Олень и черепаха

Карл не останавливался. Плечо ныло — тупая, глубокая боль, которая то затихала, то напоминала о себе при каждом неосторожном движении. Сумка давила на левое плечо, рюкзак натирал лопатки. Он поправил лямки, но легче не стало. Прохладный утренний воздух остужал голову, а шум листвы и хруст веток под ногами заглушал мысли. Это было привычно. Только он и дорога. И больше... Никого. Он старался думать только о том, что ждёт впереди. О том, куда теперь идти. О том, что нужно делать. Мысли одна за другой всплывали в голове — как пункты списка, который он мысленно составлял сам для себя. Нужно найти воду. Вода закончится рано или поздно, а без воды он протянет не больше трёх дней. Нужно искать ручей или реку — по звуку, по наклону земли, по тому, как растут деревья. У реки можно будет наполнить флягу и умыться. Нужно проверить патроны. Сколько осталось? Надо будет остановиться, разрядить магазины, пересчитать. Распределить поровну — на винтовку и пистолет. Патроны сейчас дороже еды. Без еды можно прожить неделями. Без патронов — несколько минут, если повезёт. Нужно найти убежище до темноты. Не просто дерево, не просто яму под корнями. Что-то с крышей. Сарай, подвал, чердак заброшенного дома — что угодно, где можно закрыть дверь. Нужно проверить ботинки. Левый начал расходиться. Если подошва оторвётся, придётся искать новые. Или идти босиком. Он уже ходил босиком. Больше не хотел. Он вспомнил, как босые ноги ступали по мокрой земле, как камни впивались в подошвы, как холод пробирал до костей. Тогда у него ничего не было. Теперь у него есть ботинки. И он не хотел их терять. Нужно поесть. В сумке есть консервы и крекеры, но их мало. Надо растянуть на несколько дней. Может, найти что-то в лесу — грибы, ягоды, съедобные коренья. Нужно обработать плечо. Снять повязку, промыть рану, наложить новую. Эмма сказала менять повязку каждый день. Если начнётся заражение, он не дойдёт ни до какого убежища. Надо будет развести огонь и прокипятить бинты. Или хотя бы просто промыть холодной водой. Нужно решить, куда идти. На север? На восток? Он не знал, где находится. Надо найти дорогу, столб с указателем, что угодно, что подскажет направление. Если он выйдет к реке, можно идти вдоль неё — рано или поздно река приведёт к людям. Но люди — это риск. Люди — это Рей. Люди — это... Он одёрнул себя. Не думать. Думать только о том, что нужно сделать. Вода. Патроны. Убежище. Ботинки. Еда. Плечо. Направление. Всё просто. Всё по порядку. Шаг за шагом. Он шёл, и лес становился гуще, а небо — светлее. Где-то за деревьями начинался новый день, и где-то впереди была дорога. Он не знал, куда она ведёт. Но других дорог у него не было. Первые несколько дней он снова ночевал на деревьях. Это было терпимо — он делал так ещё до «Нового дома», когда был один в лесу. Летний воздух ночью становился прохладным, но не холодным — сойдёт. Гораздо важнее было другое: на земле его могли найти. Люди, ходячие, звери — кто угодно. А на дереве, в густой листве, он был невидим. Он выбирал деревья тщательно. Не молодые, с тонкими ветками, которые могли сломаться под его весом, и не старые, трухлявые, которые могли рухнуть от порыва ветра. Что-то среднее. Крепкое. С широкой кроной и густой листвой — такое, в котором можно было исчезнуть. Он забирался высоко, туда, где ветки сплетались в подобие платформы, и устраивался между ними. Привязывал себя верёвкой к стволу — не слишком туго, чтобы можно было двигаться, но достаточно, чтобы не упасть, если он перевернётся во сне. Плечо болело каждый раз, когда он залезал или слезал. Приходилось цепляться одной рукой, а вторая висела плетью, и каждое движение отдавалось ноющей болью. Он стискивал зубы и лез. Выбора не было. Основной проблемой были насекомые. Они жужжали над ухом, ползали по лицу, забирались под одежду. Карл сначала отмахивался, потом перестал — не было сил. Спать в любом положении он уже привык: сидя, лёжа на жёстких ветках, скрючившись в развилке ствола. Тело научилось отключаться, даже когда было неудобно. Даже когда было больно. Даже когда мысли не хотели замолкать. В «Новом доме» — пусть и нехотя, пусть и через силу — всегда было с кем поговорить. Дастин ворчал, Ребекка подкалывала, Сэм болтал без умолку о белках и жуках. Можно было просто сидеть и слушать. Теперь тишина снова стала абсолютной, и Карл заполнял её сам. — Надо проверить патроны, — говорил он вслух, шагая через лес. — В винтовке пять, в пистолете полный. Итого — пятнадцать. Четырнадцать, если считать тот, что в стволе. Паршиво. Надо было взять больше. Иногда он обращался к отцу: — Ты бы сказал, что я иду слишком быстро. Что надо беречь силы. Ты всегда так говорил. А потом сам шёл быстрее всех. Иногда — к Дэрилу: — Ты бы здесь не парился. Ты бы просто шёл. Ты всегда знал, куда идти. Или делал вид, что знал. Иногда — к Шайен: — Я помню, как разбирать винтовку. Затвор, газовая трубка, ствольная коробка. Ты говорила: «Медленно, но правильно». Теперь я буду быстрее. Иногда — к Ребекке, но с ней он говорил реже. С ней было сложнее. Она была жива — где-то там, в «Новом доме», — и он не знал, что бы сказал ей, если бы она была рядом. Поэтому он просто молчал и думал о том, как она смеялась. Это было странно — скучать по ним, по «Новому дому», но он скучал. На третью или четвёртую ночь он проснулся от того, что что-то ползло по его ноге. Медленно, деловито, как будто имело полное право здесь находиться. Карл сонно попытался смахнуть это рукой, но оно перебралось на запястье — волосатое, с множеством лапок, — и он дёрнулся. Глаза открылись мгновенно. В лунном свете, пробивавшемся сквозь листву, он увидел, как по его руке ползёт что-то большое и мохнатое. Не паук — какая-то гусеница? Или сороконожка? Он не стал разбираться. Он вскрикнул и отдёрнул руку так резко, что верёвка натянулась и он чуть не свалился с ветки. Тело качнулось в сторону, нога соскользнула, и он повис на верёвке, судорожно вцепившись в ствол здоровой рукой. — Твою мать! Он подтянулся обратно, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Насекомое исчезло — то ли упало, то ли убежало, то ли всё ещё ползало где-то по его одежде. Он не стал проверять. — Ползучие гады, — пробормотал он, переводя дыхание. — Ещё немного — и я сожгу этот лес. К чёрту. Просто сожгу и пойду дальше. Он прижался спиной к стволу и закрыл глаза. Сердце постепенно успокаивалось. В голове крутилась одна мысль: Хватит. Хватит с него деревьев. Завтра он найдёт нормальное убежище — что угодно, лишь бы с крышей и без насекомых. Он больше не мог просыпаться от того, что что-то ползёт по его коже. — Завтра, — сказал он вслух. — Завтра найду что-нибудь приличное. Он не знал, зачем