Олень и черепаха

Карл может заставить себя не думать. Это навык, который он освоил за первые три дня. Может быть, за четыре. Отключать голову — как выключатель. Щёлк — и нет мыслей. Только тело. Только действия: рубить, искать, проверять, идти. Спать урывками — по двадцать минут, не больше, чтобы кошмары не успели добраться. Он научился не думать днём. Но ночью контроль падает. Сны приходят без спроса. Вот он снова в доме. Том, старом. До апокалипсиса. Ковёр в гостиной — бежевый, с длинным ворсом, в котором теряются пальцы ног, когда идёшь босиком. Запах маминых духов — лёгкий, цветочный, смешанный с чем-то древесным. Она всегда пахла так. Перед школой, когда поправляла его воротник. По вечерам, когда гладила по голове перед сном. Папа читает газету на кухне. Старую, бумажную, ту, что шелестит при повороте страниц. На столе — кружка с кофе. На плите что-то шипит на сковородке. Всё так нормально. Так неправильно нормально. — Карл, ты сделал уроки? Голос Рика — спокойный, тёплый. Без надрыва. Без той хрипоты, которая появилась после пули, после той комы. Без крови и грязи на лице. Карл хочет ответить. Открывает рот — и не может. Ни звука. Ни слова. Потому что он знает. Он знает, что это сон. Знает, что откроет глаза — и снова бетонная стена, запах плесени и пустота. Но всё равно стоит посреди гостиной босиком, в пижаме, которую мама купила ему на восьмой день рождения, и плачет. Тихо. Всхлипы глотает, чтобы никто не видел. Даже во сне. Даже здесь. Просыпается от того, что губы сами шепчут: «Мама». Утро. Он вытирает лицо рукавом, сдирая засохшие слёзы вместе с грязью. Идёт дальше. Другой сон — тюрьма. Но не та, что рухнула. Не та, что горела. А та, где они были живы. Та, где Карл чувствовал себя почти в безопасности — насколько это возможно в мире, где мёртвые ходят и едят живых. Мишонн тренирует его с мечом. Деревянным, конечно — ещё не доверяет настоящий. «Сначала научись не отрубать себе ноги, Граймс», — говорит она, и в её голосе прячется что-то похожее на улыбку. Хершель возится в огороде. Спина болит, но он не жалуется. Только иногда выпрямляется, держится за поясницу и смотрит на небо — на минуту, не больше. А потом снова тянется к грядкам, потому что помидоры не ждут. Джудит смеётся у кого-то на руках. Кажется, у Бет. Бет что-то напевает — ту самую песню, про утро и реку. Джудит хлопает крошечными ладошками, даже не понимая, что такое музыка. Просто нравится звук. Рик смотрит на Карла. Стоит в дверях столовой, прислонившись плечом к косяку, и улыбается. Редко. Но тепло. Так тепло, как будто солнце встало внутри комнаты. — Ты справишься, сынок, — говорит Рик во сне. И голос не дрожит. И глаз не заплыл кровью. — Я знаю. Карл хочет крикнуть: «Не уходи». Хочет схватить его за руку, вцепиться, не отпускать. Просыпается с кулаком, занесённым для удара. Никого рядом. Только сырая стена заброшенного гаража. Холодный бетон. Запах мочи и старой крови. Карл сидит, сжимая и разжимая кулак. Дышит. Пять минут. Десять. Потом встаёт. Идёт проверять ловушки. Он не спит несколько ночей подряд. Три, четыре — он сбился со счёта. Глаза красные, веки тяжёлые, но каждый раз, когда он закрывает их, он видит отца. Живого. Мёртвого. Встающего с дивана. Смотрящего пустым взглядом. Карл сидит в углу с пистолетом на коленях и слушает, как стучит его сердце. Каждый удар — напоминание, что он ещё жив. Издевательство. Потом всё равно вырубается. Тело сильнее головы. И снова кошмары. Ему снится, что Рик встаёт. Не как ходячий. Нет. Как живой. Открывает глаза — взгляд тёплый. Человеческий. Карл чувствует облегчение — такое сильное, что ноги подкашиваются. — Папа! — кричит он. — Папа, ты живой! Но Рик не улыбается. Он смотрит. Долго. Молча. Потом говорит — голосом, которого Карл никогда не слышал. Холодным. Пустым. — Ты меня не похоронил. Ты сбежал. Ты трус. — Нет, — Карл мотает головой. — Нет, я не... я не мог... ты не дышал... — Ты даже не проверил. Просто бросил. Как всех. Как маму. Как Джудит. Карл пытается объяснить, но язык не слушается. Слова застревают в горле. Он открывает рот — и оттуда вырывается только хрип. Рик отворачивается. Уходит в темноту. Карл бежит за ним, но ноги не слушаются — скользят, увязают, будто пол превратился в грязь. — Папа! Папа, вернись! Рик не оборачивается. Просто исчезает. Карл падает. Летит вниз — и падает, и падает, и нет дна, только бесконечная темнота и собственный крик, который никто не слышит. Просыпается от того, что горло саднит. Он не кричал. В реальности не кричал. Но связки горят, будто он провёл час в споре с самим собой. Бывают ночи, когда он просыпается от слёз. Сам не понимает — что произошло? Кто ударил? Где боль? А потом проводит рукой по лицу — и пальцы мокрые. Он плакал во сне. Не всхлипывал, не рыдал — просто слёзы текли сами, пока он спал. Как вода из переполненной чашки. Карл лежит, смотрит в потолок и ждёт, пока пройдёт. Она не проходит. Она всегда там. Просто ждёт своего часа. Иногда боль возвращается с новой силой. Без причины. Без триггера. Карл идёт по лесу — просто идёт, ищет дорогу, еду, воду — и вдруг останавливается. Сердце ухает вниз. В груди распускается что-то чёрное, колючее. Он увидел куртку. Кто-то повесил её на ветку — может, специально, может, забыл. Куртка — старая, потёртая, с потёками крови. Похожа на отцовскую. Очень похожа. И всё — накрывает. Карл садится на землю прямо посреди тропы. Сжимает голову руками. Дышит — часто, мелко, как забитое животное, которое загнали в угол. Воздух не входит. Выходит со всхлипом. — Не сейчас, — шепчет он себе. — Не сейчас. Потом. Мечтает, чтобы земля разверзлась. Прямо здесь. Прямо сейчас. Треснула, раскололась, проглотила его целиком — вместе с курткой, с воспоминаниями, с этой болью, которая никогда не спит. Но земля молчит. И куртка висит на ветке и треплется на ветру. Карл сидит. Минуту. Пять минут. Десять. Полчаса. Потом встаёт, вытирает лицо и обходит куртку стороной. Даже не смотрит на неё. Просто идёт дальше. Потому что «потом» не наступает. Потому что «потом» — это всегда сейчас. Впервые мысль о смерти приходит просто. Не