За гранью Фансервиса

Сеул — Манила, конец ноября Самолёт пахнет кофе, кондиционером и усталостью. Чон Чонгук сидит у окна, поджав колени к груди, хотя места в бизнес-классе достаточно. В наушниках — демка новой песни, но он уже полчаса не слышит ни одного слова. Он смотрит в иллюминатор на облака и думает о том, что сегодня ночью снова будет выступать на сцене. Тысячи людей. Десятки камер. Улыбка, которую он научился включать как тумблер. — Гук-а, — голос Пак Чимина пробивается сквозь вату бита. — Ты свой паспорт положил в рюкзак или опять в карман куртки? Чонгук моргает, вытаскивает один наушник. — В рюкзак, Чимин. В прошлый раз я запомнил. Чимин недоверчиво щурится, но возвращается к своему телефону. Через проход Чон Хосок и Ким Намджун что-то обсуждают с менеджером — расписание на завтра. Хосок активно жестикулирует, а Намджун хмурится, внося пометки в телефон. Позади, через два кресла, слышен раскатистый смех Ким Тэхёна. Он что-то показывает Ким Сокджину на планшете, и оба хохочут так, что стюардесса оборачивается. — Тэ, тише, — ворчит Мин Юнги, сидящий у окна напротив. В его голосе нет настоящего раздражения, скорее привычная усталость старшего брата. — Люди спят. — Извини, Юнги, — Тэхён прикрывает рот ладонью, но глаза всё ещё смеются. Чонгук невольно поворачивает голову. Тэхён сегодня в большом свитере — мягком, цвета топлёного молока, с широкими рукавами, которые он то и дело натягивает на ладони. Волосы отросли, падают на лоб. Когда он смеётся, его глаза превращаются в щёлочки, и в уголках губ появляются ямочки, которые Чонгук ловил себя на мысли, что может рисовать по памяти. Друг, — напоминает он себе. — Просто друг. Ты просто привык к его лицу. Но взгляд задерживается на губах Тэхёна — верхняя чуть тоньше нижней, когда он говорит быстро, они кажутся особенно мягкими. Чонгук отворачивается обратно к окну. В последнее время он слишком часто замечает такие детали. Раньше он не обращал внимания на то, как Тэхён переплетает пальцы рук, когда нервничает. Или на то, как татуировки на собственных пальцах Чонгука иногда бросают тень на чужую кожу, когда они случайно сталкиваются локтями во время игры на телефонах. Это ничего не значит. Самолёт идёт на снижение. Манила встречает их влажным воздухом и толпами фанатов в аэропорту — даже в этот час. Чонгук надевает капюшон, опускает голову. Рядом идёт Тэхён, их плечи почти касаются. Когда толпа сжимается, Чонгук инстинктивно берёт Тэхёна за локоть — просто чтобы не потеряться. Просто потому что так делают все. Тэхён сжимает его пальцы на секунду дольше, чем нужно. Потом отпускает, и Чонгук чувствует, как в месте касания остаётся тепло. *** — Гук, не стой столбом, иди разогревай голосовые, — Юнги проходит мимо, толкая его плечом. На самом деле мягко, по-дружески. Чонгук кивает, но всё равно задерживается у монитора, где транслируется сцена — сейчас идёт проверка светового оборудования. Тэхён стоит рядом, жуёт энергетический батончик, и крошки падают ему на свитер. Чонгук машинально тянется стряхнуть одну с его груди. — Извини, — бормочет Тэхён, но не отстраняется. Наоборот, чуть наклоняется вперёд. — Есть нормально надо, а не на ходу, — Чонгук убирает руку. Слишком медленно. — Тэ, опять весь в шоколаде. — Ты как моя мама, — смеётся Тэхён, и этот смех отдаётся где-то в солнечном сплетении Чонгука теплом. Они стоят так ещё несколько минут, плечом к плечу, смотрят, как техники бегают по сцене. Подходит Сокджин-хён, снимает крышку с кофе и с наслаждением вдыхает аромат. — Вы двое, идите гримироваться, — говорит он. — А то Чимин уже занял всё зеркало. — Сам ты… — доносится из соседней комнаты возмущённый голос Чимина, и все трое смеются. Чонгук уходит в гримёрку, но на полпути оборачивается. Тэхён всё ещё стоит у монитора, смотрит на сцену, и в его профиле есть что-то почти печальное. Задумчивое. Чонгук ловит себя на том, что хочет подойти и спросить: «Ты в порядке?» Но не делает этого. Потому что тогда придётся признать, что он слишком часто замечает настроение