжения, пропуская внутрь бледные лучи утреннего солнца, которые дробились в тысячах фотовспышек. Неделя моды достигла своего пика, и сегодняшний день традиционно был тем самым рубежом, где определялись триумфаторы и неудачники сезона. Водитель плавно остановил черный Мерседес чуть поодаль от главного входа, в точности выполнив утреннее распоряжение. Но репортеры, словно обладая коллективным шестым чувством, мгновенно вычислили машину. Стоило дверце открыться, как воздух разорвался от криков: «Миранда! Миранда! Миранда Пристли!». Энди вышла первой, мгновенно принимая на себя волну шума и суеты. Она крепко прижала к себе кожаную сумку с расписанием, документами и записями, чувствуя, как светлый твид её юбки и черный шелк блузы придают ей странную уверенность. Следом за ней, выждав идеальную, рассчитанную до секунды паузу, из салона появилась Миранда. Энди казалось, что она уже видела все возможные обличья Миранды Пристли: от глухой стены равнодушия до обжигающего гнева, от деловой безжалостности до той пугающей, хрупкой откровенности, свидетелем которой она становилась только наедине за закрытыми дверями. Но сегодня перед миром предстала абсолютная, непререкаемая власть. Холодная, хищная, в сером питоне и тяжелой платине. Миранда даже не взглянула на кричащую толпу фотографов. Она чуть приподняла подбородок, и толпа, словно повинуясь негласному приказу, расступилась, образуя коридор. Миранда Пристли не прокладывала себе путь — она позволяла пространству организоваться вокруг неё. Они вошли в огромное, залитое светом фойе. Здесь царил хаос высшего порядка: смешивались шлейфы тяжелых нишевых парфюмов, звон браслетов, стук каблуков по каменному полу и непрерывный гул голосов, говорящих на французском, английском и итальянском. Миранду мгновенно окружили. Энди, профессионально отступив на полшага назад, заняла свою привычную позицию «в тени» и внимательно сканировала периметр. Наблюдать за Мирандой в толпе было сродни наблюдению за стихией. Она никогда не повышала голос, чтобы перекричать шум фойе. Напротив, она говорила так тихо, что собеседникам — будь то владельцы модных домов, влиятельные критики или знаменитости — приходилось почтительно склоняться к ней, ловя каждое слово. Её лицо оставалось непроницаемым, маска сидела безупречно, но Энди, зная правду прошедшей ночи, теперь видела гораздо больше. Она замечала легкое напряжение в линии плеч, когда к Миранде подходил кто-то из совета директоров Элиас-Кларк, или то, как её руки с массивными платиновыми браслетами чуть крепче сжимали клатч. Внезапно толпа вокруг Миранды пришла в особое движение. Пространство раздвинулось шире, фотографы защелкали камерами с удвоенной яростью — к главному редактору «Подиума» направлялся сам Карл Лагерфельд. Закованный в свою бессменную черно-белую броню, с высоким накрахмаленным воротником и в темных очках, он выглядел как оживший монумент самому себе. Карл протянул обе руки в черных митенках, и Миранда, позволив себе едва заметную, но искреннюю улыбку, ответила на приветствие. Они обменялись традиционными светскими поцелуями в щеки, даже не коснувшись друг друга, и заговорили. Это был разговор двух титанов, двух людей, которые не просто работали в индустрии — они и были этой индустрией. Пока объективы камер были направлены на Миранду и Карла, Энди позволила себе немного расслабить плечи. Она стояла у высокой мраморной колонны, в идеальной позиции: достаточно далеко, чтобы не мешать кадрам, но достаточно близко, чтобы по первому неуловимому жесту Миранды подать ей нужную вещь. Именно в этот момент Энди краем глаза уловила движение справа. Кто-то целенаправленно шел прямо к ней, пересекая поток гостей. Ну конечно, Жаклин Фолле. Кто ещё это мог быть. Главный редактор французского «Подиума» выглядела так, словно только что сошла с экрана нуарного кино. На ней был асимметричный костюм угольно-черного цвета, подчеркивающий её болезненную худобу, а красная помада на губах казалась почти неуместной на фоне загорелого лица. Жаклин скользила вперед с подчеркнутой, холодной грацией, упрямо делая вид, что всё ещё контролирует ситуацию. Из-за этого её напускная гордость казалась почти жалкой. Энди мгновенно подобралась. Вчерашний саботаж с коллекцией — наверняка дело рук этой женщины. Именно из-за неё Энди в кровь изрезала руки, затягивая неподатливые узлы на платьях. И именно её Ирв планировал посадить в кресло Миранды. — Бонжур, Андреа, — голос Жаклин прозвучал мягко, с идеальным парижским прононсом, но от этой мягкости веяло могильным холодом. Надо же, не забыла имя обычной ассистентки. Энди уже стала уставать от её постоянного внимания. Было гораздо проще, когда Жаклин вообще её не замечала. Француженка остановилась совсем близко, нарушая все мыслимые и немыслимые личные границы, и окинула Энди долгим, оценивающим взглядом. Однако Энди видела её насквозь. Вся эта наигранная дерзость, агрессивная дистанция — всё это было лишь жалкой попыткой скрыть подступающую панику. Жаклин блефовала. И понимание того, что соперница на самом деле напугана, вдруг придало Энди столько сил, что она даже не шелохнулась, встречая этот взгляд с абсолютным спокойствием. — Доброе утро, мадам Фолле, — ровно ответила Энди, следя за тем, чтобы её голос не дрогнул. Жаклин изящно склонила голову набок, изображая глубокое, искреннее сочувствие. — Вы выглядите уставшей, моя дорогая. Эти тени под глазами... Никакой консилер не скроет того факта, что Миранда почти не дает вам отдохнуть. Энди промолчала. Она не собиралась оправдываться или подыгрывать фантазиям Жаклин. Француженка, не дождавшись реакции, продолжила, понизив голос до доверительного, почти интимного шепота: — Не стоит так выслуживаться, Андреа. Я наблюдала за вами вчера. И я представляю, что происходило за закрытыми дверями перед показом. Вы буквально лезли из кожи, чтобы спасти ситуацию. Спасти этот... истеричный кутюр. И вы, наверное, думаете, что теперь стали особенной? Что она оценила вашу жертву? Жаклин сделала паузу, позволив яду в своих словах настояться. В её глазах плескалось чистое, неразбавленное унижение от вчерашнего провала. Она хотела задеть Миранду, но, не имея возможности подобраться к ней напрямую, решила ударить по самому хрупкому — по её ассистентке. — Послушайте меня, деточка, — тон Жаклин стал снисходительным, словно она делилась горькой жизненной мудростью. — Для Миранды Пристли нет незаменимых людей. Нет друзей. Есть только полезные инструменты. Пока вы режете свои руки в кровь, чтобы скрыть её провалы, вы ей нужны. Но как только инструмент затупится, как только вы оступитесь или станете неудобной... Она просто выбросит вас, — она равнодушно махнула рукой. — Так же легко, как выбросила многих до вас. И она даже не вспомнит вашего имени на следующий день. Каждое слово Жаклин было тщательно выверено и рассчитано на то, чтобы посеять сомнение внутри Энди, нащупать её самые уязвимые места, вывести на откровенность. Однако вместо того, чтобы поддаться манипуляции, Энди почувствовала лишь нарастающее раздражение. Ещё полгода назад она сама думала именно так. Она искренне верила, что Миранда — это бездушная машина по перемалыванию судеб. Но теперь всё изменилось. Энди помнила то, о чем Жаклин даже не догадывалась. Она помнила об их совместных выходных, наполненных разговорами и расследованиями, когда они вдвоем сидели прямо на полу в особняке Миранды, забыв о субординации и обедая едой из картонных коробочек. Помнила редкий, искренний смех Миранды над нелепым романтичным десертом из итальянского ресторана. Помнила тепло кашемирового пледа, которым та заботливо укрыла её плечи в один из долгих вечеров. И, конечно, тишину вчерашнего вечера: прохладные пальцы на своем запястье, этот немыслимый, обнажающий душу взгляд и утреннее тепло. Жаклин ошибалась. Миранда Пристли могла быть безжалостным чудовищем для всего остального мира, но Энди она позволила увидеть ту сторону себя, о существовании которой мало кто мог даже предположить. И даже если Найджел был прав, и Миранда в конце концов выберет «Подиум», если нужно будет спасти что-то одно, Энди принимала это. Она сделала глубокий, медленный вдох. Раздражение ушло, уступив место ледяному спокойствию. Жаклин не обладала тайным знанием. Жаклин просто стремительно проигрывала и потому хваталась за любые соломинки, которые могла найти. Не было смысла тратить на неё свои нервы. — Мадам Фолле, — голос Энди зазвучал на удивление твердо, прорезая шум фойе. Она не повысила тон, но в её интонации появилось что-то, заставившее стоявшего неподалеку PR-директора Chanel обернуться. — Я ценю ваше... беспокойство о моем здоровье и моей карьере. Но смею вас заверить, что я нахожусь ровно там, где и хочу быть. Жаклин чуть прищурилась, её благожелательная улыбка дрогнула, превращаясь в жесткую гримасу. — И что касается моей работы на Миранду Пристли, — продолжила Энди, глядя француженке прямо в глаза. — Я не обсуждаю своего главного редактора ни с кем. И уж тем более я не буду обсуждать её с главой другого, пусть и… родственного издания. Если я и являюсь инструментом, то я горжусь тем, в чьих руках я нахожусь. Слова повисли в воздухе. Несколько человек вокруг них замолчали, прислушиваясь к