в кошмаре. Не в приступе паники. Просто — будто кто-то открыл дверь и вошёл. Карл стоит на крыше заброшенного универмага. Универмаг — огромный, трёхэтажный, с выбитыми витринами и обрушившимся потолком на втором этаже. Карл забрался сюда, потому что ходячие не умеют по лестницам — ну, почти не умеют они толпятся как насекомые и сразу падают или давят сами себя. И потому что отсюда видно дорогу. Дальнюю. Ту, что ведёт неизвестно куда. Он смотрит вниз. Толпа ходячих внизу — человек тридцать. Сорок. Сбились в кучу у подножия здания, привлечённые запахом живого. Тянут руки, щёлкают челюстями. Бессмысленные. Глупые. Но много. Достаточно, чтобы он даже не почувствовал, когда его разорвут. Один шаг. Один маленький шаг вперёд — и в воздух на секунду. А потом темнота. Тишина. Конец. Он стоит. Смотрит. Ветер треплет волосы. Солнце греет лицо — последний раз, если шагнуть. Ходячие внизу рычат, трутся друг о друга, как черви в банке. Карл поворачивается и уходит. Не потому, что испугался. Не потому, что передумал. Просто в голову приходит мысль — простая, глупая, детская. Такая, которую он слышал сотни раз в другой жизни. «Папа не хотел бы». Мысль цепляет. Карл не знает, правда ли это. Не знает, хотел бы Рик, чтобы его сын жил в этом мире, полном смерти и грязи. Может, хотел бы. Может, нет. Но мысль не отпускает. Он спускается по пожарной лестнице с другой стороны, на ходу доставая нож. Первый ходячий встречает его у последней ступеньки — Карл всаживает лезвие в висок, даже не глядя. Второй — шаг в сторону, удар, добить. Третий. Четвёртый. Он бежит по улице, пока ноги не начинают гореть огнём. Останавливается только через милю. Дышит. Смотрит на небо. Жив. Он близок к смерти много раз. Не только по своей воле. Ходячие почти загрызают его в какой-то закусочной — вырывается в последнюю секунду, оставляя в зубах мертвеца кусок своей куртки и часть рукава. Сердце колотится так, что он слышит его ушами. Но он живой. Снова. В следующий раз падает с обрыва — нога соскальзывает на мокрой глине, и он летит вниз, цепляясь за кусты, за корни, за всё, что попадается под руку. Приземляется на камни, раздирает руку в кровь — от локтя до запястья, мясо висит лоскутами. Встаёт. Идёт дальше. Нужно найти что-то, чтобы перевязать. Остановить кровь. В старом мире он бы заплакал. Побежал бы к отцу. Рик знал бы, что делать. Достал бы мамину аптечку — с этими смешными пластырями с динозаврами — прочистил бы рану, перевязал чистыми бинтами. А потом обнял. Сказал бы: «Ничего, сынок, заживёт». И дал бы мороженое. Сейчас мороженого нет. Карл промывает рану грязной водой из ручья — и шипит от боли так, что звенит в ушах. Перевязывает криво — куском простыни, которую содрал с чьей-то кровати. Бинтов нет. Антисептика нет. Только надежда, что не начнётся заражение. Рука гноится три дня. Карл ходит с жаром, сбивается с ног, теряет сознание на обочине дороги. Но на четвёртый день опухоль спадает. Организм справился. Он справился. Сам. Без папы. Без аптечки. Без мороженого. Вода начала заканчиваться. Как-то он пьёт грязную воду из ручья. Потому что другой нет. Бутылки кончились ещё позавчера. Фляжка пуста. Горло горит, язык распух, во рту — вата. Карл пьёт. Глотает, не глядя. Вода мутная, пахнет тиной и чем-то металлическим. Почти неделю после этого он блюёт. Блюёт дальше, чем видит. Сначала едой — той жалкой едой, которую успел найти. Потом желчью. Потом просто воздухом, потому что внутри уже ничего нет. Лежит в какой-то канаве, сжимает живот, дрожит в ознобе и клянёт себя за тот глоток. Клянёт ручей. Клянёт весь мир, который не может дать ему чистой воды. Но через неделю проходит. Организм привык. Или смирился. Карл пьёт из того же ручья снова — потому что выбора нет. И он перестал бояться. Карл больше не боится ходячих. Они медленные. Глупые. Предсказуемые. Он убил их столько, что сбился со счёта. Они не пугают его. Они — просто помеха. Как камни на дороге. Не боится темноты. В темноте он видит хуже, но слышит лучше. А ходячие в темноте — такие же, как и при свете. Глупые. Не боится одиночества. Одиночество — это просто отсутствие чужих голосов. Чужих проблем. Чужих смертей, которые нужно оплакивать. Одиночество легче. Не боится боли. Боль — это просто сигнал. Тело говорит: «Осторожно». И Карл слушает. Но не боится. Есть только одна вещь, которой он боится до сих пор. Снов. Потому что во сне он снова становится ребёнком. Тем самым, который смотрит, как умирает мама. Который бежит от отца. Который не может ничего изменить. Карл просыпается. Вытирает лицо. Встаёт. Он больше не пьёт из ручья, но пьёт всё, что находит. Бутылки в машинах, остатки в канистрах, воду из-под крана в домах, если она ещё течёт — ржавая, холодная, с привкусом металла. Карл не задумывается. Жажда сильнее страха. Но на пятый день чистая вода кончается. Он идёт вдоль ручья — узкого, мутного, с илистым дном и плавающими на поверхности коричневыми листьями. Вода пахнет гнилью, но горло пересохло так, что язык примерзает к нёбу. Карл опускается на колени, зачерпывает ладонью, затем встаёт, решает искать дальше. И находит в заброшенном баре — в бочке унитаза, он наполовину полный. Звучит как победа, и Карл улыбается уголком губ. Вкус отвратительный. Запах вокруг тоже. Но он пьёт. Вокруг никого, но ему стыдно. Стыдно быть таким слабым. Стыдно, что отец не научил его фильтровать воду. Или учил, а Карл не запомнил. — Твою мать, — шепчет он, вытирая рот. Карл чувствует себя жалким — таким жалким, прямо как в тот день до того, как они нашли тюрьму, когда скитались где придётся. Группа остановилась в одном доме, они голодали. Карл нашёл банку собачьей еды, хотел есть, ковырял её ножом. Отец тогда разозлился, выхватил у него банку, кинул в стену. Тогда он не понял почему. Сейчас понимал. А потом Карл находит пластиковую бутылку. И помнит — смутно, как сквозь туман, — что Дэрил как-то говорил про песок и уголь. Сидели у костра, Дэрил чистил арбалет и бормотал что-то про то, что в лесу можно выжить, если знаешь, где искать. Карл не помнит точно. Но пробует. Нарезает бутылку пополам. Верхнюю часть