Олень и черепаха

Карл вскакивает. Одно движение — и револьвер уже в руке, нацелен точно в голову отца. Пятясь, Карл ударяется спиной о стену — штукатурка осыпается за воротник, холодная, колючая. Он не чувствует. Ноги дрожат, и он с трудом удерживает равновесие. Рик не открывает глаза. Не двигается. Лежит на диване так же, как лежал час назад. Руки вдоль тела. Грудь не поднимается. Ни всхлипа, ни стона, ни того влажного хрипа, который Карл слушал всю ночь, как приговор. Тишина. Карл ждёт минуту. Две. Пять. Десять. Ничего. Руки его дрожат уже не от холода и не от боли в ушибленной спине. Они дрожат от страха — того самого, животного, который заставляет бежать, прятаться, зажмуриваться, потому что смотреть невыносимо. Потому что сейчас отец встанет. Сейчас откроет этот свой единственный глаз, и в нём не будет узнавания. Не будет «сына». Не будет ничего, кроме голода. И тогда Карлу придётся сделать это. Выстрелить в лицо, которое он помнил улыбающимся. В лицо, которое склонялось над его кроватью, когда он болел. В лицо, которое говорило: «Всё будет хорошо» — даже когда это было ложью. Даже когда ложь была единственным, что у них оставалось. Он плачет. Слёзы текут по грязи на щеках, по засохшей крови — чьей? Своей? Чужой? Он уже не помнит, — по ссадинам, которые покрывают лицо сеткой боли. Карл не вытирает их. Пусть текут. — Папа, — голос ломается на первом же слоге. — Папа, пожалуйста... Слова застревают в горле, как кость. — Пожалуйста, не заставляй меня. Спусковой крючок под пальцем. Металл холодный, твёрдый. Одна секунда — и всё кончится. И Рик никогда не встанет. Никогда не будет бродить среди них, среди этих тварей, которые когда-то были чьими-то матерями, отцами, детьми. Карл не думал об этом раньше — о том, что каждый ходячий, которого он убил, однажды любил и был любим. Он не позволял себе думать. Но сейчас — сейчас он думает только об этом. Одна секунда. Карл опускает пистолет. Рука падает вдоль тела, тяжёлая, как свинец. Револьвер глухо стукается о пол. Карл даже не помнит, когда разжал пальцы. — Съешь меня, — шепчет он. Губы дрожат, слова выходят мокрыми, размазанными. — Пусть всё просто закончится. Съешь. Он закрывает глаза. Стоит посреди комнаты — мальчишка в слишком большой шляпе, с чужим револьвером, с ботинком, который натирает ногу, потому что один он потерял, а этот снял с мёртвого. Стоит и ждёт. Ждёт, когда отец откроет глаза. Когда с дивана донесётся этот звук — низкий, гортанный, голодный. Когда когти вцепятся в него, и зубы сомкнутся на горле, и всё станет просто. Тёмно. Тихо. Конец. Тишина. Карл слышит собственное дыхание — прерывистое, влажное, слишком громкое в пустом доме. Он слышит, как ветер бьёт ставней на втором этаже. Слышит, как где-то далеко, за стеной, бродят ходячие — их голоса похожи на голос отца, если бы тот забыл все слова. Рик не дышит. Но и не шевелится. Ни звука. Ни движения. Только неподвижное тело на продавленном диване, в луже собственной крови, которая уже начала темнеть. Карл открывает глаза. Он медленно подходит. Каждый шаг даётся ему так, словно он идёт по раскалённым углям. Подходит к дивану. Смотрит. Глаза Рика чуть приоткрыты. Серый, мутный взгляд устремлён в потолок — невидящий, пустой. Зрачки расширены. Рот приоткрыт, но не в оскале — просто расслаблен, как у спящего человека, который видит сон слишком глубокий, чтобы просыпаться. Мёртвый взгляд. Карл смотрит в него и ждёт. Секунду. Минуту. Глаза не двигаются. Веко не дёргается. — Ты не стал ходячим, — бормочет Карл. Голос чужой, не свой — какой-то картонный, пустой. — Ты просто... умер. Слёзы снова текут. Карл даже не замечает этого. — Ты просто умер и оставил меня. Он садится на край дивана — рядом с отцом, почти касаясь бедром его безжизненной ноги. Пистолет лежит на полу, там, где упал. Карл смотрит на него, но не поднимает. Не видит смысла. Он сидит так несколько минут. Может, десять. Может, час. Время теряет значение, когда человек, который был