неожиданной перепалке. Никто не ожидал от простой ассистентки такой ледяной, стальной отповеди, направленной в адрес одной из самых влиятельных женщин европейского глянца. Энди заметила, как на скулах Жаклин проступили красные пятна гнева. Её показная  вежливость стремительно рассыпалась. Француженка открыла было рот, чтобы ответить нечто уничтожающее, но Энди не дала ей шанса. — Прошу меня простить, мадам Фолле. Скоро начнется показ, а мне ещё нужно выполнить пару поручений. Хорошего вам дня. Энди вежливо, но совершенно непреклонно кивнула и сделала шаг в сторону, физически обрывая разговор. Жаклин Фолле осталась стоять у колонны, поджав губы. В её глазах читалась откровенная ненависть, но сделать она уже ничего не могла — бегать за чужими ассистентками было ниже её статуса. Фух. Энди отвернулась, чувствуя, как колотится сердце. Она только что прошла ещё одно испытание. Она не просто защитила босса — она публично присягнула ей на верность, показав зубы врагу. Кажется, она сошла с ума. Спустя десять минут тяжелые створки дверей в главный зал Гран-Пале наконец распахнулись. Толпа, до этого хаотично бурлящая в фойе, начала организованно, но с затаенным нетерпением втягиваться внутрь гигантского холла. Внутри пространство преобразилось до неузнаваемости. На этот раз Карл Лагерфельд не стал выстраивать ни супермаркет, ни айсберг, ни космическую станцию. Подиум был превращен в классическую аллею французского парка, густо посыпанную мелким белым гравием, по краям которой стояли строгие черные скамейки из кованого металла. Этот нарочито лаконичный фон должен был стать идеальной рамой для самой коллекции. Миранда Пристли заняла свое законное место в самом центре первого ряда. Рядом с ней уже расположились Анна Винтур и Грейс Коддингтон, образуя непроницаемое, пугающее своей властью трио самых влиятельных женщин индустрии. Жаклин Фолле тоже находилась в первом ряду, но её посадили значительно левее. В мире, где каждый сантиметр пространства измерялся статусом, это расстояние между креслами Миранды и Жаклин было громким дипломатическим заявлением со стороны дома Chanel. Энди больше не стояла в тени у кулис. В этот раз её место было во втором ряду, ровно за правым плечом Миранды. Формально это была позиция для ассистента — быть под рукой, оставаясь невидимой, — но на деле такая близость к центру силы была невероятной привилегией. Энди села, аккуратно расправив юбку своего светлого твидового костюма с контрастной черной окантовкой, и положила на колени раскрытый блокнот. Она была готова. Отсюда у неё был идеальный обзор всего зала, но её взгляд раз за разом фокусировался лишь на одной точке — на изящной линии шеи Миранды и на том, как серебряные волосы контрастировали с хищной фактурой её жакета. Свет в зале начал медленно, театрально гаснуть, погружая зрителей в полумрак. Разговоры стихли, превратившись в нетерпеливый шепот, и Энди вдруг отчетливо уловила аромат Миранды. Это не был стойкий шлейф, который обычно заполняет собой комнату. Нет, аромат сидел близко к коже. Он был сложным, холодным, с тонкими, едва уловимыми нотами белого чая, горького апельсина и чего-то глубокого, смолистого, пробирающегося прямо под ребра. Этот запах смешивался с ароматом дорогой кожи питона, создавая ауру абсолютной, неприступной силы. И всё же для Энди сейчас в этом запахе было что-то болезненно интимное. Память о прикосновении к её ладони в гостиничном номере всё ещё вызывала в ней лёгкую дрожь. От этих мыслей её отвлекла короткая вибрация в сумочке. На телефоне Энди светилось сообщение от Найджела — он предупреждал, что из-за внезапной встречи немного задержится к вечернему коктейлю в «Ритце». Она мысленно подобралась. Нужно было немедленно сообщить Миранде. Та терпеть не могла сюрпризов и предпочитала узнавать о любых сдвигах в расписании за секунду до того, как они произойдут. Музыка в зале взорвалась мощным, пульсирующим электронным ритмом, переплетенным со сложной партитурой классических скрипок. Из-за кулис вышла первая модель. Энди подалась вперед. Ей пришлось приблизиться почти вплотную, чтобы её голос не потонул в реве музыки, но при этом не нарушил священную тишину показа для окружающих. Она склонилась к самому уху Миранды, так близко, что прядь её волос едва не коснулась чужой щеки. — Найджел немного опоздает в «Ритц», — выдохнула Энди, стараясь говорить ровно. В ту же секунду, как её теплое дыхание коснулось шеи Миранды, та вздрогнула. Это не было осознанной реакцией или попыткой отстраниться. Это было крошечное, но совершенно неконтролируемое движение, на мгновение нарушившее её идеальную осанку. Её плечи мгновенно напряглись, а пальцы, спокойно лежавшие на коленях, сжались, сминая идеальную ткань юбки. Энди замерла возле уха Миранды, не смея пошевелиться. Но Миранда не отодвинулась. Вместо этого она очень медленно, буквально на пару сантиметров, повернула голову в сторону Энди. Их лица оказались так близко, что Энди могла разглядеть тончайшую сеточку морщинок в уголке её глаза. — Почему? — почти беззвучно произнесла Миранда. Её губы едва шевельнулись, а голос потонул в тяжелом ритме басов, но Энди смотрела на неё так пристально, что смогла прочитать вопрос по губам. Она судорожно сглотнула. Каждое правило субординации и здравый смысл кричали о том, что нужно было немедленно отстраниться, вернуть безопасную дистанцию и обсудить всё после. Но вместо этого она, игнорируя собственный инстинкт самосохранения, подалась ещё больше вперёд. Теперь её лицо оказалось так близко, что она могла бы коснуться обнаженной кожи Миранды одним неосторожным движением. Энди замерла, боясь даже сглотнуть. Она отчетливо чувствовала тепло, исходящее от её тела, и контрастный, холодный аромат парфюма. Ей стоило колоссальных усилий не поддаться этому безумному порыву — просто выдохнуть, наклониться вперёд ещё на какой-то жалкий сантиметр и прижаться губами к плавному изгибу шеи. Желание было настолько острым, что у Энди свело челюсть. Вцепившись пальцами в жесткий край своего блокнота так сильно, что заломило суставы, она из последних сил удерживала себя на самом краю. Нужно было как можно быстрее восстановить безопасную дистанцию, пока она не наделала глупостей. — Он задержится на встрече с представителем Schiaparelli, — судорожно выпалила Энди прямо ей в ухо и тут же отклонилась назад. Её губы едва не задели холодный металл чужой серьги. Миранда лишь едва заметно кивнула, подтверждая, что информация получена, и медленно отвернулась обратно к подиуму. Её спина стала еще прямее, превратившись в натянутую струну. Энди наконец-то снова смогла дышать. Chanel в этом сезоне был не просто одой классике. Фирменный твид предстал в своей самой строгой, безупречной форме. Жакеты с идеальной архитектурой плеча сидели как влитые, юбки-карандаши задавали жесткий, графичный силуэт, а классический жемчуг обвивал шеи моделей в несколько тяжелых, плотных слоев, превращаясь в символ истинной аристократической роскоши. Это была коллекция, говорящая о королевской стати, о превосходстве и идеальном вкусе. Глядя на подиум, Энди окончательно поняла, почему Миранда сегодня утром выбрала этот глубокий, угольно-серый питон и холодную платину браслетов. Почему даже её собственный наряд — светлый твид, чья строгая окантовка служила идеальной рамой для её новой уверенности, — был так уместен. Они не просто смотрели показ. Они были живым воплощением этой непререкаемой элегантности перед сложным разговором про будущее «Подиума». Остаток показа Энди работала в состоянии абсолютного, гипнотического транса. Напряжение между ней и Мирандой никуда не исчезло, заставляя Энди взвешивать каждый свой вдох и движение. Но это состояние удивительным образом обострило все её чувства. Она сидела прямо за спиной Миранды и читала каждый её жест, как открытую книгу. Вот Миранда чуть прищурилась, когда появилась модель в объемном пальто, — микроскопический знак сомнения, и ручка Энди стремительно вывела: «Выход 4 — под вопросом». Спустя минуту, когда подиум пересекла девушка в строгом брючном костюме, подбородок Миранды опустился в коротком, скупом кивке. Безоговорочное одобрение. На бумаге тут же появилось: «Выход 7 — утверждено». Затем Миранда слегка повернула голову и отклонилась назад, желая прокомментировать платье на модели, и Энди мгновенно подалась вперед, снова оказываясь в опасной близости, в облаке её холодного парфюма. — Линия талии слишком тяжелая, — почти беззвучно произнесла Миранда, заставляя Энди придвинуться максимально близко, чтобы разобрать слова сквозь грохот электронных басов. Стараясь расслышать тихую речь в этом шуме, Энди невольно сфокусировалась на её губах. На некоторых звуках кончик языка Миранды на какую-то долю секунды зажимался между белоснежными зубами, и это короткое, едва уловимое движение вблизи выглядело настолько горячо, что у Энди моментально пересохло в горле. Это гипнотизировало, выбивая из рабочих мыслей и заставляя пульс биться тяжелее. Пытаясь справиться с этим наваждением, Энди двигалась с предельной осторожностью. Она жестко контролировала каждый миллиметр, удерживая тело в напряжении, лишь бы случайно не коснуться Миранды. Но в этот момент из скрытых колонок обрушился