переворачивает горлышком вниз, вставляет в нижнюю. Слои: сначала ткань — кусок футболки, которую он снял с себя, оставаясь в рубашке слишком большой для него, потому что другой нет. Потом мелкий гравий — набирает в карман у ручья, промывает кое-как. Потом песок. Потом ещё ткань. Поверх — мелко натолченный уголь из потухшего костра, который он нашёл в лесу, оставшийся после кого-то. Фильтр. Карл льёт воду. Ждёт. Капли падают в нижнюю часть бутылки — прозрачные. Чистые. Он смотрит на них и хочет плакать от облегчения, но не позволяет себе. Вода всё ещё пахнет. Вкус есть — землистый, с привкусом угля. Но его не выворачивает. Он пьёт медленно, маленькими глотками, чувствуя, как жидкость растекается по сухому горлу, смывая боль. — Вот так, да? Правильно? Дэрил, я правильно сделал? Дэрил не отвечает. Дэрила нет. Но вода чистая. Первое время он ест всё, что похоже на еду. Находит пакет с чипсами в чьём-то рюкзаке — чипсы мягкие, прогорклые, пахнут старым маслом. Карл съедает всё до крошки. Находит банку фасоли — открывает ножом, ест холодной, ложкой. Находит шоколадку, расплавленную и застывшую заново — странной формы, сероватую. Её он съедает последней, потому что шоколад — это почти счастье. Однажды он находит грибы. Они растут на пне, красивые — с коричневыми шляпками и белыми ножками. Выглядят как те, что продавались в магазине. Карл срывает их, жарит на костре на найденной сковородке — без масла, просто на сухом металле. «Папа показывал, какие можно есть? Или это Хершель? А может, Бет что-то говорила...» Он не помнит. Он вообще ничего не помнит из того, что должно было сохраниться в голове на случай апокалипсиса. Только обрывки. Только голоса, которые звучат в ушах, но слов не разобрать. Он съедает грибы. Через два часа мир начинает кружиться. Сначала медленно, потом быстрее, пока всё не расплывается в одно бежево-зелёное пятно. Карл пытается встать — ноги не слушаются, подкашиваются, он падает лицом в траву. Его выворачивает. Сильнее, чем от воды. Сильнее, чем когда-либо. Он лежит на боку, сворачивается в клубок, и сквозь тошноту, сквозь рвотные позывы, сквозь боль в мышцах думает: — Я дурак. Конченый дурак. Папа бы... Папа бы не стал есть грибы, в которых не уверен. Карл не спит в ту ночь. Сидит, обхватив колени, и смотрит на огонь, который едва теплится. Смотрит, как горит дерево, и думает о том, сколько ещё таких ошибок он может совершить, прежде чем одна из них окажется последней. На следующее утро он находит книгу. Даже кучу книг он отправился в библиотеку и находит придавленную кружкой. «Съедобные грибы Северной Америки». Карл листает страницы грязными пальцами, находит рисунок — те самые грибы с коричневой шляпкой. Читает подпись: «Ложный опёнок. Ядовит. Вызывает сильное отравление». — Чтоб тебя, — шепчет он. Книгу он забирает. Вместе с другой — «Основы выживания в дикой природе». И с третьей — «Травы и их применение». Карл не был отличником. Но он умеет читать. И он будет читать, потому что не хочет больше блевать в кусты. Не хочет, чтобы ходячий сожрал его, пока он корчится на земле с пустыми кишками. Он читает по ночам, при свете фонарика, экономя батарейки. Читает о том, какие ягоды можно есть: ежевика, малина, черника, а какие нет: волчьи ягоды, вороний глаз. О том, как ставить силки на кроликов. О том, как разводить огонь без спичек — с помощью трута, стали и кремня. Некоторые вещи он пробует сразу. Некоторые — не получаются. Он злится, кидает палки в костёр, ругается матом, которого нахватался от Дэрила и отца. — Дэрил, твою мать, как у тебя это получалось? Карл пробует снова. И снова. Пока не получается. Он голоден. По-настоящему, по-звериному голоден — не так, когда пропустил завтрак, а так, когда живот сводит пустота, и мысли путаются, и руки дрожат. Карл видит кролика. Зверёк сидит под кустом, шевелит ушами, жуёт какую-то траву. Маленький, серый, живой. Карл замирает. В голове проносится всё, что он слышал об охоте. Дэрил говорил — подходи с подветренной стороны, чтобы не учуял. Рик говорил — целься в голову, в шею, в сердце, чтобы не мучилось. Хершель говорил — если убиваешь, делай это быстро и с уважением. Карл медленно достаёт нож. Крадётся. Ветка хрустит под ногой. Кролик дёргается, замирает — и бежит. Карл бросается следом. Спотыкается, падает, встаёт, бежит дальше — но кролик уже скрылся в норе. Карл стоит над дырой в земле, тяжело дышит, и ему хочется плакать. Потому что он даже кролика поймать не может. Потому что он бесполезный. Потому что без отца он никто. В тот день он ест консервы. Опять. И ненавидит себя за то, что не может добыть свежее мясо. На следующий день он пробует снова. Силки — из проволоки, которую нашёл на свалке. Карл читал инструкцию три раза, пока не запомнил. Ставит на тропе, маскирует листьями, уходит. Утром проверяет. Силок пуст. Ещё день. Ещё силок. Пусто. Карл сидит на земле, смотрит на пустую петлю и чувствует, как внутри поднимается глухая, беспомощная злоба. — Что я делаю не так? Почему у Дэрила получалось? Почему у всех получалось, а у меня — нет? На четвёртый день силок срабатывает. Кролик — маленький, худой, почти одни кости — запутался в проволоке и задохнулся. Карл смотрит на него и не может пошевелиться. Что-то внутри переворачивается. Он убивал ходячих. Десятки ходячих. Но это — живое. Это — тёплое. Это билось и дышало час назад. Он вспоминает Хершеля. — Если убиваешь, делай это быстро. И с уважением. Карл берёт кролика. Снимает шкурку — как вычитал в книге, но получается криво, рваными кусками. Потрошит — руки в крови, пахнет не так, как от ходячих. По-другому. Живым. Жарит на палке над костром. Мясо жёсткое, горчит, почти без вкуса. Карл ест и всхлипывает. Не от боли. От гордости, отчаяния, одиночества — всего сразу. — Папа, я поймал кролика, — шепчет он в темноту. — Я сам. Дэрил бы... наверное, посмеялся, но я поймал. Он не доедает. Половину оставляет на завтра. Потому что учится думать наперёд. Карл понимает, что не знает, где он. Совсем. Никаких ориентиров. Лес, поле, снова лес, дорога, которая никуда не ведёт. Он идёт на восток — он так решил. Потому