твоим временем, перестаёт дышать. Потом он встаёт. Ноги не слушаются. Карл делает шаг — и чуть не падает, хватается за спинку дивана, замирает, ловя равновесие. Внутри пустота. Не боль, не страх, не злость. Пустота. Как в том доме, где он нашёл пудинг: мебель осталась, но людей нет. Лопаты нет. Нечем копать. Времени нет — он слышит их снаружи, ходячих. Близко. Много. Голоса сбиваются в хор, и каждый звук похож на тот, который он так боялся услышать от отца. Он совсем один. Карл не сможет выкопать могилу. Не сможет застрелить отца, если тот встанет, — потому что он не знает, встанет ли. Может, Рик просто умер. Может, он ждёт. Может, он уже превращается, медленно, незаметно, и Карл уйдёт — и тогда он станет одним из тех, кто будет бродить по этой улице, по этой комнате, пока кто-то другой не прикончит его. Карл не хочет быть этим «кем-то другим». Он убегает. Вылетает в дверь — та с грохотом ударяется о косяк — и спотыкается на крыльце. Ладони встречаются с бетоном, сдирают кожу. Карл встаёт, не глядя на руки, не чувствуя боли. Бежит. Не оборачиваясь. Как испуганный ребёнок. Потому что он и есть испуганный ребёнок. Потому что сколько бы ходячих он ни убил, сколько бы дней ни прожил без крыши над головой, он всё ещё тот мальчик, который спрятался в шкафу, когда мир рухнул. Тот мальчик, который смотрел, как мать умирает, и ничего не мог сделать. Тот мальчик, который сейчас бежит в темноту — один, без отца, без плана, без ничего. Только револьвер в руке. Тяжёлый, почти пустой. Только чужой ботинок, который натирает ногу — левый, большой, сбитый. И пустота в груди, которая больше не болит. Потому что боль осталась там, на диване. Рядом с папой. Карл бежит, и слёзы высыхают на щеках. Дыхание вырывается клубами пара в холодный утренний воздух. Впереди — серая полоса рассвета. Сзади — дом с мёртвым отцом. Он не знает, куда идти. Он идёт вперёд. Просто идёт. Ноги двигаются сами — механически, как у ходячего, только без того голода, который толкает тех вперёд. Карл не знает куда. Не знает зачем. Не знает, для чего теперь. Всё, что держало его на этом свете, осталось на продавленном диване в чужом доме, с мёртвым взглядом. Улица. Ещё одна. Обгоревшая машина — остов, чёрный, страшный, пахнущий горелым пластиком и ржавчиной. Забор с покосившимися колышками. Трава, пробившаяся сквозь асфальт — зелёная, живая, наплевавшая на весь этот апокалипсис. Траве плевать. Карл хотел, чтобы ему тоже было плевать. — Не думать. Не думать. Шаг. Ещё шаг. Ботинок натирает пятку, но Карл не чувствует. Он вообще ничего не чувствует — только тяжесть в груди. Тюрьма. Лицо Хершеля — доброе, морщинистое, с этими вечно мудрыми глазами. Кровавая лужа, растекающаяся по земле, впитывающаяся в то, что когда-то было газоном, который они поливали из вёдер. Голова на траве. Отделённая. Меч. Мишонн и её меч. Она убивала их сотнями, но не смогла убить Губернатора раньше, чем он... Карл останавливается. Сжимает зубы так, что челюсть хрустит — сухо, противно, больно. Внутри закипает что-то чёрное, липкое, и он не знает, как это выплеснуть, кроме одного способа. — Не думать, блять! Крик глохнет в пустоте. Никто не слышит. Никому нет дела. Мёртвые не слушают, живые — неизвестно где, да и плевать им, наверное, тоже плевать. У каждого своё горе, своя ноша. Карл тащит свою один. Он садится прямо на дорогу. Асфальт холодный, шершавый, впивается через джинсы. Он обхватывает колени руками, сжимается в комок, пытается стать маленьким. Незаметным. Чтобы мир забыл о нём. Пистолет выскальзывает из пальцев — Карл даже не заметил, что всё ещё держал его. Револьвер падает в пыль, поднимает маленькое облачко серого. — Папа... Голос тонкий, чужой. Не его. Как будто не тринадцатилетний парень, который убил больше ходячих, чем большинство взрослых, а маленький мальчик. Тот, что боялся темноты. И накрывает. Слёзы приходят не волной — взрывом. Нет времени подготовиться, нет времени сжать зубы и сдержаться. Карл сгибается