новый, оглушающий бит. Ударная волна буквально прошила пол под ногами, и от неожиданности Энди невольно вздрогнула. Баланс был потерян всего на какую-то долю секунды, но этого хватило. Её щека вскользь мазнула по серебристым прядям на затылке Миранды. Контакт был невесомым и случайным, но в ту же секунду Энди отчетливо почувствовала, как Миранда тоже вздрогнула. Спина главного редактора мгновенно напряглась под дорогой тканью. Энди заледенела. Рука с занесенной ручкой повисла над блокнотом. Она перестала дышать, чувствуя, как горит кожа на щеке от этого короткого, мягкого прикосновения. Оставалось только в ужасе ожидать, что сейчас Миранда обернется и просто уничтожит её одним ледяным взглядом. Но та не произнесла ни слова и не отвела взгляда от моделей. Она лишь медленно, почти незаметно выдохнула, заставляя себя расслабить плечи, и продолжила следить за показом с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Энди медленно выдохнула. Она была уверена, что на этом всё — теперь Миранда точно больше к ней не повернется, до самого финала шоу ограничившись лишь сухими, раздраженными кивками. Но спустя несколько минут ситуация повторилась. При виде роскошного черного платья с вплетенными серебряными нитями Миранда снова чуть повела профилем. Энди тут же нырнула вперед, замирая в миллиметрах от её щеки и ловя тихий, уверенный голос: — Обязательно в эдиториал. На этот раз получилось без неловкостей. «Молодец, Энди», — мысленно похвалила она себя. Выпрямляясь и быстро записывая слова в блокнот, она замерла, пораженная внезапной догадкой. А что, если Миранда делала это всё намеренно? Она ведь могла просто сделать жест рукой. Могла промолчать и продиктовать всё в машине. Ей вовсе не обязательно было озвучивать эти правки прямо сейчас, в грохочущем зале, заставляя Энди раз за разом вторгаться в её личное пространство. И этот едва заметный наклон головы назад, каждый раз сокращающий дистанцию между ними до почти интимной… Неужели Миранда сознательно провоцировала её, проверяя на прочность? Потому что этот бесконечный показ всё шёл и шёл, и Энди постоянно приходилось наклоняться так близко, что их с Мирандой дыхание буквально смешивалось. Иногда она  снова случайно касалась волос женщины и сама вздрагивала от волны жара, который вызывало это касание. Миранда словно играла с границами дозволенного, наслаждаясь тем, как у Энди перехватывает дыхание от каждого вынужденного сближения и тихого шёпота. От этой догадки под кожей разлилось предательское тепло, обжигая шею и щеки, но Энди тут же резко, почти со злостью одернула себя. Какой бред. Это была абсолютно нелепая, самонадеянная иллюзия, порожденная усталостью, адреналином и тем сумасшедшим напряжением, что не отпускало её последние дни. Миранда Пристли думала сейчас о коллекции Лагерфельда, об интригах Жаклин и о скором разговоре с Синдикатом. Воображать, будто она станет тратить время на какие-то изощренные игры со своей ассистенткой прямо посреди показа Chanel — просто абсурд. Энди нервно заправила выбившуюся прядь за ухо, опустила глаза в блокнот и запретила себе фантазировать. Прохладный воздух зала понемногу возвращал её в реальность. Буквально через минуту на подиуме появилась модель в строгом, наглухо застегнутом жакете. Миранда снова едва заметно повела плечом, подзывая её. На этот раз Энди, полная решимости сохранить рассудок, наклонилась лишь наполовину. Она напрягла спину, намеренно оставляя между ними барьер из холодного воздуха, чтобы больше не чувствовать ни запаха, ни тепла чужого тела. Миранда медленно повернула голову, словно оценивая внезапное расстояние между ними, и посмотрела Энди прямо в глаза. — Излишняя сдержанность всё портит, — ровным, тихим голосом произнесла она и отвернулась обратно к подиуму. Что? Она говорила о слишком безопасном дизайне жакета? Или о том, как отчаянно Энди пыталась держать дистанцию? У Энди не было ответа, но она почувствовала, как краска неумолимо приливает к щекам. Когда показ завершился традиционным выходом Карла Лагерфельда, зал взорвался оглушительными овациями. Свет вспыхнул с новой силой. Миранда грациозно поднялась со своего места, и Энди, мгновенно вынырнув из оцепенения, шагнула вправо, освобождая пространство, но оставаясь ровно в полушаге от неё. Аудитория начала медленно смешиваться, наполняя зал гулом светских бесед. Миранда задержалась у первого ряда, обмениваясь дежурными любезностями с редакторами, но её взгляд оставался цепким и холодным. Именно в этот момент из-за кулис, минуя плотную стену телохранителей и пиарщиков, в зал вернулся сам Карл Лагерфельд. Он двигался сквозь толпу с грацией божества, спустившегося к простым смертным. И направлялся он прямо к Миранде. — Миранда, ma chérie, — произнес Карл, беря её за руки. — Блестяще, Карл. Как и всегда, — её голос звучал глубоко и искренне. — Вы довели классику до абсолютного совершенства. — Оставим классику критикам, — отмахнулся Лагерфельд со своим фирменным немецким акцентом, который ни с чем нельзя было спутать. Он чуть понизил голос, но не настолько, чтобы Энди его не слышала. — Я посмотрел портфолио того мальчика. Энзо. Энди напряженно прислушалась. — И что вы скажете? — мягко спросила Миранда. — У него есть то, чего сейчас почти ни у кого не осталось. Уважение к ткани, — веско произнес дизайнер. — Его эскизы шелка... В них есть архитектура. Скажите ему, чтобы пришел ко мне в ателье в пятницу. Я хочу посмотреть на него в деле. Миранда ответила ему идеальной, теплой улыбкой победительницы. — Непременно, Карл. Он будет в восторге. Это было не просто приглашение. В мире высокой моды это было публичное крещение. Карл Лагерфельд только что взял Энзо под свою личную протекцию. Теперь ни один человек в Синдикате, включая Дюваля, не посмел бы забраковать кандидатуру Энзо, не бросив при этом вызов самому Дому Chanel. Краем глаза Энди заметила движение. Жаклин Фолле, очевидно поняв, что Карл находится в зале, пробиралась к ним сквозь толпу. На её лице была приклеена сияющая, уверенная улыбка, а взгляд был сфокусирован исключительно на дизайнере. Она явно намеревалась вклиниться в разговор, перетянуть внимание на себя и, возможно, обменяться любезностями перед фотографами. Жаклин подошла почти вплотную и уже открыла рот: — Карл, это было просто… — Un moment, Жаклин, — бросил Карл, всё ещё глядя только на Миранду. — Позвольте мне закончить. Жаклин поперхнулась собственными словами и резко остановилась, словно наткнувшись на невидимую бетонную стену. Лицо француженки пошло красными пятнами. Она застыла с полуоткрытым ртом, выставленная на посмешище перед десятком людей, стоявших рядом. Миранда даже не удостоила её взглядом, её лицо выражало лишь безмятежное внимание к словам Карла. — В пятницу, в десять утра, Миранда, — закончил Лагерфельд. — Я прослежу, чтобы он был там с точностью до секунды, Карл. Благодарю вас. Лагерфельд удовлетворенно кивнул и наконец позволил себе оглядеться. Его скрытый за темными стеклами взгляд скользнул по побледневшей Жаклин, словно она была пустым местом, и остановился на Энди, стоявшей чуть позади Миранды. Дизайнер чуть склонил голову, изучая её. — А кто это? — с легким интересом спросил он. Миранда слегка повернулась, с гордостью взглянув на Энди. — Это Андреа. Моя новая ассистентка. Лагерфельд окинул взглядом Энди с ног до головы, задерживаясь на её наряде. — Твид с черной окантовкой. Умно. Очень правильно для сегодняшнего дня, — он одобрительно кивнул. — Она знает, как подать себя в обществе, Миранда. Берегите её. — Обязательно, Карл, — ответила Миранда, и в её тоне проскользнула едва уловимая теплота, от которой у Энди мурашки пробежали по спине. Дизайнер коротко кивнул им обеим и развернулся к выходу. Перед тем как уйти, он на секунду задерживал взгляд на Жаклин и вежливым, светским тоном произнес: — Жаклин, дорогая, наберите мой офис на следующей неделе. Мы согласуем время. После этого он направился к дверям, мгновенно уводя за собой толпу журналистов и свиту. Жаклин Фолле осталась стоять в одиночестве, судорожно сжимая свой клатч. Миранда повернулась к Энди. На долю секунды её взгляд упал на раскрытый блокнот в руках ассистентки. Миранда пробежала глазами по строчкам, где были безошибочно зафиксированы и её диктовки, и её невысказанные мысли. В глазах главного редактора мелькнуло удовлетворение. Эта женщина только что получила в свои руки всё: гениальную коллекцию для обложки, защиту для своего протеже и полное поражение главной соперницы. — В машину, Андреа, — спокойно скомандовала она, разворачиваясь к выходу. — У нас ровно полчаса, чтобы добраться до офиса Синдиката. Полагаю, Ирв Равитц уже приготовил для нас эшафот. Посмотрим, хватит ли у него смелости опустить топор теперь, когда Лагерфельд на нашей стороне. Они шли сквозь расступающуюся толпу по белому гравию. Энди шагала следом на своих высоких каблуках, её спина была прямой, а подбородок вздернут. Яд Жаклин Фолле не просто не сработал. Напротив, он стал той самой сывороткой, которая окончательно выработала у Энди иммунитет против чужих интриг. Страх исчез, оставив место лишь холодной, пьянящей уверенности. Они шли на войну, и Энди точно знала, на чьей она стороне. Но расслабляться было рано.