что солнце вставало слева, значит, там восток, а он идёт прямо. Или не прямо. Карл не уверен. На десятый день он находит карту. На заправке, за стеклом, рядом с кассой. «Карта округа». Складывает, прячет в рюкзак. Вечером разворачивает при свете фонарика. Не понимает ничего. Линии. Названия. Красные точки, синие квадратики, зелёные пятна. Карл смотрит на карту, как на чужой язык. Он знает, что отец умел читать карты. И Шейн умел. И Дэрил — хотя он больше ориентировался по приметам. — Как это читать? Куда смотреть? Где я? Он водит пальцем по бумаге, пытается найти что-то знакомое. Тюрьма была здесь — или не здесь? Дорога, по которой они ехали... Карл не помнит. Он комкает карту, суёт обратно в рюкзак. Злится на себя. Потом достаёт снова, расправляет, пытается понять. Солнце. Солнце он может использовать. Карл вспоминает: встаёт на востоке, садится на западе. В полдень — на юге. Если встать лицом к солнцу в полдень — впереди юг, сзади север, слева восток, справа запад. Он пробует. Находит полдень — когда тень короткая. Поворачивается. Юг — вон туда. Значит, ему нужно на север. Или на юг. Он не помнит, куда хотел идти. — Блестяще, Граймс, — бормочет он. — Папа бы гордился. Ночью — звёзды. Небо чистое. Карл задирает голову, ищет Большую Медведицу — потому что кто-то — Бет? Мэгги? — говорил, что через неё можно найти Полярную звезду. Находит ковш. Мысленно проводит линию через крайние звёзды, поднимает вверх — находит яркую звезду. Полярная звезда. Север. — Вот ты где, — шепчет Карл. Он смотрит на звезду, запоминает направление. Утром проверит — совпадёт ли с компасом, которого у него нет, с солнцем, которое он не до конца понимает. Но это что-то. Он почти не спит — и потом засыпает на ходу, чуть не натыкаясь на ходячего. Бежит от трёх мертвецов прямо в лес, не глядя под ноги — падает в овраг, идти не может полдня. Пьёт мутную воду, ест ядовитые грибы, пробует незнакомые ягоды — срывает с куста, жуёт, а потом проверяет в книге и молится, чтобы не отравиться. Один раз он пытается разобрать бензопилу — думает, что сможет её починить. Разбирает, не может собрать обратно, сидит посреди гаража с деталями в руках и чувствует себя идиотом. В другой раз он видит заброшенную машину скорой помощи. Внутри — ящик с лекарствами. Карл открывает, нюхает, трогает — таблетки, ампулы, шприцы. Он не знает, что здесь обезболивающее, а что антибиотик. Не знает, чем колоть и в какой дозе. Суёт всё в рюкзак — и слышит голос отца: — Не бери то, чем не умеешь пользоваться. Карл замирает. Потом достаёт ампулы и ставит их обратно. Оставляет только таблетки — те, что подписаны. Аспирин. Антигистаминные. Всё, что похоже на «простое». — Так лучше? Голос отца молчит. Карл не знает, правильно ли поступил. Но он хочет жить. Хотя бы ещё немного. Он думает о Рике постоянно. О том, что папа сказал бы, сделал бы, посоветовал бы. Но Рик мёртв. А Карл — жив. И ему нужно научиться быть умнее. Быстрее. Осторожнее. Потому что глупости имеют цену. И цена эта — жизнь. Он идёт через лес. Снова. Лес начинает надоедать — бесконечные стволы, ветки, листья под ногами, которые шуршат слишком громко ходячих не слышно, зато всё остальное слышно до чёртиков. Карл продирается сквозь кустарник, дышит ртом — нос заложен то ли от простуды, то ли от пыльцы, то ли от всего сразу. Ноги гудят. Ботинок всё ещё натирает, но Карл привык. Просто перестал замечать. Он выходит на опушку — и видит реку. Не широкую, не быструю, просто серую ленту воды, которая течёт куда-то вниз, огибает камни, подмывает берег. И на берегу — что-то есть. Тёмное. Прямоугольное. Карл замирает. Вглядывается. Рюкзак. Он скатывается в овраг, хватаясь за ветки, съезжает на пятой точке по мокрой глине, встаёт, отряхивается — и уже через секунду стоит над находкой. Рюкзак грязный. Местами мокрый — края напитались влагой, потяжелели, ткань потемнела. Но целый. Молнии застёгнуты. Лямки не порваны. Карл оглядывается. Привычка — сначала посмотреть по сторонам, потом брать. Никого. Ни ходячих, ни живых. Только ветер и река. Он поднимает рюкзак. Тянет за молнию — та поддаётся с мокрым, влажным звуком. Внутри — мокро, но не всё. Сверху лежит пакет — завязанный узлом, внутри сухо. Карл развязывает. Нож. Охотничий. Тяжёлый. С деревянной рукояткой, на которой выцарапаны какие-то буквы — не разобрать, стёрлись. Лезвие чистое, не ржавое. Карл проводит пальцем по обуху — острый. Очень острый. Его нож, старый, с тупым лезвием и шатающейся рукояткой, он выбросит при первой возможности. Этот — настоящее сокровище. Дальше — компас. Маленький, в зелёном корпусе, с крышкой на защёлке. Карл открывает. Стрелка дрожит, поворачивается, замирает. Север. Настоящий север, не по звёздам, не по мху на деревьях, а железный, точный. Карл прижимает компас к груди и почти смеётся. В пакете ещё зажигалка — газовая, почти полная. Не спички, которые отсыреют, а зажигалка, которую можно щёлкнуть хоть сто раз. Маленький блокнот — страницы промокли по краям, но в середине ещё сухие. Карандаш — простой, грифель цел. И несколько пакетиков с солью — из фастфуда, с жёлтыми надписями. Дэрил говорил, соль — золото. Дэрил был прав. Карл перебирает вещи, не веря своему счастью. В боковом кармане рюкзака — аптечка. Маленькая, дорожная. Пластыри, бинт, пузырёк с йодом — наполовину полный. И несколько таблеток в блистере, без названия. Карл нюхает — пахнет лекарством. Суёт обратно. Разберётся потом. — Это подарок небес, — шепчет он. Он оглядывается по сторонам, прижимая рюкзак к груди обеими руками. Будто сейчас из-за дерева выйдет хозяин, протянет руку и скажет: «Отдай, это моё». Но никого нет. Даже ходячих. Только река журчит, и птицы орут где-то в ветвях. Какой-то болван выживший обронил. Или бросил. Или... Карл не додумывает. Он надевает рюкзак на спину — лямки широкие, удобные, сидят как влитые. Старый рюкзак — дырявый, с оторванным карманом — он не выкидывает, просто перекладывает часть вещей в новый. Теперь у него есть два рюкзака. Почти богатство. Он идёт вдоль реки. По течению — туда, откуда приплыл рюкзак. Течение идёт сверху вниз, значит, если рюкзак