сказал вслух. Но звук собственного голоса успокаивал. Он закрыл глаза и попытался уснуть снова. Где-то внизу, под деревом, стрекотали сверчки. Где-то вдалеке выла собака — или волк, он не разбирал. Лес жил своей жизнью, и Карл был в нём чужим. Как всегда. Дождь начался ближе к вечеру — не мелкая морось, а настоящий ливень, каких Карл не видел уже несколько недель. Небо потемнело в считанные минуты, и вода обрушилась на лес сплошной стеной. Завеса была такой плотной, что он едва видел собственные ботинки. Вода текла по лицу, заливалась за шиворот, сумка намокла и потяжелела, рюкзак оттягивал плечи. Он шёл, спотыкаясь о корни, которые превратились в скользкие ловушки, и понимал, что до темноты убежища ему не найти. Ни сарая, ни дома, ни даже навеса — только деревья, которые в такой дождь были бесполезны. Листва не спасала, а молния била куда-то совсем близко. А потом он увидел нору. Она была у корней старого поваленного дерева — тёмная дыра, уходящая под землю. Достаточно широкая, чтобы в неё можно было протиснуться. Карл остановился, тяжело дыша, и уставился на неё. В голове пронеслись мысли: «Это нора. Какого-то зверя. Может, лисы. Может, барсука. А может, чего похуже — чего-то с клыками и скверным характером». Он заглянул внутрь. Темно. Пахнет сырой землёй и шерстью. Вроде бы пусто. Вроде бы. — Если там кто-то есть, — пробормотал он, — я ему не завидую. Потому что я мокрый, злой, и мне нечего терять. Он снял рюкзак, протолкнул его в дыру, затем сумку. Потом лёг на живот и пополз. Корни цеплялись за одежду, земля была холодной и влажной, но внутри оказалось на удивление сухо. И просторно — он мог сидеть, слегка согнувшись. Потолок из переплетённых корней нависал низко, но не давил. Пахло, конечно, отвратительно — псиной, прелыми листьями и чем-то ещё, — но дождя не было. Ветер не задувал. И, кажется, никто не собирался его кусать. — Нора, — сказал Карл, оглядываясь. — Я живу в норе. Как крот. Или барсук. Как... барсукрот. Нет, кротосук. Тоже нет. Он стащил мокрую куртку и повесил её на корень. Вода капала с волос на лицо, но он уже почти не обращал внимания. Он достал из сумки относительно сухое одеяло — оно лежало в середине, прижатое между консервами и книгой, — и завернулся в него. — Отец бы сейчас сказал: «Ты сам выбрал эту дорогу, сынок». И был бы прав. А Дэрил бы просто хмыкнул и залез в соседнюю нору. У него, наверное, была бы нора получше. С камином. Он замолчал, прислушиваясь к дождю. Тот барабанил по земле где-то наверху — глухо, монотонно. В норе было почти уютно. — Ладно. Могло быть хуже. Здесь хотя бы нет насекомых. Пока. Он завернулся в одеяло поплотнее, прижался спиной к земляной стене и закрыл глаза. Снаружи гремел гром. Но дождь не доставал его. Карл плыл в полусне — том самом состоянии, когда уже не спишь, но ещё не проснулся. В норе было тепло, одеяло сбилось у подбородка, и дождь всё ещё барабанил по земле наверху — монотонно, убаюкивающе, хотя на улице уже было светло. Пахло сыростью, землёй и чем-то ещё. Чем-то, чего не было вечером. Гниль. Запах был сладковатым, тошнотворным — так пахнет мясо, которое слишком долго пролежало на солнце. Карл поморщился, не открывая глаз, и прикрыл нос рукой. Хотелось снова провалиться в сон. Может, запах уйдёт. Может, это просто дохлая мышь где-то в углу. Шарканье. Тихое, едва различимое за шумом дождя. Что-то волочилось по земле снаружи — неровно, с паузами. Карл нахмурился, но сознание ещё цеплялось за остатки сна. Он не хотел просыпаться. Не хотел думать. Просто ещё пять минут. Ещё... Рука сомкнулась на его лодыжке. Хватка была мёртвой — холодные пальцы впились в ногу и рванули. Карла дёрнуло вниз, к выходу из норы. Он даже не успел закричать — только вскинул руки, пытаясь за что-то ухватиться, но пальцы скользнули по мокрой земле. Его тащили. Спина проехалась по корням, голова ударилась обо что-то твёрдое, и перед глазами вспыхнули белые искры. Одеяло сбилось, сумка перевернулась, банка консервов покатилась куда-то в темноту. Он попытался упереться ногами — бесполезно. Хватка была стальной. Он попытался дотянуться до ножа на поясе, но тело скрутило под неестественным углом, рука не слушалась. Винтовка лежала в метре от него. Пистолет — где-то под рюкзаком. Всё было не там. Всё было не вовремя. Свет ударил в глаза — серый, дождливый, — и Карл увидел его. Ходячий уже наполовину втиснулся в нору. Его лицо было в нескольких дюймах — раздутое, с лопнувшей кожей, с белыми глазами, в которых не было ничего, кроме голода. Рот открывался и закрывался с влажным чавкающим звуком. Зубы щёлкали в пустоте, пытаясь дотянуться до его ноги. Карл заорал. Не от страха — от злости. От неожиданности. От того, что эта тварь посмела его разбудить. Он ударил свободной ногой — попал в плечо, но ходячий даже не покачнулся. Он всё лез и лез, протискиваясь в узкий лаз, и его пальцы уже скребли по бедру. Нож. Нужен нож. Карл вывернулся, превозмогая боль в плече, и нашарил рукоять на поясе. Пальцы сомкнулись. Он рванул нож из ножен и ударил — не целясь, просто в сторону лица. Лезвие вошло куда-то в щёку, в висок, он не видел куда. Хватка ослабла на секунду. Он ударил ещё раз. И ещё. Ходячий обмяк, и Карл отпихнул его ногой — тело вывалилось из норы и осталось лежать снаружи. Тишина. Только дождь. Карл сидел, прижавшись спиной к земляной стене, и тяжело дышал. Сердце колотилось где-то в ушах. В норе воняло гнилью ещё сильнее, чем раньше. От него теперь тоже воняло — кровь ходячего была на руках и одежде. Нож был в руке — скользкий от чёрной крови. Он посмотрел на выход — там, в сером свете, лежало тело ходячего. — Я же говорил, — сказал он вслух, и голос дрожал. — Говорил, что хватит с меня деревьев, нор и прочего дерьма. Говорил. А теперь... теперь меня чуть не сожрали в моей собственной норе. Как барсука. Как глупого, никчёмного барсука. Он вытер нож о землю и убрал в ножны. Посмотрел на перевёрнутую сумку, на рассыпавшиеся вещи. На одеяло, которое теперь было в грязи. На банку консервов, которая закатилась в угол. — Всё. Решено. Никаких нор. Никаких деревьев. Только нормальные убежища. С дверью. С замком. С грёбанной табличкой «Не беспокоить». Он подобрал винтовку, проверил затвор. Потом сел и начал собирать вещи. Дождь всё ещё шёл. Выходить наружу не хотелось. Но оставаться здесь, рядом с мёртвым ходячим, который чуть не отгрыз ему ногу, хотелось ещё меньше. Карл закинул рюкзак на плечо, поморщился от боли и полез наружу — в серый, мокрый, пахнущий гнилью рассвет. Он перешагнул через тело ходячего — тот лежал лицом вниз, разбросав руки, — и пошёл дальше, держа винтовку наготове. Дождь уже почти кончился, но с веток всё ещё капало, и капли падали на