***

Путь от стеклянных сводов Гран-Пале до штаб-квартиры европейского Синдиката занял не больше двадцати минут, но для Энди эти минуты показались переходом между двумя совершенно разными мирами. Там, на показе, царила чистая, концентрированная творческая лихорадка. Здесь же, в лабиринте коридоров, выстланных толстыми коврами, глушащими любые шаги, бал правили холодные цифры, графики доходности и безжалостный расчет. Это была территория инвесторов. Территория Ирва Равитца. Водитель высадил их у неприметного бокового входа. Энди шла позади Миранды, прижимая к груди тяжелую сумку. Внутри лежали папки с ещё свежими, ещё пахнущими типографской краской сводками, которые она успела собрать и распечатать ранним утром — там были результаты вчерашнего показа, на котором Миранда представила необычную, бескомпромиссную коллекцию Энзо. В этих отчетах крылась первая реакция индустрии на изрезанный кутюр: взлетевшие до небес цифры предзаказов, восторженные отзывы ведущих критиков и статистика запросов от главных байеров и инвесторов со всего мира. Это был их безупречный, неопровержимый арсенал для предстоящей битвы. Массивные двери из темного дуба бесшумно распахнулись, впуская их в главное место боя — зал заседаний совета директоров. Атмосфера в переговорной была такой плотной, что казалось, воздух можно резать ножом для бумаги. Вокруг длинного стола, отполированного до зеркального блеска, восседали люди, в чьих руках находились бюджеты целых корпораций. Европейские акционеры в безукоризненных темно-серых костюмах, среди которых монументально возвышался Бернар Дюваль, глава Groupe Duval, американские и французские финансисты с тяжелыми швейцарскими часами на запястьях — все они напоминали стаю терпеливых, сытых стервятников, ожидающих исхода схватки. На противоположном конце стола, источая ауру агрессивной уверенности, сидел Ирв Равитц. По правую руку от него, сложив ладони перед собой с выверенной, предвкушающей полуулыбкой будущей хозяйки положения, расположилась Жаклин Фолле. Она старательно сохраняла гордый вид. Когда Миранда вошла в зал, разговоры не стихли мгновенно, как это бывало в редакции, но тональность гула неуловимо изменилась. Миранда не спеша прошла к своему месту. Облаченная в безупречный серый питон и тяжелую платину, она выглядела не просто как редактор модного журнала. Она выглядела как неприступная ледяная королева, прибывшая усмирить мятежную свиту. Энди заняла позицию у стены, чуть позади её кресла, положив папку на небольшой приставной столик. Она физически чувствовала, как на неё на мгновение скользнули равнодушные взгляды инвесторов — просто ассистентка, функция, невидимка. Ирв Равитц даже не посмотрел в её сторону. Все его внимание, всё его хищное нетерпение было сфокусировано исключительно на Миранде. Глава Синдиката высокой моды, седовласый француз с резкими чертами лица, коротко поприветствовал собравшихся и передал слово Ирву. Равитц не стал тратить время на светские расшаркивания. Он медленно поднялся, уперся костяшками пальцев в полированную столешницу и обвел аудиторию тяжелым взглядом. — Джентльмены. Месье Дюваль. Миранда, — он чуть кивнул в сторону Миранды, но в этом жесте не было ни грамма уважения. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы обсудить финансовую стратегию «Элиас-Кларк» на предстоящий год. И, в частности, флагманского издания нашей корпорации — журнала «Подиум». Ирв выдержал паузу. Энди затаила дыхание. Она видела, как напряглась спина Миранды, хотя внешне та оставалась абсолютно расслабленной, изящно скрестив руки на столе. — Никто из присутствующих не будет отрицать, что Неделя моды — это время высоких ставок, — голос Ирва зазвучал громче, заполняя пространство комнаты. — Но то, свидетелями чего мы стали вчера на показе... это выходит за рамки любых допустимых бизнес-рисков. Он повернулся к инвесторам, его лицо исказилось в притворном возмущении. — Вы видели заголовки? «Авангард». «Революция». Пресса в восторге. Но мы с вами — не пресса. Мы — люди, которые оплачивают этот банкет. И я считаю своим долгом сообщить совету, что то, что вчера выдали за гениальный перформанс, на самом деле было результатом катастрофической потери контроля. Равитц повысил голос, вбивая каждое слово, как гвоздь. — Решение переделать эксклюзивные кутюрные платья за несколько часов до показа не было концептуальным видением! Это было истеричным, паническим шагом. Это признак эмоциональной нестабильности руководства. Управленческого хаоса. Радикально перекраивать готовую коллекцию в ночь перед премьерой — это катастрофический провал планирования. Для нас, как издателей, это сотни тысяч долларов, списанных в убыток, но для вас, господа, — это грубое неуважение к самому институту кутюра. И всё это лишь потому, что в последнюю минуту главному редактору захотелось... поэкспериментировать. Энди почувствовала, как внутри неё поднимается волна глухого гнева. Истерика. Паника. Управленческий хаос. Каждое слово Равитца было лицемерной ложью. Энди помнила оглушающую тишину в ателье, когда они обнаружили следы саботажа. Не было никакой истерики. Была лишь холодная собранность. Энди вспомнила, как убедила Миранду оставить ателье и отправиться на ужин, пообещав, что они с Найджелом всё исправят. Вспомнила свои собственные руки, изрезанные жесткими нитями, пока они часами перекраивали безнадежно испорченный кутюр. Миранда не кромсала платья в приступе ночного каприза — она доверила спасение коллекции своей команде, пока сама безупречно держала лицо перед индустрией. И теперь Ирв, человек, чья протеже устроила этот саботаж, сидел в комфортном кресле и смел называть их отчаянный триумф «эмоциональной нестабильностью». — Мы не можем доверять многомиллионные бюджеты человеку, который принимает решения в состоянии аффекта, — продолжал вещать Ирв, его лицо слегка покраснело от усердия. — Индустрии нужна стабильность. Дизайнерам и инвесторам нужны гарантии, что результат их труда и капиталовложений не будет уничтожен ножницами в угоду нервным срывам. И «Элиас-Кларк», и Синдикат нуждаются в более... уравновешенном, предсказуемом лице «Подиума», которое будет чтить классические традиции и соблюдать корпоративную этику. При этих словах Ирв многозначительно посмотрел на Жаклин, которая ответила ему скромным, но уверенным кивком. Он закончил свою речь и тяжело опустился в кресло. В зале повисла гулкая, давящая тишина. Несколько инвесторов обменялись хмурыми взглядами. Слова о «нервном срыве» , «неуважении традиций кутюра» и «уничтоженных сотнях тысяч» явно попали в цель. Инвесторы ненавидели сюрпризы, а французы не любили, когда с их искусством обращались как с расходным материалом. Энди инстинктивно подалась вперед, её пальцы крепко сжали край папки. Она ждала бури. Ждала, что Миранда сейчас уничтожит Ирва одним взглядом, обрушит на него всю мощь своего ледяного гнева. Но Миранда даже не моргнула. Она сидела абсолютно неподвижно, и позволяла тишине растягиваться, пока та не стала почти невыносимой. Лишь когда председатель совета директоров деликатно кашлянул, Миранда чуть склонила голову. — Вы закончили, Ирв? — её голос прозвучал так тихо, что мужчинам на другом конце стола пришлось податься вперед, чтобы расслышать. В этом голосе не было ни оправданий, ни обиды, ни ярости. Только холодное, как лед, спокойствие. Равитц чуть прищурился, явно ожидая подвоха, но молча кивнул. — Ваша забота об эмоциональном