пополам, утыкается лицом в колени, и плечи начинают ходить ходуном. Он рыдает так громко, как не плакал никогда. Даже когда мама умерла. Даже когда ему пришлось пристрелить её, чтобы она не стала одной из них. Тогда была пустота. Шок. Оцепенение. Он действовал на автомате — выстрел, слёзы потом, но не сразу. Сейчас сразу. — А-а-а-а-а! Звук рвётся из груди сам собой — дикий, звериный, нечеловеческий. Грудную клетку сдавливает, будто кто-то сел сверху — огромный, тяжёлый, невидимый. Дышать невозможно. Лёгкие отказываются работать. Он пытается вдохнуть — выходит всхлип. Ещё один — такой же рваный, мокрый. Воздуха нет. Только спазмы. Только горло, которое сжимается, и слёзы, которые душат быстрее, чем любая удавка. Ему кажется, что он сейчас задохнётся. Карл хватается за горло. Пальцы царапают шею — оставляют красные полосы, но это не помогает. Ничего не помогает. Он хватается за землю, вцепляется в асфальт, будто тот может удержать его от падения в чёрную яму, которая разверзлась у него под ногами. — Я не хочу... не хочу... па-а-ап... Рик не ответит. Никогда. Мысль бьёт наотмашь. Мозг взрывается белым, а потом остаётся только чернота. Карл выгибается, задирает голову к небу — только тучи. Тяжёлые, свинцовые, готовые пролиться дождём. Ни бога. Ни солнца. Ни ответов. Он задыхается в собственных рыданиях. Каждое воспоминание — удар молотом по рёбрам. По позвоночнику. По всему, что ещё может чувствовать боль. Лицо Мишонн, когда она убегала с детишками — она не оглянулась. Не могла. Или не хотела? Карл никогда не узнает. Он не успел спросить, а теперь её нет. Всех нет. Джудит. Боже, Джудит. Маленький свёрток на руках. Тёплая. Живая. Он даже не знает, дышит ли она ещё. Его младшая сестрёнка — всё, что осталось от мамы, от того мира, от их семьи. Может, её уже нет. Может, она лежит где-то в лесу, маленькая, холодная, а вокруг бродят ходячие и чуют запах. Не думать. Не думать, блять. Тайриз. Мэгги. Гленн. Бет. Дэрил. Кэрол. Все разбежались. Все бросили. Или нет — он не знает. Он не представляет, где они, как их найти. Может, они пытаются добраться до него. Может, они погибли. Может, они просто выживают. Каждый сам за себя. Карл подтягивает колени к подбородку, сжимается в комок. Ему холодно — не от погоды, от всего остального. Он дрожит. Мелко, часто, как в лихорадке. Плечи ходят ходуном, зубы стучат. — Я один, — шепчет он в пустоту. — Я совсем один. Тишина не отвечает. Только ветер шуршит мусором — бумажками, целлофаном, листьями. И ходячие рычат вдалеке. Близко или далеко — Карл уже не разбирает. Ему всё равно. Он сидит так, пока слёзы не кончаются. Не становится легче — просто внутри образуется пустота. Серая. Тяжёлая. Такая, которая не болит, но и не даёт дышать полной грудью. Как будто кто-то вынул всё, что было важного, и забыл положить что-то взамен. Карл вытирает лицо рукавом. Грязным. Кровь, пыль, слёзы, сопли — всё вперемешку. Рукав становится мокрым, липким, но Карлу плевать. Поднимает пистолет. Смотрит на него долго, пустым взглядом. Металл блестит тускло. Барабан пуст — осталось два, может, три патрона, что валяются на дне сумки. — Пусть всё просто закончится, — бормочет он снова. Слова выходят невнятными. Он встаёт. Шатко. Как старик, который забыл, как держать спину прямо. Ноги подкашиваются — Карл выравнивается, заставляя себя стоять. Просто стоять. Идёт дальше. Не потому, что хочет. Потому что если он остановится — упадёт и не встанет. Хотя сейчас это звучало не так плохо. Просто лечь прямо здесь, на дороге, раскинуть руки и закрыть глаза. Пусть идёт дождь. Пусть приходят ходячие. Пусть будет что будет. Но ноги сами несут вперёд. К лесу — тёмной стене деревьев на горизонте. К реке — он слышит её, где-то слева, вода течёт, не зная о его горе. К неизвестности. Позади остаётся тело отца. Пепелище тюрьмы. Ферма Хершеля, где они думали, что нашли рай. Дом в Атланте, где пахло мамиными духами. Впереди — ничего. Карлу всего тринадцать. И он уже похож на