лицо, смешиваясь с потом и грязью. Карл не вытирал их. Он просто шёл. Шаг за шагом, оставляя позади и нору, и ходячего, и запах гнили, который, казалось, въелся в одежду. Впереди был лес. Серый, мокрый, но живой. В этом лесу должно было быть место, где он сможет остановиться. Хотя бы на одну ночь или на несколько часов. К вечеру следующего дня плечо горело. Не ныло, как раньше, — именно горело. Огонь расходился от раны к шее и вниз по руке, пульсируя в такт сердцебиению. Карл стиснул зубы и продолжал идти. Он не останавливался до темноты — просто переставлял ноги, сжимая лямку рюкзака здоровой рукой. Больная рука висела плетью. Он старался не думать о ней. У ручья он наконец остановился. Сел на камень, стащил рубашку и осторожно, морщась, снял повязку. Бинты пропитались чем-то жёлтым и неприятно пахли. Кожа вокруг раны была красной, горячей на ощупь. Края раны припухли. Он посмотрел на это секунду. Потом наклонился к ручью, зачерпнул холодной воды и плеснул на плечо. Боль была острой, как удар током. Он зашипел, но продолжил — промыл рану, насколько смог. Из аптечки, которую дала Дженна, он вытащил относительно чистый бинт. Антисептик был. И жаропонижающие были. И обезболивающие. И даже антибиотики — Дженна сунула ему несколько таблеток в бумажном пакетике. Он посмотрел на всё это. Потом перевёл взгляд на рану. — Если я начну тратить это сейчас, — пробормотал он, — то когда станет по-настоящему хреново, у меня ничего не останется. Он убрал лекарства обратно в аптечку. Завязал плечо чистым бинтом — туго, как учила Дженна. И пошёл дальше. На следующий день жар усилился, но Карл не остановился. Он шёл, и пот заливал глаза, а ноги были ватными. Он говорил себе, что это просто усталость. Что нужно просто поспать. Что всё пройдёт. Он был тупым, упрямым идиотом, который считал, что справится со всем сам. Дженна бы дала ему подзатыльник. Но Дженны здесь не было. Ещё через день он проснулся и понял, что не может встать. Не потому что не хотел — просто ноги не держали. Жар стал таким сильным, что он дрожал, хотя солнце пекло вовсю. Перед глазами плыло. — Ладно, — прохрипел он, роясь в аптечке. — Ладно. Теперь уже хреново. Теперь можно. Он вытащил антибиотики. Руки дрожали, и он едва не рассыпал таблетки в траву. Проглотил две, запил водой из фляги. Потом жаропонижающее — три таблетки, кажется, надо было две, но он не помнил, и ему было всё равно. Потом промыл рану антисептиком, шипя от боли. Затем наложил новую повязку. На всё это ушло, наверное, полчаса. Он сидел, привалившись спиной к дереву, и тяжело дышал. В голове гудело. Перед глазами плыли тени — то ли от листвы, то ли от жара. — Дженна, — сказал он, закрывая глаза. — Я знаю, что ты бы сказала. «Надо было сразу». Я знаю. Ты была права. Ты всегда была права. Он открыл глаза. Тени не исчезли. — Я не умру, — сказал он, не зная, кому это говорит. — Ещё не время. Слишком рано. Я ещё даже... я ещё даже не... Он не закончил. Он не знал, что «даже не». Просто не хотел умирать здесь, у этого ручья, с гноящейся раной и пустой флягой. Это было бы глупо. Слишком глупо. Он заставил себя встать. Пошёл. Медленно, шатаясь, цепляясь за деревья. Антибиотики ещё не подействовали, жаропонижающее — тоже. Но он шёл. Потому что больше ничего не умел. На следующий день жар спал. Не полностью — он всё ещё чувствовал слабость, всё ещё потел, всё ещё дрожал по ночам, — но огонь в плече утих. Рана больше не гноилась. Он менял повязки каждый день, как велела Дженна. Принимал антибиотики. Пил много воды. Он выжил. Снова. — В следующий раз, — сказал он, глядя на своё отражение в ручье, — я не буду ждать. Обещаю. Он знал, что врёт. Но звук собственного голоса всё ещё успокаивал. Еда закончилась на четвёртый день после лихорадки. Карл не заметил, как это произошло. Он просто запустил руку в сумку за очередной банкой — и нащупал только крошки от крекеров на дне. Последнюю банку он съел ещё когда жар спадал: открыл, выскреб ложкой, даже не почувствовав вкуса. Теперь остались только крошки, пустая фляга и аптечка, которую он боялся тратить. Он перетряхнул сумку дважды, надеясь, что каким-то чудом пропустил банку. Чуда не случилось. — Отлично, — сказал он вслух. — Просто отлично. Теперь у меня есть ноль еды, одна работающая рука и лес, в котором я ничего не знаю. Прекрасная комбинация. Фул-хаус. Он закинул сумку на плечо и пошёл дальше. Первые два дня ему везло. Он нашёл куст малины — настоящей, спелой, рассыпающейся в пальцах, — и стоял перед ним, не веря своим глазам. — Ты настоящая? — спросил он. Малина молчала. Он сорвал одну ягоду. Она была сладкой. Он сорвал ещё и ещё — ел, пока живот не раздулся, пока сок не потёк по подбородку, пока руки не стали липкими и красными. Он набил малиной карманы, хотя знал, что она помнётся и потечёт. Ему было всё равно. Это была еда. Настоящая. Вкусная. Малина кончилась на следующий день. Вместе с ней кончилось и везение. Он пытался охотиться. Нашёл кроличью тропу — маленькие следы в траве у ручья — и потратил час, чтобы поставить силок одной рукой. Это было мучительно. Верёвка выскальзывала, петля не затягивалась, он рычал сквозь зубы и матерился так, что птицы замолкали в радиусе ста метров. Наконец силок был поставлен. Он отошёл и стал ждать. Через два часа в силок попалась белка. Она была маленькой, тощей, с облезлым хвостом. Карл смотрел на неё, и она смотрела на него — живая, испуганная, дёргающаяся в петле. — Ты не кролик, — сказал он. — Ты даже не похожа на кролика. Ты — белка. Тощая, никчёмная белка. Белка дёрнулась. — Но ты еда. На секунду всплыло воспоминание о бельчонке, что Сэм держал в руках. Карл отогнал эти мысли. Он убил её быстро — так, как учил Дэрил. Развести огонь одной рукой было адски трудно. Он потратил полчаса, высекая искры, и ещё полчаса, чтобы огонь разгорелся. Когда мясо наконец поджарилось, оно было жёстким и пахло дымом. Он съел всё, до последнего кусочка, и облизал пальцы. Этого хватило, чтобы не упасть. Не больше. Потом удача кончилась. На следующий день силок был пуст. На следующий — тоже. Карл шёл, и голод шёл с ним — молчаливый спутник, который больше не урчал в животе, а просто висел на плечах, как тяжёлый плащ. Он ослаб. Он это чувствовал: ноги стали ватными, голова кружилась, когда он резко вставал. Он начал смотреть на вещи, которые раньше не считал едой. Кажется, он видел по телевизору, что раньше люди ели изделия из кожи? Он косился на ремень. — Ну в целом если сварить... Нет, это тупость, Граймс, даже для тебя. Грибы. Он нашёл их под старым пнём — семейство маленьких коричневых грибов с пластинчатой шляпкой. Он сорвал один и долго вертел в пальцах. В книге была целая глава про грибы. С картинками. Он