фоне редакции весьма трогательна, — Миранда мягко расцепила пальцы и положила ладони на стол. — Но вы путаете управленческий хаос с бескомпромиссным видением. Если платье не идеально за час до показа — оно перекраивается. Именно поэтому «Подиум» диктует правила этому миру, а не плетется в хвосте, подсчитывая жалкие обрезки ткани. Она медленно перевела взгляд на Жаклин Фолле, излучая полное превосходство. Этот взгляд был острее скальпеля, и под ним француженка невольно вжалась в спинку кресла. Миранда явно дала понять, что прекрасно знает, чьих рук это дело. — А любые жалкие попытки дилетантов вмешательства извне я рассматриваю исключительно как... стимул к творчеству. Миранда снова перевела немигающий взгляд на Ирва. — И ваша интерпретация слова «авангард» имеет право на существование... в стенах бухгалтерии. Однако мы продаем не эмоции, не дешевые интриги с ножницами и не ваши фантазии о моем душевном равновесии. Мы продаем влияние, Ирв. И, как следствие, мы продаем тиражи и коллекции. Она не стала говорить о том, был ли это саботаж. Или оправдываться. Она перевела игру на то поле, где Ирв думал, что он король. На поле цифр. — Что же касается стабильности, Ирв, — Миранда плавно перевела взгляд обратно на Равитца, и теперь в её голосе зазвучал металл. — Вы жалуетесь на списанные сотни тысяч долларов? Возможно, вы пропустили утренний показ Chanel, занимаясь своими финансовыми отчетами. Но после того, как Карл Лагерфельд публично назвал эстетику нашей работы абсолютным откровением и пригласил нашего стилиста в свое личное ателье, Дом Chanel утроил свой рекламный бюджет в «Подиуме». Так что, если у вас больше нет глубоких наблюдений о мире моды, я предлагаю вернуться к реальным делам. Миранда чуть повернула голову и подняла руку, даже не оглядываясь назад. — Андреа, сводки. Энди сделала бесшумный шаг вперед. Без лишних движений она передала ей плотную темно-синюю папку. Миранда раскрыла её одним изящным жестом и сдвинула по полированному дереву в центр стола. — Утренние сводки от флагманских домов Парижа, Милана и Лондона, — произнесла Миранда, глядя прямо на председателя совета. — После вчерашнего «истеричного» показа листы ожидания на интерпретированную кутюрную линию закрыты до следующего года. Спрос превышает наши самые оптимистичные прогнозы на триста сорок процентов. Более того, крупнейшие рекламодатели уже оценили масштаб резонанса: сегодня утром мы получили запросы на дополнительные эксклюзивные развороты в осенних выпусках, а три ведущих конгломерата подтвердили удвоение своих рекламных контрактов с «Подиумом», желая ассоциироваться с этим триумфом. По залу пронесся тихий шелест — инвесторы придвинули к себе копии отчетов, их глаза быстро забегали по колонкам цифр. Миранда неспешно обвела взглядом стол и на долю секунды задержала свои холодные, светлые глаза на Бернаре Дювале. Его челюсти едва заметно сжались, хоть он и пытался сохранять лицо. — «Подиум» — это не просто глянцевые страницы, джентльмены, — её голос звучал ровно, но в нем вибрировала абсолютная, непререкаемая власть. — Наш журнал задает тон всей мировой индустрии именно потому, что сохраняет свою безупречную, бескомпромиссную независимость. Мы диктуем тренды, а не обслуживаем чужие коммерческие интересы. И, как наглядно демонстрируют эти отчеты... — она легким жестом указала на цифры, лежащие перед финансистами, — именно эта независимость приносит корпорации колоссальную прибыль. Она плавно отвела взгляд от Дюваля, словно теряя к нему интерес. Но в глазах французского инвестора уже мелькнуло мрачное осознание. Ему не нужно было слышать цифру «восемьдесят процентов». Он всё понял. Его план по превращению «Подиума» в ручной каталог был на грани фола. — Но, возможно, Европа слишком подвластна эмоциям, — Миранда не дала им времени опомниться, переходя к следующему удару. — Рынок Соединенных Штатов. Рука Энди снова скользнула вперед. На этот раз на стол легла бордовая папка. Энди чувствовала странный, пьянящий восторг. Она была не просто свидетелем, она была полноценным участником этого разгрома. Каждое её движение было синхронизировано с дыханием Миранды. Они работали как единый, безупречно отлаженный механизм, где мысль одной мгновенно становилась действием другой. И инвесторы это видели. Они видели не взбалмошную диву, а главнокомандующего и её идеально вымуштрованного адъютанта. — Предзаказы от флагманов в Нью-Йорке и Беверли-Хиллз, — продолжила Миранда, наблюдая за тем, как меняются лица финансистов. — Bergdorf Goodman и Saks Fifth Avenue увеличили свои квоты на закупку вдвое прямо во время фуршета после показа. Крупнейшие американские байеры назвали эту коллекцию «возрождением агрессивной роскоши». Миранда наконец перевела взгляд на Равитца. В её глазах цвета арктического льда плясали опасные искры. — То, что вы назвали уничтоженным шелком на сотни тысяч, Ирв, к утру среды сгенерировало чистую прогнозируемую прибыль в размере двенадцати миллионов долларов только на предзаказах. И это не считая рекламных контрактов, которые мы закроем до конца недели. Если это, по-вашему, признак нестабильности, то я настоятельно рекомендую всему совету директоров начать испытывать подобные нервные срывы как можно чаще. В зале повисла совершенно иная тишина. Это был звук поражения. Седовласый глава Синдиката удовлетворенно откинулся на спинку кресла, пробегая глазами итоговую строку в отчете. Для них всё было очевидно: Миранда Пристли снова доказала своё господство над миром моды. Но Ирв Равитц не собирался сдаваться так легко. Он был загнан в угол, его лицо приобрело неприятный землистый оттенок. Он понимал, что проигрывает битву, и в отчаянии решил ударить по всему фронту. — Это... разовая удача, — процедил он, тяжело опираясь на стол. Его голос потерял прежнюю уверенность, став более резким, почти визгливым. — Случайность, Миранда. Эпатаж всегда продается в первую минуту. Но мы смотрим на макропоказатели! Бюджет «Подиума» раздут до неприличия. Ваши траты на транспорт, на содержание штата, на производство — они неконтролируемы! Журнал сжигает деньги корпорации. Вы требуете увеличения бюджетов, в то время как мы должны говорить об оптимизации! Энди напряглась. Сердце ухнуло куда-то вниз. Вот оно. Тот самый момент, ради которого они с Мирандой сидели ночами над бумагами, смеясь над романтичным итальянским десертом. У них был компромат. У них были фотографии фиктивных счетов из архива. Но эти документы лежали в ящике у нее в квартире за тысячи миль от Парижа. Ноутбук был в номере. У них не было ни единой бумаги на Ирва здесь и сейчас, чтобы пригвоздить его к стене. Если Ирв потребует детального аудита прямо сейчас, если инвесторы его поддержат… Но Миранда не нуждалась в бумагах. Её ум работал со скоростью квантового компьютера. Она знала, что у неё нет доказательств под рукой, но у неё было нечто гораздо более опасное — информация и эффект неожиданности. Она сложила руки домиком, кончики её пальцев с безупречным маникюром легко соприкоснулись. Миранда посмотрела Ирву прямо в глаза. Взгляд хищника, который уже сомкнул челюсти на шее жертвы, но позволял ей ещё немного подышать, чтобы осознать своё поражение. — Вы абсолютно правы, Ирв, — голос Миранды вдруг стал обманчиво мягким, почти воркующим. — Оптимизация необходима. Финансовая дисциплина — это хребет любой успешной империи. Ирв настороженно замер. Он явно не ожидал согласия. — На самом