плыл по воде, он начал путь выше по течению. Может, там есть ещё что-то. Может, повезёт ещё. Теперь Карл не скрывает настроя. Шаг почти пружинистый — лёгкий, быстрый, как будто ноги сами несут вперёд. Он чувствует себя не так паршиво, как обычно. Нет, не хорошо. Не радостно. Просто — паршиво поменьше. Как будто кто-то снял с плеч мешок с камнями. Не все камни — но несколько точно. Он идёт почти час. Пробирается через кусты — колючие, цепкие, ветки хлещут по рукам, по лицу, оставляют царапины. В другой день он выругался бы — громко, с чувством, на чём свет стоит. Выдрал бы эти кусты нахер с корнем, если бы мог. Но сейчас — мелкое неудобство. Пустяк. Царапины заживут, а нож и компас останутся с ним. Он почти улыбается. Карл замечает белку. Она пробегает совсем рядом — метрах в двух, не больше. Карл замирает. Он никогда не видел их так близко — по крайней мере, живых. Мёртвые белки — да, бывало. Дэрил часто охотился на белок, стрелял из арбалета, потом свежевал, жарил на палке. Карл считал это отвратительным — есть белку. Маленькую, пушистую, с большими глазами. Но тоже ел. Потому что голод не разбирает. Теперь белка живая. Сидит на задних лапках, что-то жуёт — орешек, наверное, или шишку. Хвост — рыжий, пушистый, подрагивает. На ушах — кисточки. Забавные такие, смешные. Белка замечает его. Замирает на секунду — и стрелой вверх по стволу. Когти цокают по коре, хвост мелькает среди веток. Карл смотрит, задрав голову. Белка взбирается выше, перепрыгивает на ветку — и замирает. Смотрит вниз, на Карла. Любопытная. Карл смотрит на неё как заворожённый. Непонятно почему. Может, потому что она живая. Потому что мир рухнул, мёртвые ходят по земле, а эта маленькая рыжая дурочка всё ещё бегает по деревьям и ищет орешки, как будто ничего не случилось. Белка перебирается дальше, на другую ветку — ту, что нависает над рекой. И Карл видит верёвку. Он не сразу понимает, что это верёвка. Просто что-то тёмное, свисающее с ветки. Потом — форма. Потом — силуэт. Верёвка болтается, медленно вращаясь. На верёвке — тело. Ходячий. Но свежий. Не чёрный, не высохший, не страшный. Просто — человек. Мужчина. Лет тридцать, может, сорок. Волосы тёмные, слипшиеся. Лицо бледное, с синевой под глазами. Верёвка затянута вокруг шеи. Ветка толстая — выдержала. Карл подходит ближе. Ноги сами несут, хотя разум кричит: «Не подходи. Зачем тебе это?» Подходит. Смотрит. Рука ходячего болтается. Пальцы скрючены. На ноге — рана. Дыра. Кусок мяса вырван, видны зубы — человеческие. Укус. Свежий — почернел, но не разложился. Дня три-четыре, не больше. Этот ходячий — этот человек — повесился. Сам. Хотел умереть как человек. Не стать одним из них. Не бродить по лесу с мутными глазами и раскрытым ртом. Просто — закончить всё, пока ещё есть выбор. И тут до Карла доходит. Он смотрит на верёвку. Потом на рюкзак у себя за спиной. Потом снова на тело. На поясе у ходячего — пустая кобура. Расстёгнутая. И карман на куртке — вывернут. Будто кто-то шарил в спешке. Или будто сам хозяин достал что-то перед тем, как... На земле под телом — рассыпанные спички. И одна фотография. Карл наклоняется, поднимает. Промокла, краска расплылась. Но можно разобрать: женщина, ребёнок — девочка лет пяти. Улыбаются. Счастливые. — Это он их оставил? Или они его? — думает Карл. — Не важно. Рюкзак принадлежал ему. Карл стоит под повешенным, сжимая в руке фотографию, и чувствует, как внутри всё переворачивается. Только что он радовался находке. Только что улыбался почти. Думал, что какой-то болван обронил рюкзак, а он, везунчик, нашёл. Не болван. Мертвец. Этот человек умер. Повесился, чтобы не стать ходячим. А его вещи — нож, компас, зажигалка, соль — просто упали. Или он сам бросил рюкзак перед тем, как затянуть узел. Освободил плечи. Или рюкзак свалился в воду, когда он дёрнулся в последний раз. Карл не знает. Не хочет знать. Но рюкзак теперь у него. И нож. И компас. — Конечно, — думает Карл. — Какой идиот просто оставит такое? Только мёртвый. Он чувствует себя идиотом. Полным, последним идиотом. Только что он шёл, почти прыгал, радовался, как ребёнок подарку на Рождество. А подарок этот — чья-то смерть. Чья-то боль. Кто-то умер, чтобы у Карла был ещё один день жизни в запасе. Карл смотрит на повешенного. Тот едва шевелится. Он разворачивается и идёт дальше. Рюкзак не снимает. Нож засовывает в ножны на поясе. Компас — в карман. — Спасибо тебе, — шепчет он, не оборачиваясь. — За нож. За компас. За всё. Голос срывается. Карл не плачет — но близко. Очень близко. Он идёт дальше. Вдоль реки. По течению. Туда, где, может быть, есть ещё что-то. Живое. Или нет. А сзади на ветке болтается тело, и ветер медленно вращает его, как маятник. Так проходит месяц. Или два. Сложно следить за временем, когда голова забита тем, чтобы не сдохнуть. Карл давно перестал считать дни. Сначала он царапал чёрточки на стене — в первом укрытии, в подвале. Потом бросил. Потому что какая разница? Среда или суббота, утро или вечер — ходячие одинаково голодны, а солнце одинаково встаёт и садится, плевать ему на календари. Память и так ни к чёрту. Сон в несколько часов даёт только временную передышку. Не восстановление — так, латание дыр. Карл просыпается разбитым, с красными глазами, с головой, набитой ватой. Ему тринадцать, но он чувствует себя на сорок. Спина болит постоянно — от сна на земле, от тяжёлого рюкзака, от того, что он никогда не расслабляется, даже когда сидит. Шея затекла — он спит с ножом в руке, голова под неестественным углом, чтобы не упустить звук. Каждое утро одно и то же: открыть глаза. Пошевелить пальцами — работают. Вдохнуть — воздух есть. Встать. Идти дальше. Он научился выживать. По-настоящему, не по книжкам, а на своей шкуре. Делает фильтр из бутылки, песка и угля — теперь за полчаса, автоматом, не глядя. Ставит силки на кроликов — из проволоки, найденной на свалке. Проверяет их каждое утро, и если есть добыча — разделывает быстро, без брезгливости. Научился. Шкурку снимает ровнее, чем раньше. Мясо не горчит — он понял, что надо вымачивать в речной воде, если есть время. Но время есть всегда. Времени