помнил, что некоторые — смертельно ядовиты. Что пластинчатые — чаще опасны, чем трубчатые. Но он не помнил, какие именно. — Если у гриба есть юбочка на ножке — он ядовит, — сказал он вслух, пытаясь вспомнить. — Или если шляпка красная. Или если он синеет на срезе. Или... что-то такое. Гриб был коричневым. Без юбочки. На срезе не синел. Карл понюхал его. Пахло землёй и сыростью. — Ты выглядишь как нормальный гриб. Но я не знаю. Я просто не знаю. Он смотрел на него пару минут, пытаясь что-то разглядеть, что-то понять, но ничего не приходило в голову. Он отбросил гриб в сторону и пошёл дальше. Лучше быть голодным, чем мёртвым. Он нашёл ещё какие-то коренья — жёсткие, волокнистые, — и жевал их, пока челюсть не заболела. Они были безвкусными, как бумага, но хотя бы не ядовитыми. Нашёл ещё ягод — на этот раз точно черники, он узнал её по листьям, — но их было мало, горсть, не больше. Он съел их, и желудок снова заурчал, требуя настоящей еды. Однажды утром он проснулся от того, что в животе была не пустота, а боль. Резкая, скручивающая. Он сел, сжимая живот, и его вырвало — желчью и вчерашними ягодами. Он стоял на четвереньках над лужей собственной рвоты и тяжело дышал. — Это были не те ягоды, — сказал он. — Или те, но слишком много. Или... я не знаю. Я ничего не знаю. Он вытер рот, переводя дух, и пошёл дальше. Позже, в тот же день, он нашёл мёртвую птицу. Она лежала под деревом — маленькая, с неестественно вывернутой шеей. Может, врезалась в ветку. Может, её уронил ястреб. Карл поднял её. Она была ещё тёплой, но уже остывала. Он стоял и смотрел на неё. — Ты не первая птица, которую я ем, — сказал он. — И, наверное, не последняя. Ощипать её одной рукой было невозможно. Он просто оторвал голову, содрал шкуру вместе с перьями и съел мясо сырым. Было отвратительно. Его чуть не вырвало снова. Но он съел всё, до последнего кусочка, и потом сидел, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на свои руки — в крови и перьях. — Это просто еда, — сказал он. — Это просто... еда. К вечеру того же дня он набрёл на заброшенный лагерь — старый, явно нежилой уже несколько недель. В золе кострища он нашёл банку. Она была пустой, но на дне казалось что-то ещё оставалось. Он всё равно поднял её и вылизал изнутри. Металлический привкус. Соль. Что-то, что когда-то было едой. — Я вылизываю пустые банки, — сказал он в темноту. — Как собака. Как голодная, бездомная собака. Он засмеялся — коротко, сухо. Смех был невесёлым. Но это был смех. К вечеру третьего дня после птицы он снова остался ни с чем. Силки были пусты. Ягод он не нашёл. Грибы он боялся есть. Он просто брёл, сжимая лямку рюкзака, и старался не думать о том, как сильно хочет есть. В животе было пусто — не просто пусто, а как-то звонко, будто внутренности приклеились к позвоночнику. Ремень стал свободнее. Руки дрожали. Он споткнулся о корень и чуть не упал. А потом начался дождь. Не мелкий, не грибной, не тот, что шепчет по листьям, — а настоящий ливень. Холодный, хлещущий, заливающий глаза и уши. Небо потемнело за минуту. Вода полилась сплошной стеной, и лес вокруг превратился в серое, мокрое месиво. Карл опустил голову и шёл. Больше он ничего не мог сделать. — Отлично, — пробормотал он, и голос дрожал — то ли от холода, то ли от голода, то ли от того и другого. — Просто отлично. Теперь я ещё и мокрый. Мокрый, голодный и один в лесу. Как в старые добрые времена. Он попытался найти укрытие. Под деревом было мокро. Под кустом — ещё мокрее. Он налома‌л веток, пытаясь сделать хоть какое-то подобие навеса, но вода всё равно текла за шиворот. Он сел, прижав колени к груди, и накрылся одеялом, которое почти сразу промокло насквозь. Его трясло. Он не знал, от холода или от голода. Наверное, от всего сразу. — Я мог бы развести огонь, — сказал он дрожащим голосом. — Если бы у меня были сухие ветки. И если бы у меня не тряслись руки. И если бы... да, нет. Не мог бы. Он закрыл глаза и попытался думать о чём-то хорошем. О каше в столовой «Нового дома». О том, как Сэм вылавливал из неё яблоки. О том, как Ребекка дразнила его. О том, как Дастин ворчал, что каша слишком жидкая. Это было так давно. И так недавно. И он не знал, увидит ли их снова. — Я не умру здесь, — сказал он в темноту. — Не от голода. Не от дождя. Это было бы слишком тупо. Дождь продолжался. Не стихал, не ослабевал — просто лил и лил, превращая лес в серое мокрое месиво. Карл брёл, опустив голову, уже не пытаясь укрыться. Одежда промокла насквозь и прилипла к телу. Вода текла по лицу, по шее, за шиворот. Он перестал обращать на это внимание. Он проходил под старым дубом. Ветка над головой дрогнула — и на него обрушился поток ледяной воды. Не капли — целое ведро. Застоявшаяся дождевая вода, собравшаяся в развилке ветвей, выплеснулась ему на голову, на плечи, залилась за воротник. Карл замер. Вода текла по лицу, по спине, по рукам. Он стоял, раскинув руки, как пугало, с которого только что смыли всю грязь. — Да ты блять издеваешься, — сказал он небу. Небо не ответило. Только громыхнуло где-то вдалеке. — Ты. Издеваешься. Надо мной. Весь день. Сначала ягоды, которыми меня вырвало. Потом силки, которые пустые. Потом дождь. А теперь ещё и это. Как будто меня облили. Как будто кто-то специально... — он осёкся. — Ладно. Хватит. Он отжал волосы — бесполезно, они тут же намокли снова, — и пошёл дальше. Злость придала ему сил. Или это был не гнев, а что-то другое — упрямство, которое не давало ему лечь и ждать, пока всё закончится. Он не знал. Он просто шёл. Дождь был таким плотным, что он почти ничего не видел. Деревья выступали из серой пелены и исчезали за спиной. Он спотыкался о корни, скользил на мокрой траве, но не останавливался. Рука, прижатая к груди, пульсировала болью. Он не обращал внимания. А потом деревья расступились. Он вышел на поляну. Посреди неё стоял дом — старый, деревянный, с просевшей крышей и покосившимся крыльцом. Рядом — сарай, такой же обветшалый, с почерневшими от времени досками. Забор вокруг был местами повален, а местами ещё держался, но доски зияли щелями. Чья-то ферма. Не такая, как у Хершела, — та была ухоженной, живой, с зелёными пастбищами и белым домом. Эта была старой. Заброшенной. Или нет? Карл остановился на краю поляны и замер. Дождь барабанил по шляпе, стекал по лицу. Сердце колотилось быстрее, чем должно было. В доме было темно. Ни огонька, ни движения в окнах. Ни дыма из трубы. Ничего. Но это ничего не значило. Люди могли сидеть в темноте. Люди могли ждать, когда он подойдёт ближе. Люди могли уже заметить его и сейчас наблюдать из-за занавесок. Он стоял и ждал. Сам не знал, чего. Может, света в окнах. Может, какого-то движения. Может, звука — голоса, скрипа, чего