деле, — продолжила Миранда, чуть склонив голову к плечу, — я настолько разделяю вашу обеспокоенность нашими тратами, что недавно решила сама пересмотреть некоторые из них... особенно, наши операционные расходы. Чисто из любопытства, разумеется. Энди почувствовала, как по спине пробежал холодок. Никто из инвесторов не обратил на неё внимания, но она стояла не шелохнувшись, стараясь сохранить на лице маску абсолютной невозмутимости. Представители Синдиката, сидевшие по левую сторону стола, с вежливой отстраненностью листали разложенные перед ними бумаги. Формально их не касалась внутренняя американская бухгалтерия, однако положение дел в «Элиас-Кларк» могло оказать влияние на всю модную индустрию, поэтому французы продолжали молчаливо и цепко следить за ходом встречи. В свою очередь, инвесторы и совет директоров корпорации сидели не шелохнувшись, ловя каждое слово. — И знаете, к каким удивительным выводам я пришла? — Миранда сделала крошечную, мастерскую паузу. — Бюджет действительно утекает. Но отнюдь не на шелк или транспортные расходы редакции. На лбу Ирва Равитца проступила блестящая капля пота. Он замер, боясь сделать лишний вдох. — Просматривая общие сводки, я обратила внимание, что затраты на сторонний «стратегический анализ» и «консультационные услуги» за последний квартал превысили производственный бюджет целого февральского номера. Полагаю, эти консультанты дают совершенно бесценные советы, раз корпорация продолжает исправно оплачивать их счета месяц за месяцем. Миранда наклонилась вперед, пригвождая Ирва взглядом. Если того сейчас хватит удар, то Энди даже станет немного грустно — так он пропустит всё самое интересное. — То же касается и некоторых эксклюзивных контрактов с независимыми подрядчиками, — Миранда чуть склонила голову, словно делилась с ним рутинной редакторской проблемой. — Я всегда открыта для новых талантов, Ирв. Но оплачивать многотысячные авансы фотографам, чьи портфолио я даже не утверждала, и чьи работы в итоге так и не доходят до печати... Это кажется мне неоправданным расточительством. Совет директоров слушал это как общие рассуждения о необходимости контроля. Для них это звучало как похвальная инициатива строгого редактора, который печется об общих финансах и готов бороться с раздутыми контрактами подрядчиков. Никто из них не знал контекста. Но Ирв знал. И Жаклин, чья тщательно выверенная улыбка окончательно исчезла, уступив место пепельной, безжизненной бледности, тоже поняла всё. Энди, стоявшая за спиной Миранды, видела, как крупная дрожь пробежала по плечам Ирва. Он начал багроветь и задыхаться, словно из комнаты внезапно выкачали весь кислород. Он понял — Миранда знала. И, что самое страшное, она говорила об этом прямо сейчас, при всем совете директоров и Синдикате, балансируя на тончайшей грани между общими фразами и прямым обвинением в хищении. Миранда всегда прекрасно просчитывала расстановку фигур. При Синдикате она не могла позволить себе слишком явно обвинять Ирва в финансовых махинациях. Выносить подобную грязь на глазах у европейской элиты означало бы ударить по престижу самого «Подиума». Её месть должна была выглядеть элегантно и подаваться исключительно под соусом безупречной заботы о корпоративном благополучии. Она элегантно расправила невидимую складку на рукаве своего пиджака. — Полагаю, Ирв, — её голос упал до зловещего, бархатного шепота, который эхом разнесся по идеальной акустике зала, — нам стоит гораздо внимательнее присмотреться к этим... платежам, прежде чем мы будем тратить время уважаемого совета и Синдиката на обсуждение стоимости пары метров разрезанного шелка. Я уверена, что как председатель совета директоров, вы возьмете расследование этих «консультационных» расходов под свой личный, строжайший контроль. И они... немедленно прекратятся. Мы поняли друг друга? Это был шах и мат. Идеальный, бескровный, не оставляющий ни единого шанса на спасение. Ирв Равитц был поражен. Он сидел, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кресла. Его взгляд лихорадочно метнулся от спокойного лица Миранды к председателю совета, затем снова к Миранде. Он даже не посмотрел на Энди. Ему и в голову не могло прийти, что скромная девушка в светлом твиде, стоявшая позади как предмет интерьера, была тем самым человеком, который взломал его архив, сфотографировал его смерть и сложил эти улики на пол в таунхаусе Пристли, укрывшись кашемировым пледом. Для Ирва причиной его краха была исключительно Миранда. Он тяжело сглотнул. Кадык на его шее дернулся. — Я… да, безусловно, Миранда, — выдавил он из себя хриплым, неузнаваемым голосом. Вся его спесь испарилась, оставив лишь липкий страх человека, стоящего на краю пропасти. — Я пересмотрю статьи расходов. Совет... совет учтет эти цифры предзаказов. Впечатляющий результат. Он опустил глаза в свои бумаги, физически уменьшившись в размерах. Жаклин Фолле рядом с ним сидела неподвижно, глядя в одну точку и осознавая, что её коронация только что была официально отменена. Совет директоров, удовлетворенный тем, что конфликт исчерпан и бюджеты будут оптимизированы, резюмировал встречу. Инвесторы закивали, переговариваясь между собой с явным одобрением. Они получили свои миллионы, они получили гарантии контроля. Заседание было окончено. Миранда Пристли медленно, с королевским достоинством поднялась со своего места. Она не бросила на Ирва ни единого торжествующего взгляда — добивать поверженного врага было ниже её достоинства. Энди, действуя на автомате, мгновенно собрала со стола синюю и бордовую папки с отчетами, сложила их вместе и замерла в ожидании. Её сердце билось где-то в горле. Адреналин бурлил в крови, превращая ноги в вату, но она упорно держала спину прямо. Они вышли из переговорной первыми, оставив позади гул голосов и раздавленного Ирва Равитца. Тяжелые дубовые двери закрылись за ними с глухим стуком, отрезая их от внешнего мира в прохладном, пустом коридоре Синдиката. Энди выдохнула, чувствуя, как мелко дрожат её руки, прижимающие папки к груди. Это была не просто победа. Это был триумф, замешанный на их общей, опасной тайне. В этот момент Миранда остановилась. Она не стала оборачиваться всем телом. Она лишь слегка повернула голову, так, чтобы Энди могла видеть её профиль. Уголок губ Миранды медленно пополз вверх, складываясь в ту самую, едва уловимую, опасную и невероятно сексуальную полуулыбку. В её глазах, только что замораживающих Ирва до состояния льда, сейчас плясали темные, теплые искры абсолютного, разделенного на двоих торжества. Она не произнесла ни слова. Да слова были и не нужны. В этом единственном, коротком взгляде было всё: и признание её блестящей работы, и издевательский триумф над Ирвом, и память о ночных бдениях на полу таунхауса. Это был взгляд соучастников, которые только что провернули идеальную революцию на глазах у всего мира и вышли сухими из воды. — Машина уже внизу, Миранда, — негромко сообщила Энди, сделав полшага ближе. — Прекрасно, Андреа, — довольно отозвалась Миранда. — У нас впереди ещё увлекательный вечер. Не будем заставлять Париж ждать. И она пошла вперед по коридору, ступая так, словно весь этот город принадлежал только ей. Энди, крепко прижимая к себе сумку с папками, шагнула следом, точно зная: Жаклин Фолле могла говорить что угодно, но сегодня в переговорной они были не начальницей и инструментом. Они были партнерами. И эта мысль пьянила сильнее любого выдержанного парижского вина.