у него — больше, чем хотелось бы. Он знает, какие грибы можно есть. Какие ягоды: красные? нет, чёрные — да, ежевика, черника, голубика. Коричневые — можно? проверять по книге. Книга зачитана до дыр, страницы выпадают, некоторые Карл выучил наизусть. Съедобные коренья — лопух, одуванчик, цикорий. Дикий лук — пахнет, его легко найти по запаху. Карл больше не блюёт. Не ест то, в чём не уверен. Однажды чуть не отравился поганками — с тех пор проверяет дважды. Сначала в книге, потом на запах, потом маленький кусочек, ждать час. Если не вырвало — можно есть. Долго, муторно, голодно. Но он жив. Огонь разводит с первой попытки — трут из сухой травы, кресало из обломка лезвия, искра, терпение. Карл помнит, как бесился первые дни — пальцы в кровь, трут не загорался, он швырял палки в темноту и ругался матом, пока голос не садился. Теперь — спокойно. У него есть зажигалка, но он бережёт её. Спички давно кончились — отсырели, сломались, потерялись. Компас — его сокровище. Карл проверяет стрелку каждый час, сверяет с солнцем, запоминает направление. Он больше не плутает. Знает, где север, где юг. Может идти по азимуту — вычитал в какой-то старой книге по туризму, нашёл в машине. Не идеально, но хотя бы не кругами. — Если бы папа видел, — думает он иногда. Но папа не видит. Папа мёртв. Он не видел людей с того дня. Ни одного живого. Раньше люди были рядом постоянно — хочешь ты того или нет. Тюрьма кипела, как муравейник. Кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то плакал по ночам. Карл злился на них иногда — на их глупость, на их слабость. На то, что они занимают место, едят их припасы, шумят, привлекают ходячих. Теперь — тишина. И Карл не знает, что хуже. Может, оно и к лучшему. Ходячие глупы. Предсказуемы. Идут на шум, на запах, тупые, медленные. С ними можно справиться — удар, уклон, добить. С ними легко. Но люди? Карл не хотел знать. Первая встреча случилась случайно. Карл пробирается через улицу. Узкая, заставленная брошенными машинами, с выбитыми окнами в домах. Он идёт вдоль стены, пригибаясь, нож наготове. Думает: «Лучше бы ушёл в лес. В лесу хотя бы видно, кто идёт». И тут — треск стекла. Карл замирает. Сердце пропускает удар. Он прижимается спиной к стене, сжимает нож, ждёт. Ещё треск — кто-то наступает на осколки. — Ходячий, — решает Карл. — Глупый, шумный, ходячий. Он выглядывает из-за угла — уже занося нож для удара. А напротив — женщина. Живая. Лет тридцати. Грязная, худая — рёбра проступают сквозь тонкую футболку. Волосы спутаны, свисают сосульками. Глаза — дикие, широкие, с красными белками. Она смотрит на Карла, и в её взгляде — голод. Не тот, которым смотрят ходячие. Другой. Человеческий. Голод по живому. Карл замирает. В голове — пустота. Ни одной мысли. Он забыл, как выглядят живые люди. Забыл, что они могут говорить. Двигаться. Смотреть в ответ. Месяц? Два? Три? Он не разговаривал ни с кем с того самого дня. Он забыл звук своего голоса. Забыл, как звучат чужие голоса. — Ты... — шепчет женщина. Голос хриплый, сорванный. — Ты живой? Карл молчит. Его трясёт. Мелко, противно, неконтролируемо. Страх поднимается изнутри — горячий, липкий, заполняет грудную клетку, поднимается к горлу. Он боится её. Живую. Больше, чем любого ходячего. Женщина делает шаг вперёд. Карл отступает — быстро, резко, ударяется спиной о стену. Нож дрожит в руке. Он поднимает его — выше, к её лицу, готовый ударить. — Не подходи. — Я не кусаюсь, — она улыбается. Нервно, вымученно, сухие губы трескаются. — Я просто... я просто хочу... ты видел кого-нибудь ещё? Город пустой, я одна, я... Она говорит. Слова сыплются, как горох, быстрые, испуганные. Карл не слушает. Слышит только шум в ушах, только собственное сердце, которое колотится где-то в горле. — Постой, не уходи, я... Карл разворачивается и бежит. Не оглядываясь. Бросает нож в ножны на бегу, перепрыгивает через обломки, влетает в подворотню, на другую улицу, в лес. Бежит, пока лёгкие не начинают гореть. Слышит, как она кричит вслед: — Постой! Пожалуйста! Я не сделаю тебе ничего плохого! Но он уже не слышит. Или делает вид. Карл бежит, и слёзы текут по лицу — он не знает, от страха или от стыда. Вторая встреча — через несколько недель. Карл залезает в дом через окно за консервами. Старый, двухэтажный, с обвалившейся крышей. Пол прогибается под ногами. Карл идёт на кухню — там всегда есть шанс найти что-то в шкафах. На кухне — мужчина. Карл замирает в дверях. Мужчина — за столом. Лет сорока. Бородатый, небрит, лицо в шрамах. Перед ним — банка тушёнки, открытая. В руках — дробовик. Направлен прямо на Карла. Они смотрят друг на друга пять секунд. Может, десять. Карл считает удары сердца. Один. Два. Три. — Дробовик. Близко. Не увернуться. Он не двигается. Ждёт. Пальцы сжимают нож — бесполезно против дроби. Но Карл не бросает оружие. Мужчина медленно опускает ствол. Смотрит на Карла — на его лицо, на рюкзак, на грязную одежду. На глаза — красные, воспалённые. — Эй, парень. Ты один? Голос низкий, спокойный. Без угрозы. Без дружелюбия. Просто — факт. Карл молчит. Пятится к выходу — маленькими шагами, не поворачиваясь спиной. — Я не трону, — мужчина кидает ему банку тунца. Карл ловит на автомате — руки сами взлетают, пальцы смыкаются на металле. — Держи. Ешь. Ты похож на смерть. Карл смотрит на банку. Потом на мужчину. Губы шевелятся — он хочет сказать «спасибо». Слово такое странное, чужое, смысл которого он уже почти забыл. Голос не идёт. Только хрип. — Я... — начинает Карл. И замолкает. Не может. Горло перехвачено. Он выбегает на улицу. Бежит за угол. Падает на колени в кустах, сжимает банку в руках — как испуганное животное, которое загнали в угол. Слёзы текут. Не от страха. Не от стыда. Карл не понимает, почему. Карл не искал людей. Он бы предпочёл не видеть никого. Ни женщин с дикими глазами, ни мужчин с дробовиками, ни детей — особенно детей, потому что дети — это напоминание о Джудит. О том, что он не знает, жива ли она. О том, что, вероятно, никогда не узнает. Он избегал людей. Обходил стороной дым от костров. Сворачивал в лес, если слышал голоса. Но люди были. Простые