угодно, что подсказало бы ему, есть ли там кто. Но не было ничего. Только дождь. Только ветер, трепавший незапертую дверь сарая — туда-сюда, туда-сюда, с тихим, жалобным скрипом. В дом он не пошёл. Дом — это ловушка. Если там кто-то есть, он окажется в замкнутом пространстве, и пути к отступлению не будет. Он перевёл взгляд на сарай. Дверь была открыта. Ветер трепал её, и она хлопала о косяк — негромко, почти приглашающе. Молния разрезала небо пополам — белая, ослепительная, — и на мгновение поляна стала видна целиком. Пусто. Никого. Только трава, примятая дождём, и старые доски, и тени, которые тут же исчезли. Карл пошёл к сараю. Внутри было темно и тихо. Пахло старой древесиной, пылью и сухим сеном. Крыша протекала в одном месте — он слышал, как капли падают в лужу где-то в углу, — но в остальном здесь было сухо. Почти уютно. Сено валялось на земле кучами — старое, но чистое. У стены стояли какие-то ящики, перевёрнутая бочка, сломанные грабли. Ничего ценного. Ничего опасного. Он снял рюкзак и сумку, бросил их на сено. Стащил мокрую куртку, повесил на выступающий гвоздь. Сел. Прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Дождь барабанил по крыше — мерно, успокаивающе. Здесь было сухо. Здесь было безопасно. Или почти безопасно. Карл достал нож, положил рядом с собой. Пистолет оставил в кобуре — так, чтобы можно было выхватить в любой момент. — Пережду ночь, — сказал он. — А на рассвете уйду. Никто не узнает, что я здесь был. Он не знал, кому это говорит. Сену? Себе? Отцу, который, может быть, смотрел на него оттуда, где сейчас был? Это не имело значения. Он завернулся в одеяло — мокрое, но всё ещё тёплое от его тела, — и закрыл глаза. Нож лежал под рукой. Дождь всё шёл. В сарае было тихо. И Карл позволил себе уснуть. Карл проснулся от того, что сено кололо лицо. Он поморщился, не открывая глаз, и попытался отодвинуться. Сено пахло летом — сухое и пыльное. Было тепло. Почти мягко. А потом он вспомнил. Дождь. Сарай. Ферма. Он резко сел. Рука сама потянулась к ножу, но нож лежал рядом — там, где он оставил его ночью. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в стенах, расчерчивая полосы старого сена золотыми линиями. Всё выглядело спокойным. Мирным. Как будто вчерашнего ливня не было. Как будто он не спал в чужом сарае. Как будто всё было нормально. Он встал, разминая затёкшее плечо — больное ныло, но уже не горело, — и огляделся. При свете дня сарай выглядел ещё более старым, чем ночью. Стены из потемневших досок, местами сгнивших, местами залатанных. Крыша держалась на честном слове. У одной стены стояли ящики — старые, с выцветшими этикетками, которые ничего ему не говорили. Он открыл один: внутри лежали ржавые гвозди и моток бечёвки. В другом — пустые банки из-под краски. Ничего полезного. В углу валялись сломанные грабли и мотыга без рукоятки. Перевёрнутая бочка, на которой может кто-то когда-то сидел. Пучки сухих трав, подвешенные к балке — может, для чая, может, для чего-то ещё. Пара мешков — он проверил: в одном было зерно, старое, но ещё не испорченное, в другом — что-то похожее на сушёные яблоки. Он не тронул их. Не потому что не хотел есть — хотел, ещё как. Но если здесь кто-то есть, пропажа будет замечена. А он не знал, кто здесь живёт. Он уже собирался выглянуть наружу, когда услышал звук. Шаги. Тяжёлые, уверенные. Кто-то шёл к сараю. Не крадучись, не прячась — открыто, по-хозяйски. Земля чавкала под ногами. Карл замер. Сердце ударило в рёбра. Он быстро огляделся — спрятаться негде. Ящики слишком маленькие. Бочка не прикроет. Сено — разве что закопаться, как мышь, но это было бы глупо. Ему ничего не оставалось. Он достал пистолет и наставил на дверь. Дверь открылась. На пороге стоял мужчина — лет двадцати пяти или около того, высокий, в заляпанном грязью комбинезоне и тяжёлых ботинках. Одной рукой он придерживал дверь, в другой нёс лопату — просто перекинул через плечо, как будто шёл работать. За спиной у него что-то виднелось — может, мотыга, может, ещё что-то. Их взгляды встретились. Секунда. Две. — Ты ещё кто, блять, такой? — Голос был грубым, но не испуганным. Скорее возмущённым. Как будто Карл был не опасностью, а наглым нарушителем. Карл молчал. Он шумно сглотнул. Пистолет дрожал в руке. Он заставил себя держать его ровно. Но что-то внутри ещё дрожало. — Я спросил, кто ты такой и что делаешь в моём сарае. — Мужчина шагнул ближе. Карл выставил пистолет перед собой. — Стой на месте. Мужчина посмотрел на пистолет. На лицо Карла. На пистолет снова. Что-то в его глазах изменилось — не страх, а быстро вспыхнувшая злость. Он не стал спорить, не стал уговаривать. Он просто шагнул вперёд и замахнулся лопатой — быстро, без предупреждения. Плоская сторона железа ударила по руке Карла с такой силой, что пистолет вылетел из пальцев и отлетел в угол. Руку пронзила боль — острая, как удар током. Карл вскрикнул и упал на колени, прижимая руку к груди. Мужчина нагнулся, чтобы поднять пистолет. Этого Карлу хватило. Он выхватил нож из ножен на поясе и полоснул — не целясь, просто в сторону. Лезвие задело мужчину по предплечью. Не глубоко, но достаточно, чтобы тот дёрнулся и выронил лопату. На рукаве комбинезона расплылось тёмное пятно. — Ах ты мелкий... — Мужчина развернулся и ударил Карла наотмашь — кулаком, не лопатой, но достаточно сильно, чтобы Карл отлетел назад и ударился спиной о ящик. В глазах потемнело. Рот наполнился вкусом крови. — Трой! — рявкнул мужчина, поворачиваясь к двери. — Трой, сюда! Быстро! Через несколько секунд в проёме появился второй мужчина. Он был старше — может, чуть за тридцать, — с тем же тяжёлым взглядом, теми же широкими плечами. В руках он держал ружьё. Не винтовку — старое двуствольное ружьё, но смотрел он поверх ствола так, что было ясно: этот человек будет стрелять. Без колебаний. Без раздумий. Карл сплюнул кровь на сено и медленно, очень медленно поднялся. Нож всё ещё был в его руке. Он сжимал рукоять так, что побелели костяшки. Он смотрел на этих двоих не отрывая взгляда — на Троя с ружьём, на второго с окровавленным рукавом, — и внутри закипала та самая животная ненависть, которую он уже чувствовал раньше. В закусочной, когда Финн схватил его. В коридоре, когда Рей уходил. В бою, когда камень опускался снова и снова. Он был загнан в угол. И он знал, что будет дальше. Он перехватил нож покрепче. Шаг вперёд — и он сможет достать первого. Может быть, даже убить. Второй выстрелит — но, может быть, промахнётся. Может быть, он успеет... — Что тут происходит? Голос был женским. Спокойным. Почти будничным. Карл замер. В проёме, за спинами мужчин, появилась женщина. Невысокая, полноватая, в простом ситцевом платье и фартуке. Волосы с проседью были