тех, что бродят по дорогам. Только дышит. Первые дни — как рваная плёнка. Карл не может сказать, сколько прошло. День? Два? Неделя? Всё слиплось в одно серое пятно, потому что боль никогда не утихает. Перед глазами всё тот же день. Тот же дом. Тот же диван. Тот же открытый глаз, который смотрит в никуда, а Карл бежит — трусливый мальчишка, который оставил отца гнить в чужой гостиной. Он впервые ночует на дереве. Старый дуб с раскидистой кроной — достаточно высоко, чтобы ходячие не достали. Карл привязывает себя к ветке старым проводом, который нашёл в одном из домов. Он и раньше ночевал под открытым небом. Ещё до того, как они нашли тюрьму. До фермы. Когда ночевали где придётся — в машинах, в канавах, в подвалах, пахнущих плесенью и смертью. Но тогда с ним была группа. Люди, которые его защитят. С ним был отец. Теперь — только провод и ветка. Карл просыпается — и не помнит, где уснул. Глаза открываются в темноту, и целую секунду он парит в невесомости, не понимая, почему земля не под ногами. Потом память возвращается — ударом под дых. Ноги затекли. Спина ноет. И задница тоже — от нескольких часов в одном положении на твёрдой коре. Комары искусали всё открытое тело — лицо, шею, руки, даже сквозь джинсы умудрились добраться до щиколоток. Он замёрз — зубы стучат, хотя уже утро и солнце пытается пробиться сквозь листву. Карл отвязывает провод, прячет его в сумку — пригодится. Спускается. Ноги дрожат, пальцы рук не слушаются. Во рту сухо. Голова тяжёлая — то ли недосып, то ли обезвоживание. Ступает на землю — и слышит хрип. Ходячий в трёх шагах. Женщина когда-то. В разорванном халате, с вывалившимися внутренностями, которые волочатся по земле, собирают листья и грязь. Карл убивает её, не успев полностью проснуться. Удар — ножом в висок. Уклон — от вялых рук, тянущихся к лицу. Ещё удар — для верности, потому что первый мог быть недостаточно глубоким. Тело падает. Карл даже не смотрит. Дальше. Нужно идти дальше. Он ищет. Всё время ищет. Консервы. Воду. Аптечку. Нож. Патроны, которых вечно не хватает — потому что папа был прав, каждая пуля на счету, а Карл потратил один в той закусочной и ещё три у дома, и теперь в барабане осталось... сколько? Он не проверяет. Боится. Руки двигаются сами — шарят по ящикам, по карманам трупов, по заброшенным машинам. Теперь для него это просто препятствие на пути. Места, где можно найти что-нибудь полезное. Это не всегда заканчивалось хорошо. Однажды Карл шёл по шоссе. Это было глупо. Он помнил, как много времени они провели на одном из таких — когда София потерялась. Помнил, как прятались под машинами, когда проходило стадо. Как он смотрел на отца, который делал вид, что всё в порядке. Который врал ему в лицо — и Карл верил. Сейчас никто не врёт. И верить не во что. Он обшаривал машины. Быстро. Методично. Большинство из них уже были разграблены до него — двери открыты, стёкла выбиты, внутри только мусор и запах. Он открыл водительскую дверь какой-то белой большой машины — названия он не помнил. Внутри валялся всякий хлам: пустые пачки из-под сигарет, смятые бумажки, пластиковая ложка. Ключи так и остались в замке зажигания — брелок с плюшевым мишкой, который когда-то был розовым, а теперь стал грязно-серым. Шарясь в бардачке, он нашёл фонарик — работает, чудо — и бутылку воды. На половину. Заткнул пробкой. Выпил залпом половину остатка, заставил себя сохранить вторую. Осмотрел задние сидения. Что-то торчало в щели между спинкой и сидушкой. Карл потянулся — пальцы нащупали глянцевую бумагу. Журнал. Изрядно помятый, с загнутыми углами. Он понадеялся, что это могли быть комиксы. Что угодно, лишь бы отвлечься. Лишь бы на несколько минут перестать быть здесь. Но на обложке большими буквами красовалась надпись: «PLAYBOY». И полуголая женщина. Улыбается. Как будто мир не рухнул. Карл откинул журнал в сторону и скривился, будто тот был заразным — будто мог испачкать его чем-то похуже крови и грязи. Затем быстро вылез из машины, чуть не