выжившие — одни, как он, слоняющиеся по пустым городам в поисках банки фасоли. Или группами — по три-пять человек, которые держались вместе. Карл видел их следы: свежие кострища, консервные банки, обрывки одежды. Он не хотел проверять, что это за люди. Хорошие или плохие — неважно. Люди опасны. Люди уходят. Люди умирают. Если он не подойдёт — не потеряет. Но он не всегда успевал заметить следы и присутствие других людей. Третья встреча случилась, когда он вышел к реке набрать воды. Карл спускается по склону, держась за кусты, с пустыми бутылками в рюкзаке. Река здесь широкая, медленная, с песчаным берегом. Он уже знает это место — ходил сюда несколько раз. Тихо. Ходячих почти нет. Вода — мутная, но после фильтра — ничего. Он выходит из кустов — и застывает. Внизу, на берегу, сидят люди. Четверо. Трое мужчин и женщина. У них костёр. Над костровищем — котелок, в котором что-то булькает. Пахнет едой — настоящей, горячей, с дымком. Карл чувствует запах за двадцать метров, и желудок скручивает спазмом. Они смеются. Карл смотрит из-за дерева. Сжимает ствол пальцами, впивается ногтями в кору. Смотрит, как они перекидываются шутками — не слышит слов, но слышит интонации. Лёгкие. Живые. Как женщина поправляет воротник мужчине — жест такой обычный, домашний, что у Карла что-то обрывается внутри. Как один из них кормит другого с ложки — пробует суп, кивает, улыбается. Это так нормально. И так чуждо. Карл стоит за деревом полчаса. Может, час. Просто смотрит. Не двигается. Внутри — комок. Тошнота подступает к горлу. И какая-то безумная, дикая тоска — такая сильная, что он почти теряет равновесие. Он хочет подойти. Хочет сесть с ними, съесть горячую еду, услышать человеческий голос, сказать: «Привет. Меня зовут Карл. Можно с вами?» Но ноги не двигаются. Тело помнит: люди опасны. Люди уходят. Люди умирают. Дэрил ушёл. Мишонн ушла. Мэгги, Гленн, Бет, Тайриз, Кэрол — все ушли. Отец — умер. Мама — умерла. Карл поворачивается и уходит в лес. Бесшумно. Они его не видят. Даже не знают, что он был здесь. Он спускается к реке ниже по течению. Набирает воду. Фильтрует. Пьёт. Смотрит на воду и думает: «Почему я не могу? Почему я просто... не могу?» Он не знает ответа. На следующий день он пошёл в город. Город возник на пути внезапно — серый, мёртвый, с выбитыми витринами и обгоревшими остовами машин. Карл долго сомневался, заходить ли. В лесу безопаснее. В лесу он знает каждую тропинку, каждый силок, каждый гриб, который можно съесть. Но в лесу нет аптечки. Нет бинтов. Нет антибиотиков, а рука после недавней стычки с ходячими всё ещё ныла — хотя вроде ничего серьёзного, царапина, но рисковать нельзя, и Карл не знал — заживает или гноится. — Захожу только за лекарствами, — сказал он себе. — В аптеку и обратно. Никаких приключений. Он был серьёзным. Собранным. Нож на поясе, компас в кармане, в голове — чёткий план: аптека на главной улице, он видел вывеску с окраины. Зайти, взять самое нужное, уйти. Десять минут, максимум пятнадцать. Карл крался вдоль стен, пригибаясь, проверяя углы. Ходячих почти не было — несколько штук на дальней улице, они его не заметили. Всё шло по плану. Он уже почти дошёл до аптеки. И тогда он увидел машину. Машина была красной. Не просто красной — ядовито-красной, как лакричная конфета, как пожарная машина. Карл увидел её из-за поворота — и замер. Мускулистый кузов, широкие колёса, низкая посадка. Спортивное купе — такое он видел только на картинках в журналах, которые пролистывал в очереди у стоматолога. «Шевроле». Или «Форд». Карл не разбирался в марках. Он просто знал — это круто. Он подошёл ближе, обошёл вокруг. Машина стояла на обочине, вмятина на водительской двери, паутина трещин на лобовом стекле — но целая. Не разграбленная. Не сгоревшая. Колёса спущены, но не до конца — ещё держат. Карл потянул за ручку. Заперто. Карл забыл, как дышать. — Охренеть, — прошептал он. План вылетел из головы. Аптека подождала. Он свернул с маршрута и пошёл к машине — быстрее, чем шёл до этого, почти бегом. Ноги понесли сами. Потому что это была не просто машина. Это была мечта. Та самая, о которой он спорил с одноклассниками в другой жизни. А потом мир рухнул, и споры о машинах стали такими же мёртвыми, как ходячие. Но эта — эта была живая. Карл обошёл её вокруг, провёл рукой по капоту — пальцы оставили полосы в пыли. Красная. Настоящая. Чёрные диски, широкие колёса, двойной выхлоп. Он даже название прочитал — вытянутыми буквами на заднем бампере: «Mustang». Мустанг. Дикая лошадь. Нагнулся, заглянул внутрь, приставив ладони к стеклу. Кожаные сиденья, маленький руль, панель с кучей кнопок. — Классный, — сказал Карл. — Самый классный. Он обошёл с другой стороны. Стекло опущено — на два пальца, достаточно, чтобы просунуть руку. Карл просунул, нащупал кнопку, нажал. Щелчок. Открыто. «Папа бы сказал: не лезь. Слишком заметно. Слишком шумно. Слишком». Но он очень хотел сесть в эту машину. Он сел за руль. Провёл пальцами по рулю — кожа, приятная, чуть потёртая. Посмотрел на панель. Ключи торчали в замке зажигания. Карл повернул их — просто так, для интереса. Он видел другую дорогу — старую, из другой жизни. Ему было четыре. Или пять. Он сидел на пассажирском сиденье полицейской машины — огромной, чёрно-белой, с рацией, которая стрекотала непонятными словами. Рядом — отец. Рик в форме, с кобурой на поясе. Самый крутой человек на свете. — Что там, сынок? Считаем красные или синие? — Красные! Давай красные! — Красные — значит красные. У кого больше в конце смены, тот выбирает, где ужинать. Карл высовывал нос в приоткрытое окно, ветер трепал волосы. Он прижимался щекой к холодному стеклу и выкрикивал каждую красную машину, которая проезжала мимо. — Красная! Смотри, папа, красная! — Вижу, сынок. Счёт один-ноль. Потом они заезжали в какую-нибудь забегаловку. Рик брал бургеры — жирные, в промасленной бумаге — и шоколадное мороженое в стаканчике. Карл ел и пачкал всё вокруг. Рик смеялся, вытирал ему лицо салфеткой, говорил: «Мама убьёт меня, если увидит». Но они всё равно это делали. Карл сжал ключи сильнее. — Красная, — прошептал он. — Счёт