***

Адреналин бурлил в крови, превращая ноги в невесомые пружины, а сердце колотилось как сумасшедшее. Ей хотелось рассмеяться. Ей хотелось подпрыгнуть, закричать, сделать что-то совершенно немыслимое и непрофессиональное, чтобы выпустить этот переполняющий её восторг. Они вышли на улицу, где их уже ждал безупречно отполированный черный Мерседес. Водитель, словно почувствовав изменившуюся ауру своих пассажирок, предупредительно распахнул дверцу, не задавая лишних вопросов. Миранда грациозно скользнула на заднее сиденье, Энди села следом, и тяжелая дверь отсекла их от уличного шума Парижа. В салоне повисла идеальная, звуконепроницаемая тишина. Машина плавно тронулась с места, вливаясь в поток машин на авеню Монтень. Энди сидела неестественно прямо, стиснув зубы и вцепившись пальцами в кожаную обивку папок. В машине был чужой водитель. Даже не Рой. В машине было нельзя. Корпоративный этикет, субординация, железные правила Элиас-Кларк — всё это требовало сохранять лицо до тех пор, пока они не окажутся в абсолютной безопасности. Энди терпела. Она кусала внутреннюю сторону щеки, чтобы не выдать себя ни единым звуком, но её глаза лихорадочно блестели. Она бросила короткий взгляд на соседнее сиденье. Миранда Пристли сидела, отвернувшись к окну, за которым проносились залитые солнцем фасады. На первый взгляд, её поза оставалась воплощением идеального, отстраненного контроля. Но Энди, сидящая в полуметре от нее, видела то, что было скрыто от всего остального мира. Она видела, как едва заметно вздрагивают плечи начальницы. Видела идеальный профиль, отражающийся в тонированном стекле. И в этом отражении Миранда улыбалась. Это была не та вежливая, холодная светская полуулыбка, которой она одаривала конкурентов. Это была улыбка абсолютного, хищного, безудержного триумфа. Миранда поймала взгляд Энди в отражении стекла, и её глаза потеплели, отвечая на невысказанный восторг ассистентки. Они доехали до отеля Ритц, не проронив ни слова. Энди боялась, что если начнет говорить, то сразу вывалит всё, что было у нее в голове. Когда они шли через роскошное фойе отеля, провожаемые почтительными взглядами консьержей и постояльцев, они двигались не как измотанные утренним скандалом и бессонными ночами женщины. Они двигались как королевы, возвращающиеся в свой замок после выигранной битвы. Лифт бесшумно доставил их на нужный этаж. Щелкнул магнитный замок. Миранда толкнула тяжелую дверь своего номера и шагнула внутрь. Энди, не задумываясь ни секунды, шагнула следом за ней прямо в чужую гостиную. Это произошло так естественно, словно невидимая граница между их территориями просто исчезла. Как только дверь за ними закрылась, отрезая их от внешнего мира, напряжение, державшее их в машине, лопнуло, как перетянутая струна. Энди с размаху бросила тяжелые папки на полированный журнальный столик и, не выдержав, издала короткий, почти истеричный смешок, прикладывая ладони к лицу. — Вы видели его лицо? — выпалила она, обернувшись к Миранде, и её голос дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Когда вы заговорили про консалтинговые агентства... Миранда, я думала, у Ирва прямо там, за столом, случится удар! Миранда медленно сняла свой строгий жакет из серого питона, аккуратно перебросила его через спинку кресла и наконец повернулась к Энди. Ледяная маска окончательно рассыпалась. Миранда Пристли рассмеялась. Это был смех, от которого вдоль позвоночника Энди скользнула горячая волна. Она никогда прежде не слышала такого смеха. Грудной, вибрирующий, наполненный дьявольским удовлетворением. Так могла смеяться богиня, наблюдающая с высоты за тем, как рушатся жалкие козни смертных. Миранда откинула голову назад, и мягкий свет из окна упал на её лицо, высвечивая каждую черту. Боже, как она была красива. Разгоряченная победой, сбросившая с себя вечный контроль, она неумолимо притягивала взгляд. Адреналин окрасил её бледную кожу теплым румянцем, грудь тяжело вздымалась под тонким шелком, а в глазах плескался чистый, опьяняющий восторг. Она выглядела такой свободной. Энди замерла, не в силах отвести взгляд от этой неудержимой силы по имени Миранда Пристли. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах. В голове помутнело, и на долю секунды ей до одури захотелось податься навстречу, обхватить это лицо ладонями и заставить её смех оборваться долгим, отчаянным поцелуем. Желание было настолько острым и осязаемым, что пальцы Энди самовольно дернулись, а губы приоткрылись в немом выдохе. Ещё секунда — и Энди бы сорвалась. Но Миранда, словно почувствовав этот критический предел, плавно откинула волосы с лица и выпрямилась, глубоко вдыхая. Её безудержный смех перешел в тихую, глубокую усмешку. Она не закрылась и не надела обратно свою ледяную маску, нет. Её взгляд, всё ещё блестящий от победы, встретился с расширенными зрачками Энди. Миранда сделала вид, что не заметила этого судорожного выдоха и подавшегося вперед тела. Или, возможно, заметила, но решила оставить эту электрическую искру висеть в воздухе. Она изящно присела на подлокотник дивана, давая им обеим возможность перевести дух. — Да, Андреа, наблюдать сокрушение Ирва было, пожалуй, самым приятным бонусом  этой победы. Я рада, что вы тоже это видели. Боюсь что цвет его лица в тот момент не поддается описанию ни в одной из существующих палитр, — произнесла Миранда, и в её голосе звенело неподдельное веселье. — Ему потребовалась вся его выдержка, чтобы не сползти под стол. Полагаю, в данный момент он судорожно звонит своему брокеру и умоляет замести следы. — А председатель совета? — Энди немного пришла в себя от накатившего вдруг желания и сейчас не могла остановиться, возбужденно расхаживая по мягкому ковру. — Он же слушал вас так, словно вы читали ему Евангелие! «Оптимизация необходима, Ирв...» — Энди попыталась сымитировать бархатный, снисходительный тон Миранды, но тут же осеклась, смутившись своей дерзости. Но Миранда лишь снисходительно улыбнулась, подходя к небольшому бару и наливая себе стакан воды с лимоном. — Вы прекрасно справились, Андреа, — сказала Миранда, делая глоток и глядя на свою ассистентку поверх края стакана. — Ваша работа была... впечатляющей. Ирв проиграл битву в тот самый момент, когда вы положили на стол синюю папку с европейскими предзаказами. Слова Миранды обволокли Энди невероятным теплом. Это была не просто похвала босса, а признание равного партнера в проведенной операции. — Мы справились, — тихо выдохнула Энди, чувствуя, как адреналин начинает медленно отступать, оставляя после себя приятную, тягучую усталость. Миранда поставила стакан на мраморную столешницу. Игривость в её глазах сменилась более серьезным, глубоким выражением. Она обвела взглядом просторную гостиную, залитую дневным светом, а затем снова посмотрела на Энди. — Мы выиграли утро, Андреа, — произнесла она, и её голос вновь обрел властную, привычную нотку, но без прежнего холода. — Но война ещё не окончена. Ирв Равитц зализывает раны, однако я не намерена оставлять ему шанса на реванш. Миранда сделала плавный шаг вперед, сокращая расстояние между ними. В её глазах блеснул холодный, расчетливый огонь. — Как только вернемся в Нью-Йорк, мы закончим работу над статьей. Я не просто вышвырну его из Элиас-Кларк. Я прослежу, чтобы он сел за растрату корпоративных миллионов. Но это будет на следующей неделе. А сегодня вечером весь Париж придет в Ритц, чтобы посмотреть на нас. Они придут, чтобы убедиться, что мы не истекаем кровью после вчерашнего перформанса. Взгляд Миранды был таким опасным и горячим, что Энди почувствовала, как плавится под ним. — Но я не хочу, чтобы мы просто появились там. Я хочу, чтобы они ослепли от нашего триумфа. У вас есть два часа на то, чтобы привести себя в порядок. Надеюсь, Найджел собрал вам для этого вечера нечто более... сокрушительное, чем этот очаровательный, но совершенно дневной светлый твид. Сегодня нам нужны наряды другого порядка. Энди инстинктивно выпрямилась. В её памяти мгновенно всплыл плотный черный чехол, висящий в шкафу её номера. — Найджел позаботился об этом, Миранда, — ответила она, уже зная, какое платье наденет. — Уверяю вас. — Прекрасно. Идите, — Миранда чуть склонила голову, отпуская её. — Я не терплю опозданий, Андреа. Даже после выигранных сражений. Энди кивнула и, развернувшись, направилась к двери, соединяющей их номера. Она толкнула её, вошла в свою комнату, но, повинуясь какому-то странному, неясному импульсу, не стала захлопывать створку до конца. Дверь осталась приоткрытой на ладонь, оставляя тонкую полоску света и сохраняя незримую связь между двумя пространствами. Сбросив с себя светлый жакет и юбку, Энди скрылась в ванной. Горячий душ смыл с нее напряжение тяжелого утра, следы усталости после бессонной ночи за расчетами и остатки липкого страха перед Ирвом. Вода забирала всё, оставляя только чистую, кристальную уверенность в себе. Выйдя из ванной, укутанная в пушистый белый халат отеля, Энди остановилась посреди спальни. В углу комнаты, на специальной стойке, висел черный, непрозрачный кофр, скрывающий внутри настоящее произведение искусства. Энди подошла ближе и медленно, почти с благоговением, потянула собачку молнии вниз. Ткань внутри струилась, как жидкая ночная вода. Это было то самое платье из тяжелого, матового шелка цвета глубокого полуночного неба. Без кричащих страз, без пайеток. Вся его сумасшедшая роскошь заключалась в гениальном крое Джона Гальяно. Прикоснувшись к холодному шелку, Энди мгновенно провалилась в воспоминания. ...