убраны под косынку. У неё было приветливое лицо — такие лица бывают у женщин, которые пекут пироги и знают всех соседей. Карл на секунду замер. Она была похожа на их соседку — миссис Джонс, которая жила через дорогу от дома его родителей. Которая всегда угощала его печеньем. Которая улыбалась, когда он проходил мимо. Трой быстро перевёл на неё взгляд и тут же отвернулся обратно к Карлу, не опуская ружья. — Не сейчас, мама! Карл стоял с тупым видом. Мама? Он переводил взгляд то на женщину, то на мужчин. Мама. У этих двоих — у этих громил с лопатой и ружьём — была мама. Которая носила фартук. Которая была похожа на миссис Джонс. Это не укладывалось в голове. — Я спросила: что тут происходит? — повторила женщина, и её голос стал чуть строже. — Брэдли, почему у тебя кровь на рукаве? Трой, опусти ружьё, это не игрушка. И почему на полу лежит пистолет? — Он залез в наш сарай! — Брэдли кивнул на Карла. — Спал в сене. Наставил на меня оружие. Женщина перевела взгляд на него. Её глаза изучали его — спокойно, внимательно, без враждебности. — Это правда? Ты наставил на моего сына оружие? — Он замахнулся на меня лопатой. Я защищался. — Ты спал в нашем сарае. Это наш сарай. Ты был на нашей территории. Карл замолчал. Ему нечего было возразить. — Но ты, — она повернулась к Брэдли, — ударил ребёнка лопатой. — Он не выглядит как ребёнок. У него был пистолет. — У него был пистолет, и он ребёнок, а ты здоровый лоб с лопатой. У тебя было преимущество. Ты мог просто закрыть дверь и позвать Троя. Вместо этого ты решил поиграть в героя. — Она упёрла руки в бока. — А ты, — повернулась она к Трою, — ты зачем прибежал с ружьём? Хотел застрелить мальчика в сарае как скот? Прямо на сене, которое я сушила? Ты хоть представляешь, как трудно оттирать кровь? Трой открыл рот, закрыл, снова открыл. — Мама, он порезал Брэдли! — Я вижу. — Она подошла к старшему сыну и осмотрела его руку. — Царапина. До свадьбы заживёт. Перестань ныть. — Я не ною! — Ноешь. Оба ноете. Двое здоровых мужиков против одного мальчишки — и вы ещё смеете жаловаться. Мне стыдно за вас. Мужчины замолчали. Трой опустил ружьё — медленно, нехотя, как ребёнок, которого заставили убрать игрушку. Брэдли смотрел в пол. Карл стоял с ножом в руке и чувствовал себя так, будто попал в другой мир — мир, где мамы всё ещё командуют взрослыми сыновьями, а оружие обсуждается так же, как разбитые чашки. Женщина повернулась к нему. — Мальчик, подойди сюда. Не бойся. — Она говорила так, будто звала его на кухню за стол. — Мои сыновья не очень гостеприимны, это правда. Но ты наставил на них нож. Это невежливо. Карл не понимал, что происходит. Она что, не видела, что он чуть не убил её сына? Она что, не боялась? Он смотрел на неё, на её приветливое лицо, на фартук в цветочек — и не мог найти слов. — Извините, — пробормотал он наконец. — Лопата выбила из меня вежливость. Женщина поджала губы. Её взгляд метнулся к сыновьям. — Вы. Извинитесь. Оба. Сейчас же. Вы ударили гостя лопатой и наставили на него ружьё. Это не то, чему я вас учила. — Мама... — начал Трой. — Я сказала — извинитесь. Вы. Оба. Трой и Брэдли переглянулись. На их лицах была та особенная смесь стыда и раздражения, которая бывает только у взрослых мужчин, которых отчитывает мать. Брэдли пробормотал что-то похожее на «извини». Трой буркнул «прости» и уставился в пол, сжимая ружьё так, будто оно могло его спасти. — Вот так. — Женщина удовлетворённо кивнула и снова повернулась к Карлу. — Мне кажется, мы начали не с того. Я Бернадетт. Но все зовут меня Бонни. Это мои сыновья — Трой, — она указала на старшего, — и Брэдли. — Младший сверлил Карла взглядом, но молчал. Карл всё ещё не понимал, как здесь оказался и что вообще происходит. Он переводил взгляд с пистолета, который валялся в углу, на ружьё в руках Троя, на лопату, которая всё ещё лежала на полу. — Карл, — быстро бросил он. Бонни улыбнулась — широко, открыто, как будто он только что представился на церковном пикнике. — Добро пожаловать на нашу ферму, Карл. Карл опустил нож, но не убрал. Просто держал в руке, не зная, что делать. Ситуация вышла из-под контроля — не в плохую сторону, а в странную. Его не убили, не выгнали, не связали. Он стоял в чужом сарае, с ноющим плечом и вкусом крови во рту, а какая-то женщина в фартуке отчитывала своих взрослых сыновей так, будто они разбили банку с вареньем. Он не понимал, что с этим делать. Бонни смотрела на него — всё так же дружелюбно, но изучающе. Как будто она увидела что-то, чего не видели её сыновья. Что-то, что заставило её не бояться. — Пойдёмте же скорее в дом, — сказала она, и её голос был тёплым, как пар над кастрюлей. — Карл, ты, наверное, устал с дороги, да? Выглядишь так, будто тебе не помешала бы горячая еда. Мы как раз собирались обедать. Я приготовила чудесный суп по моему личному рецепту. Желудок Карла предательски заурчал. Громко. В тишине сарая это прозвучало как рычание дикого зверя. Бонни сделала вид, что не заметила. Трой хмыкнул. Брэдли всё ещё стоял, прижимая руку к порезу. Кровь текла между пальцев и капала на сено — медленно, но верно. — Я тут истекаю кровью, кстати, — сказал он с плохо скрываемым раздражением. Бонни перевела на него взгляд, будто только заметила. — Ох, надо скорее обработать! Дай посмотреть. — Она потянулась к его руке, и Брэдли зашипел от боли, когда она отвела его пальцы от раны. Карл стоял в паре метров и видел рану. Порез был глубже, чем ему показалось сначала. Кровь текла по предплечью, пропитывая рукав. Ему стало неудобно — не стыдно, а именно неудобно, как бывает, когда ты сломал что-то в чужом доме и не знаешь, как исправить. Он убрал нож в ножны и ковырял землю носком ботинка. Взгляд зацепился за свою сумку — та лежала у стены, там, где он спал. Аптечка. Дженна дала ему аптечку. — Эм... — начал он неуверенно. — Рана... её бы зашить. Бонни и Брэдли продолжали говорить, не слушая его. Трой косился на Карла, но молчал. — Я могу зашить его рану, — сказал Карл громче. — В обмен на еду. В сарае стало тихо. Все взгляды обратились к нему. — Ты? — Трой приподнял бровь. — Рану зашить? Ты же мелочь сопливая. Тебе лет-то сколько? Двенадцать? — Четырнадцать, — сказал Карл. — О, четырнадцать, — протянул Брэдли, морщась от боли. — Ну тогда конечно. Доктор, блин. Ты хоть знаешь, с какой стороны иголку держать? — Знаю. — Голос Карла был ровным, без вызова. — И у меня есть аптечка. С нитями. С антисептиком. С нормальными иглами. — Анти... чем? — переспросил Трой. — Антисептиком, — повторил Карл. — Обеззараживающее средство. Чтобы рана не загноилась. Брэдли хмыкнул, прижимая руку к груди. — Я не дамся, чтобы меня зашивал какой-то бродяга, который пять минут назад чуть не прирезал меня