ударившись головой о косяк. — Ну и мерзость, — сказал он вслух. Голос хриплый, неиспользованный. Словно он не говорил несколько дней. В следующей машине он нашёл полбанки персиков. Сироп вытек, фрукты плавали в липкой лужице на дне. Карл запустил туда пальцы, вытащил дольку за долькой. Ел прямо руками. Сок тёк по подбородку, капал на футболку, смешивался с потом и грязью. Вкуса почти не было — кисло-сладкое что-то. Это неважно. Он ел и смотрел перед собой пустым взглядом. Просто жевал. Глотал. Жевал снова. Так он обошёл уже десяток машин. Добрался до развилки — дорога расходилась на две одна вела в лес, другая — к городу. Карл не знал, куда идти, поэтому просто продолжал проверять автомобили. Одна машина стояла в стороне. Врезалась в дерево. Чёрная, грязная, передняя часть кузова всмятку — капот сложился гармошкой, радиатор выпер наружу, из-под него капала давно высохшая жидкость. Он решил проверить её последней. А потом искать ночлег на сегодня. Как только он подошёл — сразу же почувствовал запах. Карл думал, что привык к трупному запаху. Он нюхал его сотни раз — в тюрьме после эпидемии, на ферме, в лесах. Но этот был особенным. Машина стояла на солнце — дни, недели, может, месяцы. Металл нагревался днём и остывал ночью, и внутренности автомобиля работали как печь, запекая то, что осталось внутри. Вонь ударила в нос, как физическая сила. Карл зажмурился на секунду, сделал шаг назад, потом заставил себя вернуться. Окна были мутными — изнутри их покрывала жирная, жёлто-коричневая плёнка. Конденсат. Только не воды — чего-то более густого, более... органического. Карл подошёл ближе, пытаясь заглянуть внутрь. Разглядеть ничего не получалось — только тени. Он взялся за ручку пассажирской двери. Дёрнул. Дверь поддалась с влажным, чавкающим звуком — и вонь стала сильнее. Настолько, что Карл закрыл лицо рукавом, а глаза начали слезиться. Воздух внутри был тёплым и густым, как суп. На водительском сиденье сидел труп. Карл видел много мертвецов. Но этот не был ходячим. Он просто... сидел. Кожа — не серая, а чёрная. Как уголь. Как обгоревшее мясо. Высохшая, потрескавшаяся, натянутая на кости так, что скулы и рёбра проступали наружу, готовые прорвать плоть. Голова лежала на руле. Буквально прилипла к нему — кожа сплавилась с пластиком, превратившись в одно целое. Один глаз отсутствовал — на его месте зияла чёрная впадина, в которой копошилось что-то белое. Личинки. Или черви. Карл не стал разглядывать. Рот был открыт в беззвучном крике — губы съёжились, обнажив жёлтые зубы с тёмными дёснами. Изо рта торчал язык. Глаза продолжали слезиться, но надо было проверить. Там могло быть что-нибудь полезное. Он протянул руку к бардачку — стараясь не дышать, не касаться тела, даже не смотреть на него. Открыл. Документы. Мусор. Старая карта. Больше ничего. Карл выдохнул — и повернул голову. И замер. На заднем сиденье стояло детское кресло. Розовое, с выцветшими рисунками единорогов. Ремни были застёгнуты. А в нём — всё ещё пристёгнутый — сидел труп ребёнка. Маленький. Голова набок. Кожа того же чёрного цвета, что и у водителя. Руки — крошечные, иссохшие, как у куклы — свешивались по бокам. Одна туфелька упала на пол. Карл не помнил, как вылез из машины. Он помнил только, что бежал. Не к лесу, не к городу — просто прочь, подальше от этого запаха, от этого кресла, от маленькой чёрной руки, которая, наверное, когда-то сжимала чей-то палец. Бежал, пока лёгкие не взорвались огнём. Пока не упал на колени и его не вырвало — желчью и остатками персиков. А потом он шёл дальше. Потому что останавливаться было нельзя. Ночь. Он в каком-то подвале. Пахнет плесенью, сыростью и чем-то сладковатым — может, старыми фруктами, может, чем-то мёртвым. Карл не проверяет. Он сидит в углу, поджав колени к груди, и смотрит на единственную дверь. Спит с пистолетом в руке. Просыпается каждый час — от любого шороха. Стук ветки в окно подвала. Шаги наверху — может, ходячий, может, живой, может, просто здание