Гардеробная Элиас-Кларк. Запах дорогой кожи, новых тканей и легкая суета. Найджел, восхищенно выдыхающий: «Джон Гальяно для Dior...» Она вспомнила, как впервые скользнула в этот холодный шелк. Как боялась даже дышать. Как платье мягко обхватило грудь, драпируясь в элегантный, но опасный вырез сзади — платье полностью открывало спину, до самой поясницы, где ткань собиралась в изящный узел. Вся конструкция держалась лишь на двух тонких, перекрещивающихся шелковых лентах. Это было до неприличия красиво и до ужаса беззащитно. Энди помнила свой шок, помнила, как Найджел цокал языком от восторга. А потом раздался стук каблуков. Энди закрыла глаза, и воспоминание стало почти осязаемым. Она снова стояла на ярко освещенном подиуме лицом к зеркалу. Кровь отлила от её лица. В отражении, прямо за её спиной, между рядами сверкающих вешалок, появилась Миранда. Миранда тогда не произнесла ни слова. Она просто остановилась и смотрела. Энди помнила, как глаза Миранды медленно, непростительно медленно скользили по её отражению, оценивая то, как тяжелый шелк облегает бедра. Энди до сих пор чувствовала это физическое ощущение жара. В том месте, где ледяной взгляд Миранды касался её обнаженной кожи, казалось, оставались ожоги. В тот момент она перестала дышать, пальцы судорожно вцепились в складки платья. Миранда стояла почти вплотную. Она не сводила глаз с обнаженной спины Андреа. «Линия бедра выстроена безупречно, — задумчиво произнесла она тогда. — Но спина... Слишком открыто, Найджел. Париж сожрет её в таком виде ещё до подачи закусок». И затем, внезапно, холодные пальцы с тяжелым винтажным кольцом изящно подцепили тонкую шелковую ленту на лопатках Энди и слегка потянули её в сторону. От этого движения шелк мягко скользнул по горячей коже, заставляя Энди дрожать. «Если ты настаиваешь на этом платье, обеспечь ей палантин, Найджел. Из темно-синего бархата, — приказала тогда Миранда». Энди открыла глаза, возвращаясь в реальность парижского номера. Тогда, в Нью-Йорке, она была напуганной девочкой, которая молилась, чтобы начальница не заметила её дрожи. Она воспринимала это платье как чужую корону, которую ей выдали по ошибке. Но сегодня всё было иначе. Энди сбросила халат и уверенно, без единой капли страха, надела полуночно-синий шелк. Платье село как вторая кожа. Она подошла к зеркалу. Оттуда на нее смотрела не Андреа Сакс, вечно спешащая студентка с блокнотом, и не испуганная ассистентка, прячущаяся за вешалками. Это была женщина, которая ночью спасала кутюрную коллекцию, а утром разносила в пух и прах инвесторов Синдиката. Высокая, с фарфоровой кожей, которая на фоне синего шелка казалась почти светящейся. Энди собрала волосы в высокий, гладкий французский узел, закрепив его шпильками, чтобы полностью открыть шею и спину с перекрещенными лентами. Нанесла легкий макияж, подчеркнув глаза, и скользнула ногами в изящные туфли от Jimmy Choo. Она потянулась к коробке, лежавшей на кровати. Там, на дне, покоился тот самый палантин из тяжелого темно-синего бархата, который Миранда велела добавить к образу. Ее щит. Ее защита от «парижских волков». Энди взяла бархат в руки. Ткань была невероятно мягкой. Она могла бы накинуть его на плечи, спрятать свою беззащитную спину, укрыться в нем, как в коконе. Но вместо этого она улыбнулась своему отражению. Она изящно, с нарочитой небрежностью перебросила палантин через сгибы локтей, оставляя спину абсолютно открытой. Это был компромисс. Дань уважения приказу Миранды, но в то же время — манифест её собственной, новообретенной силы. Ей больше не нужно было прятаться. В этот момент Энди уловила легкий шорох со стороны приоткрытой двери в номер Миранды. Она тихо подошла ближе и, не удержавшись, заглянула в образовавшуюся щель. Миранда стояла у панорамного окна своей гостиной. На ней больше не было строгого жакета из серого питона. Сегодня для триумфального вечера она выбрала нечто совершенно поразительное — платье, сияющее холодным, далеким светом. Оно было длинным, с закрытыми руками, но ткань так плотно облегала её фигуру, словно Миранду окутали чистой звездной пылью. Это невесомое, пульсирующее серебро идеально перекликалось с оттенком её волос, создавая образ внеземной, гипнотической и абсолютно недосягаемой красоты. Рядом с полуночно-синим шелком Энди они выглядели как воплощение ночного неба. Миранда застегивала тонкий бриллиантовый браслет на запястье. В её движениях была та самая интимная, спокойная грация, которую никто не видел в офисе «Подиума». Энди завороженно смотрела на нее, понимая, насколько идеально они будут смотреться сегодня вечером. Сделав глубокий вдох, она толкнула приоткрытую дверь и шагнула в номер Миранды, заставив ту обернуться на звук шпилек. Женщина замерла. Ее рука с застегнутым браслетом медленно опустилась вдоль бедра. В ярко освещенном гардеробе в Нью-Йорке это был просто рабочий момент, примерка, оценка ткани. Но здесь, в мягком вечернем свете парижского отеля, на девушке, которая только что спасла её империю и доказала свою абсолютную, несгибаемую преданность, это платье выглядело совершенно иначе. Взгляд Миранды мгновенно потемнел. В нем вспыхнуло что-то тяжелое, собственническое и невероятно острое. Ее глаза медленно, словно нехотя, скользнули по лицу Энди, опустились ниже и задержались на линии талии. Энди, словно повинуясь невидимому магниту, сделала несколько шагов навстречу, пересекая гостиную. Когда она чуть повернулась боком, чтобы положить свою маленькую вечернюю сумочку на столик, Миранда увидела её спину. Спину, перечеркнутую двумя тонкими шелковыми лентами, которую Энди не стала прятать. Бархатный палантин лишь элегантно ниспадал с её локтей, выполняя роль аксессуара, а не защиты. Миранда сделала медленный, плавный шаг вперед, оказываясь совсем рядом. Запах её парфюма — сложная смесь белого чая и чего-то неуловимо холодного — окутал Энди, заставляя сердце пропустить удар. В комнате повисла тишина, густая и наэлектризованная, как воздух перед грозой. Миранда чуть склонила голову набок, не сводя глаз с обнаженной кожи ассистентки. Ее взгляд, казалось, имел физический вес. — Я вижу, вы решили пренебречь моим советом относительно палантина, Андреа, — голос Миранды прозвучал низко, с легкой, вибрирующей хрипотцой, которая мгновенно отозвалась дрожью где-то внизу живота Энди. — Решили бросить вызов парижским волкам? Миранда не упрекала, она делала вызов. Это была проверка. Миранда помнила испуганную девочку в гардеробной и теперь ждала, кем эта девочка стала сегодня. Энди не отвела глаз. Она выпрямилась, чувствуя, как холодный шелк скользит по коже, и встретила потемневший взгляд Миранды с абсолютным, спокойным достоинством. — Волки меня больше не пугают, Миранда, — тихо, но совершенно твердо ответила Энди. Между ними оставались считанные сантиметры, и воздух искрил от невысказанного напряжения. — Я научилась работать с хищниками покрупнее. И, смею надеяться, весьма успешно. Это была наглость. Это было хождение по краю пропасти. Но Энди знала, что именно сегодня, именно сейчас, она имеет на это право. Миранда смотрела на нее долгую, бесконечную секунду. А затем уголок её губ дрогнул, складываясь в ту самую редкую, опасную и невероятно горячую улыбку, от которой у Энди перехватывало дыхание. Миранда явно оценила и дерзость, и игру слов, и то, с каким достоинством её ассистентка теперь носила платье от Гальяно. Женщина в струящемся серебре сделала ещё один микроскопический шаг вперед. Ее прохладные пальцы легко, почти невесомо, коснулись бархатного палантина на локте Энди, поправляя невидимую складку. Это был жест абсолютного собственничества. — Что ж, — мягко произнесла Миранда, и в её голосе зазвучали почти мурлыкающие нотки. — Тогда постарайтесь никого не убить этим вырезом, пока мы будем пить шампанское. Вид бездыханных тел ужасно портит эстетику праздника. Энди почувствовала, как на губах сама собой расцветает улыбка. — Я постараюсь быть милосердной. Миранда отступила на полшага, возвращая себе идеальную осанку, и взяла со стола свой клатч. — Пойдёмте, Андреа. Нужно уметь наслаждаться победой. Они вышли из номера вместе, захлопывая дверь. Кабина лифта, отделанная зеркалами, бесшумно несла их вниз, в гудящее фойе отеля. Энди смотрела на их отражение — искрящееся, морозное серебро и глубокое полуночное индиго. Энди физически чувствовала прохладный воздух на своей обнаженной коже, но это больше не заставляло её ежиться в ожидании удара. И если сегодня вечером кто-то из парижской элиты, будь то амбициозная Жаклин Фолле или раздавленный Ирв Равитц, решит, что эта открытая спина — удобная мишень... что ж, их ждет крайне неприятное открытие.