в сарае. С чего мне тебе доверять? — С того, что ты истекаешь кровью в собственном сарае, а у этого бродяги есть аптечка, — сказал Карл. — И я умею накладывать швы. Меня учил врач. — Врач, — хмыкнул Трой. — Какой врач? Где? Ты же из леса вылез, как дикий. Откуда у тебя врач? Карл не ответил. Он смотрел на Брэдли, на кровь, которая капала на сено. В голове на секунду мелькнуло лицо Дженны — её очки, её спокойный голос: «Иглу под углом. Не затягивай слишком туго. Края должны соприкасаться, а не налезать друг на друга». Она говорила это ему сотню раз. Он не собирался рассказывать об этом незнакомцам. Братья переглянулись. Что-то в голосе Карла — в том, как он замолчал, как отвёл взгляд, — заставило их остановиться. Не угроза. Просто тишина, которая весила больше слов. Бонни всё это время молча смотрела на него — спокойно, поджав губы. Затем её лицо снова озарилось улыбкой. — Тогда по рукам. Идёмте в дом. Она вышла из сарая первой. Трой подобрал пистолет Карла — тот самый, что отлетел в угол, — но не отдал, просто сунул за пояс. Карл заметил, но ничего не сказал. Он подхватил сумку, рюкзак и пошёл следом. По пути к дому Бонни говорила без умолку — легко, непринуждённо, как будто они не угрожали друг другу пять минут назад. Дом, рассказывала она, принадлежал семье её мужа — Клемент. Хороший был человек, упокой Господь его душу. Они жили тут поколениями, с тех пор как первые поселенцы пришли в эти края. Она сама родилась в городе, но приезжала сюда каждое лето — сначала с родителями, потом с мужем, потом с детьми. А когда всё началось — когда мёртвые стали ходить, а живые стали хуже мёртвых, — они с сыновьями вернулись сюда. Дом немного обветшал, но здесь всё ещё работало. Колодец был цел, печь грела, крыша текла только в гостиной, но они подставили ведро. — Мы держимся, — сказала она, поднимаясь на крыльцо. — Сами, своим трудом. Путники редко заходят — места у нас глухие, не каждый найдёт, — но тем, кто находит, мы помогаем. Кормим, даём отдохнуть. А дальше они идут своей дорогой. Так уж тут заведено. Карл слушал вполуха. Он смотрел на дом — старый, но крепкий. На окна с занавесками. На цветочный горшок на крыльце — засохший, но всё ещё стоящий. На дым из трубы. Это место выглядело как дом. Настоящий. И от этого становилось ещё тревожнее. Дом изнутри оказался уютнее, чем снаружи. Снаружи он выглядел почти заброшенным — обветшалые стены, покосившееся крыльцо. Но внутри горел свет. Настоящий — от масляной лампы на столе и от печи, которая потрескивала в углу. Пахло деревом, сушёными травами и чем-то ещё — чем-то тёплым, мясным, от чего желудок Карла сжался в тугой узел. Он сглотнул и отвёл взгляд. Кухня была маленькой, но чистой. Деревянный стол, покрытый выцветшей скатертью. Стулья с потёртыми сиденьями. На полке — несколько книг и старая шкатулка. На стене висел крест — простой, деревянный, с облупившейся краской. Карл заметил его мельком, но никто не собирался молиться перед едой, и он не стал спрашивать. Он вообще не собирался здесь задерживаться. — Ну, садитесь, садитесь, — засуетилась Бонни, пододвигая тарелки. — Суп как раз готов. Я положила туда картошку, морковь, лук. Всё со своего огорода. И мясо. Трой на прошлой неделе подстрелил кролика. Карл стоял у двери, не снимая сумки. — Я не гость, — сказал он. — Сначала я зашью ему рану. Потом поем. Бонни замерла на полуслове. Трой, уже потянувшийся к тарелке, остановился и посмотрел на Карла с любопытством. Брэдли, сидевший у окна с перевязанной кое-как рукой, поднял голову. — Это может подождать, — начал он, но Карл уже стащил сумку с плеча и опустился на колени, расстёгивая её. — Может. Но ты капаешь кровью на пол. А мне ещё здесь сидеть. Он вытащил аптечку. Разложил на столе: бинты, антисептик, иглы в стерильной упаковке, нити, маленькие ножницы. Всё аккуратно, по порядку. Затем подошёл к раковине и вымыл руки — тщательно, до локтей, как учили. Вода была холодной, мыло пахло чем-то травяным. Трой наблюдал за ним с плохо скрываемым недоверием. — Ты реально это умеешь? — Я же сказал. Карл вернулся к столу, вытер руки чистым полотенцем и кивнул Брэдли: — Садись ближе к свету. И закатай рукав. Брэдли неохотно подчинился. Он сел на стул, вытянул руку, и Карл склонился над раной. Порез шёл вдоль предплечья — не особо глубокий, но длинный, и кровь всё ещё сочилась, пропитывая ткань. Карл осмотрел края раны, затем взял антисептик. — Будет щипать. — Я не... Брэдли зашипел, когда жидкость попала на рану. Он дёрнулся, но Карл держал его руку крепко. — Я же сказал — не дёргайся. Если шов разойдётся, зашивать буду заново. Тебе это не понравится. Это было сказано без угрозы. Просто по делу. Но именно это заставило Троя замолчать на полуслове. Он переглянулся с Бонни, но та уже вернулась к плите, накладывая суп по тарелкам. Её лицо было спокойным, но Карл чувствовал её взгляд — короткий, оценивающий, — когда она проходила мимо. Он вдел нить в иглу. Пальцы не дрожали. Первый прокол — ровный, точный, на нужной глубине. Второй. Третий. Шов ложился аккуратно, без стягивания, без складок. Дженна бы одобрила. — Где ты этому научился? — спросил Трой. Его голос звучал иначе — меньше насмешки, больше любопытства. — У человека, который знал, что делает, — ответил Карл, не поднимая головы. — И где этот человек сейчас? Карл затянул узел и отрезал нить. — Там, где я его оставил. Он не добавил «жив». Не добавил «мёртв». Просто сказал. И эта недосказанность повисла в воздухе тяжелее любого объяснения. Трой больше не спрашивал. Бонни прошла мимо, ставя тарелки на стол, и на секунду задержалась рядом с Карлом. Её рука легла ему на плечо — легко, по-матерински. Карл дёрнулся, но она не убрала руку сразу. Её пальцы чуть сжались, и он почувствовал, как она ощупывает его — не нарочно, а просто потому, что рука лежала там, где под тканью рубашки выступали кости. Острые, как у птицы. Она задержала руку на секунду дольше, чем нужно, затем убрала и пошла дальше, будто ничего не случилось. Но Карл знал: она почувствовала. То, что он не ел неделями. То, что под рубашкой — кожа и кости. Он закончил шов, закрепил повязку. Брэдли осмотрел свою руку. Шов был ровный, аккуратный — лучше, чем он ожидал. — Ну, — сказал он, всё ещё хмурясь, но уже без злости, — ладно. Не так плохо, как я думал. Карл молча свернул аптечку, убрал в сумку и только после этого сел за стол. Перед ним стояла тарелка с супом — настоящим, горячим, от которого поднимался пар. Он взял ложку. Рука не дрожала. Он ел медленно, размеренно, хотя внутри всё кричало: «Быстрее, быстрее, ты не ел нормально три дня, ты голоден, ты...» Нет. Он контролировал себя. Ложка за ложкой. Без жадности. Без спешки. Трой заметил это. Он