Тэхёна. *** Сцена живёт своей жизнью. Мониторы, дым, крики — такой плотный звук, что он ощущается как удар в грудь. Чонгук движется по отработанной траектории: реплики, улыбки, взгляды в камеру. Танцует так, что мышцы горят, поёт так, что горло саднит. Но между номерами, в те короткие секунды, когда они перегруппировываются, он ищет глазами Тэхёна. Это тоже привычка. Сначала они искали друг друга, чтобы синхронизироваться, потом — чтобы убедиться, что всё в порядке. Семь лет вместе — это много. Они знают друг друга лучше, чем родных братьев. Сегодня Тэхён в чёрной рубашке с открытым воротом, и когда он запрокидывает голову во время своей партии, Чонгук видит, как блестит пот на его ключицах. Почему-то эта деталь — блеск пота — запоминается ярче, чем текст песни. В моменте, когда они оказываются рядом — стандартный фансервис, поклон, обмен взглядами — Тэхён вдруг касается губами его виска. Быстро, почти невесомо, как делал сотни раз. Фанаты визжат. Чонгук должен улыбнуться и продолжить. Но на этот раз кожа под чужими губами горит несколько секунд спустя. Перегрелся, — решает Чонгук. — Сцена, софиты, адреналин. В машине по пути в отель он садится подальше от Тэхёна. Отель. 1:30 ночи После душа Чонгук не может уснуть. Он прокручивает в телефоне видео с концерта — только что выложили фанаты. Вот он улыбается в камеру. Вот Тэхён дразнит Чимина. Вот они вместе — Чонгук обнимает Тэхёна за талию во время финальной песни, и Тэхён кладёт голову ему на плечо. Это выглядит так естественно, что даже сам Чонгук не видит подвоха. Просто уставшие парни, которые поддерживают друг друга. Чонгук откладывает телефон. Рядом, на соседней кровати, возится Намджун — читает книгу с лампой-прищепкой. Остальные участники разбрелись по номерам: Юнги с Хосок в одном, Сокджин , Чимин и Тэхён в соседнем. Внезапно тишину ночи разрывает звук — что-то тяжёлое падает за стеной. Потом приглушённый голос Тэхёна, потом ещё один — Сокджина. Обычно они громко смотрят фильмы, но сейчас что-то не так. Чонгук садится на кровати. — Намджун, — шепчет он. — Там, кажется, ссора. Намджун откладывает книгу, прислушивается. Из-за стены действительно доносятся голоса — повышающиеся, нервные. И вдруг Чонгук разбирает своё имя. — …ты вообще не имел права! — это Тэхён, голос срывается на хрип. — Это не касалось Его! — А чего ты тогда на него смотришь каждую секунду? — отвечает Сокджин-хён — непривычно жёстко. — Думаешь, никто не замечает? Думаешь, он сам не замечает? Чонгук замирает. Намджун тоже замолкает. — Отвали, Джин-хён. Просто отвали, — это уже всхлип? — Ты ничего не понимаешь. — Я понимаю, что ты делаешь себя больно, — голос Сокджина тише, мягче. — И его тоже сделаешь, когда всё выплывет наружу. А оно выплывет, Тэ. Ты слишком прозрачный. Потом — звук шагов, хлопок двери, тишина. Чонгук смотрит на Намджуна. Намджун смотрит на него. Старший медленно говорит: — Не лезь. Завтра разберутся. Это их дело. Чонгук кивает, но когда Намджун выключает лампу и отворачивается к стене, он долго лежит с открытыми глазами. Прозрачный. Ты слишком прозрачный. О чём это Сокджин-хён? Что Тэхён делает себя больным? И почему прозвучало имя Чонгука? Он вспоминает все те моменты: как Тэхён смотрит на него на сцене, как его пальцы задерживаются на плече Чонгука, как он смеётся чуть громче, когда шутка принадлежит именно Гуку. Раньше Чонгук списывал это на дружбу. На то, что они просто ближе всех. Но сейчас, после слов Сокджина, в голове закрадывается сомнение. Очень липкое, тревожное сомнение. Общежитие, Сеул. Три дня спустя Концерты в Маниле закончились. Та ссора, которую Чонгук так и не понял до конца, замолкла — Тэхён и Сокджин снова общаются как обычно, но Чонгук замечает, как Тэхён стал чаще уходить в свою комнату и закрывать дверь. Говорит, что работает над музыкой. Чонгук не настаивает. Они с Тэхёном по-прежнему болтают на кухне, вместе едят доширак в три часа ночи и смотрят смешные видео на YouTube. Всё как обычно. Но Чонгук ловит себя на мысли, что теперь замечает