два-ноль. Приборная панель ожила. Загорелись лампочки, стрелки дёрнулись, по экрану побежали надписи. Он повернул ключ до конца. Двигатель чихнул, дёрнулся — и заглох. — Давай! — Карл повернул снова. — Ну давай же, Мустанг, ты можешь! Стартер завыл, мотор закашлялся — и снова тишина. Карл крутил ключ раз за разом. Выл стартер, чихал мотор, а он всё крутил и крутил, забыв обо всём на свете. — Ещё раз. Ещё. Ну пожалуйста. — Он хотел услышать, как машина рычит. Хотел представить, что они едут — он и папа, и папа смеётся и говорит: «Красная, сынок? Считаем красные?» Он не слышал их приближения. Не видел в зеркала — потому что не посмотрел. Не проверил окрестности — потому что забыл. Первый ходячий ударился в водительскую дверь. Карл дёрнулся, повернул голову — и увидел гнилое лицо в стекле. Рот открыт, зубы скрежещут по стеклу. За ним — ещё один. И ещё. — О нет, — выдохнул Карл. Они выходили из леса, из-за зданий, из переулков. Шли на звук — на вой стартера, на чиханье мотора. — Ну же, давай, тупая машина! — Карл забарабанил по кнопкам. Он повернул ключ — стартер издал сухой, мёртвый звук. Аккумулятор сел. Тишина. Только ходячие снаружи. Барабанят в стёкла. Царапают краску. Толкают машину, и она ходит ходуном, как живая — но не так, как хотел Карл. — Ты попал, Граймс, — сказал он себе. — Ты серьёзно попал. Он попробовал открыть дверь — дверь упёрлась в ходячего. Тот напирал, давил, не пускал. Другая дверь — то же самое. Сзади — стена ходячих, сомкнутая, плотная. Люк. Карл посмотрел на потолок. Люк был открыт — нараспашку, настежь. Кто-то забыл закрыть. Или сломался механизм. Карл вскочил на сиденье. Рюкзак — чёртов рюкзак — не пролезал. Толстый, тяжёлый, мешал. Карл скинул лямки, бросил рюкзак на пассажирское сиденье. — Я вернусь. Обещаю. Он выбрался на крышу — царапая живот о край люка, чуть не срываясь. Ходячие тянули руки снизу. Карл отпихнул одного ногой, спрыгнул на капот, с капота — на землю, перекатом. Вскочил и побежал. Не оглядываясь. Злость догнала его только в лесу. Карл пнул дерево — ногу пронзила боль, он зашипел, закружил на месте, сжимая кулаки. — Идиот! Идиот, идиот, идиот! — шептал он, ударяя ладонями по стволу. — Папа говорил: «Сначала осмотрись, потом действуй». А ты? Увидел красивую тачку — и поплыл. Как ребёнок. Как тупой, мелкий ребёнок, который... Он посмотрел на пустые руки. Без рюкзака он чувствовал себя голым. Там был компас. Книга о грибах. Зажигалка. Соль. Полжизни в кожаном мешке за спиной — а он бросил его на сиденье, как ненужную вещь. — Чёрт, — сказал Карл. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он не мог его бросить. Не мог. Если он уйдёт без рюкзака — он умрёт. Через неделю. Через две. От голода, от холода, от какой-нибудь инфекции, потому что аптечка там, в рюкзаке. В красной машине, окружённой ходячими. Карл развернулся и пошёл обратно. Крадучись, держась в тени, обходя стоянку по широкой дуге. — Нужно что-то придумать. Нужно отвлечь их. Шум. Ходячие идут на шум. Как тогда, в закусочной. Как всегда. Он найден грузовик. Старый, ржавый, с прогнившим кузовом. Ключей нет — но провода висят. Кто-то пытался завести — и бросил. Карл забрался в кабину. Пахло бензином, горелой проводкой и ещё чем-то сладковатым. Он смотрел, как это делают в кино. И один раз — как делал Дэрил. Сорвал изоляцию с двух проводов, скрутил их вместе. Искра. Двигатель чихнул. — Давай, старая рухлядь. Давай. Ещё раз. Искра. Дёрнулся — и завёлся. Мотор рычал — громко, хрипло, некрасиво. Но этого было достаточно. Карл нажал на газ — двигатель взвыл, из выхлопной трубы повалил чёрный дым. И тогда Карл вышел, обошёл машину с другой стороны и ударил по фаре. Кирпичом, найденным тут же, на стоянке. Фара разлетелась вдребезги — и сигнализация завыла. Пронзительно, громко, на весь город. Карл выскочил из грузовика, залёг в кустах. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха. От азарта. — Идите, идите сюда, глупые, — шептал он. — На шум. Ходячие у красной машины замерли. Повернули головы. И пошли. Медленно, неуклюже, но все как один. Оставляли Мустанг одного. Карл ждал. Считал. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Ходячие дошли до грузовика, облепили его со всех сторон. Сигнализация выла, мотор работал на холостых — и это был самый громкий, самый прекрасный шум в мире. Карл выскочил из кустов, пробежал к красной машине. Дверца открылась легко — ходячие отбили её, когда пытались добраться до него. Карл нырнул внутрь, схватил рюкзак — и назад, через другую дверцу, на улицу. Бегом, пригибаясь, к лесу. Он бежал, и в груди росло что-то — не страх, не облегчение, а что-то другое. Горячее. Пружинистое. Карл перепрыгивал через обломки, лавировал между машинами, и ему казалось, что он — герой боевика. Что за ним сейчас взорвётся грузовик, и он уйдёт в закат, не оглядываясь, крутой и неуязвимый. За спиной выла сигнализация, хрипели ходячие, а Карл бежал и улыбался. Он смеялся. Сначала тихо, сквозь сбитое дыхание. Потом громче. А когда деревья сомкнулись за ним, скрыв город из виду, Карл остановился, согнулся пополам и рассмеялся в полный голос. Истерично, громко, почти безумно. — Я сделал это! — крикнул он в пустой лес. — Я сделал это! Обвёл их вокруг пальца! Как Дэрил! Как папа! Он сжимал рюкзак в руках, прижимал к груди и смеялся, и не мог остановиться. Компас был на месте. Зажигалка. Соль. Книга о грибах. Карта, которую он так и не научился читать. — Мустанг, — сказал Карл, вытирая слёзы — от смеха, не от боли. — Чёртов Мустанг. Я всё равно прокачусь на тебе когда-нибудь. Он знал, что не прокатится. Что машина осталась там, окружённая ходячими, с пустым аккумулятором. Но сейчас это было неважно. Он убежал. Он выиграл. И ему было весело — впервые за много месяцев, впервые с тех пор, как отец... Карл натянул рюкзак на плечи, поправил лямки и пошёл дальше — в лес, в неизвестность, в серые будни выживания. Но в груди всё ещё пульсировал тот смех. И где-то глубоко, под слоем грязи и усталости, мальчишка, который спорил с одноклассниками о крутых машинах, улыбался и считал: — Красная, пап. Счёт два-ноль.