оседает. Хруст стекла под чьей-то ногой. Он научился различать звуки. Большинство — просто крысы. Карл ненавидел крыс. Ещё до всего этого. А теперь — особенно. Они не брезгуют ничем. И не боятся живых. Он просыпается снова из-за шороха. Близко. Совсем рядом. Рядом с собой. Карл открывает глаза — и видит жирную, лоснящуюся крысу. Та сидит на его сумке, запустив морду внутрь, и роется там — шуршит упаковками, грызёт край коробки с крекерами. Он вскакивает. Почти готовый завизжать — как девчонка, как маленький испуганный ребёнок, но сдерживается в последний момент. Отпинывает крысу ногой — та летит в стену, с глухим стуком падает на пол и мгновенно скрывается в трещине в плинтусе. Карл стоит, тяжело дыша. Сердце колотится где-то в горле. Больше он не спал. Утром — снова в дорогу. Ему встречаются несколько ходячих на пути. Трое. Растерзанные, медленные, глупые. Карл убивает их так, как учил Шейн. Как учил Рик. Бей в голову. Не дай окружить. Смотри за спину. Никогда не поворачивайся к ним спиной, даже если кажется, что они далеко. Иногда он слышит голос отца в голове. Чёткий. Спокойный. Командирский. «Не спеши. Дыши. Выбери момент. Не трать патроны, если можешь использовать нож». И Карл слушается. Бьёт. Уворачивается. Дышит — размеренно, глубоко, как учили. Сначала удар в висок первому, потом уйти в сторону от второго, развернуться — третьего ногой в колено, добить, пока падает. Три тела на земле. Нож скользкий от крови. Карл вытирает его о траву. А потом находит минуту. Садится на обочину — и голоса нет. Только боль. Огромная, чёрная, как дыра в груди. Никто не говорит, что делать дальше. Никто не говорит, что всё будет хорошо. Потому что никто не врёт. Он думает о Мишонн. Иногда злится — почему она не взяла его с собой? Она же видела, что он рядом. Что Рик ранен. Что они вдвоём не справятся. Она могла бы... они могли бы... Иногда понимает — она взяла других детей. Лиззи. Мику. Тех, кто меньше, кто не умеет стрелять, кто побежал бы и споткнулся. Карл уже большой. Сам должен. Сам. Но всё равно обидно. До слёз, которые он не даёт себе пролить. Он думает о Дэриле. Тот бы знал, что делать. Дэрил всегда знал. С его арбалетом и мотоциклом, от которого Дэрил всегда его отгонял, потому что «иди отсюда, малец, доставай своего отца или кого-нибудь ещё, мне плевать». Но он был рядом всегда. И Карл знал, что за спиной Дэрила ему бояться нечего. Дэрил не бросил бы его. Дэрил вернулся бы. Дэрил не ушёл бы с Лиззи и Микой, он бы заставил Карла идти с собой, даже если бы пришлось тащить на плече. Но Дэрила нет. И Карл один. Он думает о Мэгги. О том, как она смотрела на Бет. Заботилась о ней. О том, как Бет пела в пустой тюрьме — тихо, грустно, как будто песня могла вернуть жизнь в эти стены. О том, как Бет заботилась о Джудит, пока отец не мог. Он думает о Хершеле. О том, как тот учил его различать хорошее и плохое. И каким упрямым он мог быть, если хотел спасти людей от эпидемии. «Мы не бросаем людей, Карл. Мы не становимся хуже, чем то, что нас убивает». Сейчас Карл не уверен, что вообще есть какая-то разница. Но каждый раз — каждый раз, когда он случайно возвращается к Рику — грудь сжимается так, что воздух кончается. Карл сидит на траве, смотрит в небо и не знает, куда деть эту боль. Она не уходит. Она не уменьшается. Она просто — есть. Каждую секунду. Каждый вдох. Она стала частью его, как лёгкие или сердце. Он просто ждёт, когда это закончится. Или станет чуть терпимее. — Пап, — шепчет он иногда в пустоту. — Почему ты меня бросил? Ответа нет. Никогда. Ветер шуршит листвой. Где-то далеко рычит ходячий. Солнце светит — как будто ничего не случилось. Как будто мир не рухнул для одного мальчика на обочине дороги. Карл встаёт. Идёт дальше. Потому что останавливаться нельзя. Остановишься — боль сожрёт тебя заживо. Точно как ходячий. Только без крови, без криков, без конца. Он как ходячий — движется без цели. Только этот ещё помнит, что когда-то был живым. И не жрёт людей.