больше. Когда Тэхён долго смотрит на него и первым отводит взгляд. Когда Тэхён избегает случайных прикосновений, хотя раньше сам лез обниматься. Или, наоборот, слишком долго задерживает руку на его плече. Это нервирует. Не сам факт — Чонгук не может понять, почему его это вообще волнует. Если Тэхён стал странным, это его проблемы. Сегодня Чонгук допоздна задержался в зале — тренировал хореографию для особого сольного номера. В общежитие вернулся почти в два ночи. Тело гудело, мышцы просили пощады, и хотелось только одного: доползти до кровати и отключиться. Но горло пересохло ещё по пути домой, а в комнате не оказалось воды. Чонгук вздохнул и побрёл на кухню, стараясь не шуметь. В коридоре было темно, только из-под двери комнаты Тэхёна пробивалась тонкая полоска света. Чонгук почти прошёл мимо. Но потом услышал голос. Тэхён говорил по телефону — тихо, с длинными паузами, и его голос… дрожал. Чонгук замер, сам не зная почему. Надо было идти дальше. Это не его дело. Но ноги не слушались. — …ты не представляешь, Джон, каково это, — донёсся шёпот, почти беззвучный. — Сидеть с ним рядом на диване и притворяться, что я не хочу просто… лечь головой ему на колени. Чтобы он… чтобы он провёл рукой по моим волосам. По-настоящему. А не для камеры. Чонгук застыл. Его собственное дыхание вдруг стало слишком громким. — Нет, я не скажу ему. Никогда. Он мой лучший друг, Джон. Если он узнает, что я… что я уже семь лет просто сгораю от одного его взгляда… он отстранится. Я знаю. — Тэхён всхлипнул, и этот звук резанул по нервам. — Я прочитал те комментарии после того интервью, где мы с ним обнялись слишком крепко. «Это нездоровые отношения», «Тэ слишком липнет». Они правы. Я действительно липну. Потому что без этого я задохнусь. Семь лет. Он говорит обо мне. Мысли Чонгука разбегались, как мыши от света. Внутри разливался холод. А потом — жар. Он вдруг с отчаянной ясностью вспомнил все эти объятия на сцене, когда Тэхён утыкался носом ему в шею. Все «случайные» касания пальцами на трансляциях. Все ночные разговоры, когда Тэхён засыпал первым, прижимаясь щекой к его плечу. Чонгук всегда думал, что это просто. Близость. Дружба. Доверие. А теперь грудь сдавило. — Он единственный, — прошептал Тэхён за дверью. — Если бы я мог выбрать одного человека на всей этой планете, чтобы он знал правду… это был бы Гук. Но я никогда не разрушу то, что у нас есть. Никогда. Послышался тихий всхлип, потом звук — Тэхён положил трубку. Потом ещё один всхлип, приглушённый подушкой. Чонгук так и не пошёл за водой. Он развернулся и почти бесшумно вернулся в свою комнату. Закрыл дверь. Сесть на кровать он не мог — ноги подкашивались, поэтому он просто сполз на пол, прислонившись спиной к холодной стенке. Сердце колотилось где-то в горле, и он не знал — отвращение это, страх или что-то совсем другое, то, чему он не готов дать имя. В голове пронеслась мысль, от которой стало страшно по-настоящему: А что, если я не против? Он зажимает лицо руками. Пальцы дрожат. На кухне всё ещё горит свет — он слышит, как Тэхён идёт в ванную, как закрывается дверь. Слышит, как течёт вода. Наверное, Тэхён умывается, чтобы никто не заметил следов слёз. Чонгук ложится на спину прямо на полу. Смотрит в потолок. Он знает. Он знает тайну, которую Тэхён носил семь лет. Теперь Чонгук должен что-то сделать. Сказать прямо? Делать вид, что ничего не слышал? Или… Или проверить? Самую малость. Всего один раз. Чтобы понять, правда ли то, что он сейчас чувствует — просто жалость к другу или что-то более опасное. Он закрывает глаза и видит перед собой губы Тэхёна. Тот момент на фансайне, когда его собственный палец коснулся чужой нижней губы. Тёплой, чуть влажной. Чонгук вздрагивает и заставляет себя встать. Он ложится в кровать, накрывается одеялом с головой и долго не может уснуть. А когда проваливается в тяжёлый, липкий сон, ему снится Тэхён. Тот смотрит на него со сцены, а потом тихо говорит: «Гук, я так устал прятаться». Чонгук просыпается в холодном поту за час до будильника.