сидел напротив и смотрел, как Карл ест — не как бродяга, который дорвался до еды, а как человек, который умеет ждать. Который привык растягивать паёк. Который знает, что будет дальше. Братья переглянулись. Ни слова. Просто обмен взглядами, в которых было что-то новое. Не враждебность. Не жалость. — Ты не похож на других, кто сюда заходил, — сказала Бонни, садясь напротив. — Обычно путники либо боятся, либо наглеют. А ты... другой. Карл проглотил ещё одну ложку. — Я просто хочу есть. — И зашивать раны, — добавил Брэдли, разглядывая свой шов. — Ты случайно не плотник? А то у нас крыльцо шатается. Карл не ответил на шутку. Он доел суп и отодвинул тарелку. — Спасибо. Бонни улыбнулась — всё так же тепло, но теперь в её глазах было что-то ещё. — У нас есть ещё кое-какая работа по дому, — сказала она, подливая ему чай. — Если хочешь остаться на пару дней — я не против. Руки нам не помешают. Трой с Брэдли не всё успевают, а у меня старые кости уже не те. За помощь — еда и крыша над головой. Без подвоха. Карл посмотрел на неё. На Троя, который отвёл взгляд. На Брэдли, который всё ещё трогал шов на руке. — На пару дней, — сказал он. — Не больше. — Конечно, — кивнула Бонни. — Как скажешь. Карл взял кружку с чаем и сделал глоток. Он не доверял им. Но он был голоден, устал и истощён. Пара дней в тепле, с едой и крышей над головой, могли дать ему то, чего у него не было уже давно: силы идти дальше. Они выделили ему сарай. Тот самый, в котором он спал прошлой ночью — только теперь Бонни принесла одеяло и подушку. Настоящее одеяло, толстое, клетчатое, пахнущее сундуком и сушёными травами. И подушку — старую, но чистую, с вышитой наволочкой. Карл взял их молча, не зная, что говорить в таких случаях. «Спасибо»? Да, наверное. Но слово застряло где-то в горле. Бонни объяснила — легко, почти извиняясь, — что так будет лучше. Для всех. Они ещё не знают друг друга, а в этом мире доверие не даётся просто так. Она говорила это без враждебности, без страха. Просто факт, как будто обсуждала погоду. — Ты нас не знаешь, мы не знаем тебя. Пока лучше держаться на небольшом расстоянии. Ничего личного. Карл кивнул. Может, оно и к лучшему. Он всё равно не смог бы спать в том доме — в чужом доме, с чужими людьми за стеной, с чужими шагами в коридоре. Он слишком привык к одиночеству. Слишком привык просыпаться от каждого шороха и хвататься за нож. В доме он бы не сомкнул глаз. А здесь, в сарае, было почти знакомо. Сено пахло летом. Одеяло было тёплым. Крыша не текла — дождь кончился, и только редкие капли ещё стучали по доскам. Он расстелил одеяло на сене, бросил подушку к стене и сел, привалившись спиной к ящику. Пистолет ему не вернули, но нож был при нём. Он положил его рядом — туда, где рука могла найти его в темноте. Сквозь щели в стенах пробивался лунный свет. Тонкие серебряные полосы лежали на сене, на ящиках, на его собственных руках. Было тихо. Почти мирно. Он закрыл глаза. В доме, неподалёку, слышались приглушённые голоса — Бонни что-то говорила, Трой отвечал, Брэдли ворчал. Обычные звуки. Семейные. Карл слушал их и думал о том, что когда-то у него тоже было такое. Когда-то он тоже сидел за столом с отцом и матерью. Когда-то они тоже разговаривали перед сном — о чём-то обычном, о пустяках. Он перевернулся на бок, лицом к стене. Голоса затихли. Дом уснул. Карл лежал и смотрел в темноту, и нож лежал под его рукой. Он не боялся. Но и не доверял. Он просто ждал — чего, он сам не знал. Может быть, утра. Его разбудили рано. Очень рано. Солнце едва поднялось над лесом, и в сарае было серо и холодно. Дверь распахнулась без стука, и на пороге возникли двое — Брэдли и Трой. Оба в рабочих комбинезонах, с кружками в руках, от которых пахло чем-то горячим и травяным. — Вставай, — бросил Трой. — Есть работа. — Ты же хотел отработать еду, — добавил Брэдли. В его голосе не было враждебности — скорее, ленивое удовлетворение от того, что теперь кто-то другой будет таскать тяжести. — Давай, поднимайся. День длинный, а дел много. Карл сел, протирая глаза. Мышцы ныли после вчерашнего — плечо ещё не до конца зажило, а лицо саднило. Но он встал. Натянул ботинки, застегнул куртку. Нож — на пояс. Сумку задвинул в угол, под сено. Ничего ценного там не было, кроме аптечки, но он всё равно оглянулся, проверяя. — Не бойся, не тронем, — хмыкнул Трой, заметив его взгляд. — Пошли. Утро было прохладным, трава мокрой от росы. Карла провели за дом, к старому колодцу. — Для начала — вода, — сказал Трой, протягивая ему ведро. — Натаскаешь в дом и в кухню. Бонни нужно для готовки. Потом — скотина. У нас немного, но им тоже пить надо. Ведро было тяжёлым. Колодезная ручка скрипела, цепь наматывалась медленно, и каждая минута работы отдавалась в плече. Карл таскал воду молча. Десять вёдер. Пятнадцать. Двадцать. Он не считал. Он просто делал. Трой стоял рядом, прислонившись к забору, и наблюдал — не помогал, но и не мешал. Иногда подсказывал: «Лей не так быстро, расплескаешь», «Воду в дом неси через заднюю дверь, там порог ниже». Карл кивал и делал, что говорят. Потом была скотина. Её действительно было немного: две тощие коровы в загоне за сараем, пяток кур, которые бродили по двору сами по себе, и старый мул, который смотрел на Карла с таким видом, будто тот был главным разочарованием в его жизни. — Сено им накидай, — сказал Брэдли, кивая на вилы, прислонённые к стене. — Вон там, в углу сарая, тюки. По половине тюка на корову, мулу — меньше. Курам — зерно, оно в мешке у загона. Воду им уже налили, так что просто проверь, не перевернули ли. Карл работал. Вилы были неудобными, сено кололось, мул пытался укусить его за рукав. Он замахивался на мула вилами, и тот флегматично отходил в сторону, будто говоря: «Подумаешь». Куры разбегались из-под ног и потом возвращались, стоило только бросить зерно. К полудню он уже вычистил загон, натаскал воды для полива грядок — небольшой огород за домом, который Бонни возделывала с упрямством, достойным лучшего применения, — и перетаскал несколько досок от старого забора к крыльцу. Доски были тяжёлыми, с торчащими гвоздями, и Брэдли, проходя мимо, бросил: — Осторожнее, а то опять придётся зашивать. А я не хочу быть твоим первым пациентом дважды. — Я тоже, — ответил Карл. В перерыве, когда Трой ушёл в дом за водой, а Брэдли сел на крыльцо перекурить, Карл наконец смог осмотреться. Он сидел на перевёрнутом ящике у забора и медленно пил воду из фляги, которую ему дала Бонни. Вода была холодной, колодезной, и отдавала железом. Ферма была небольшой. Дом, сарай, загон, огород. Забор местами повален, местами залатан. В дальнем углу, за сараем, стояла пристройка — низкая, деревянная, без окон. Карл заметил её ещё утром, но тогда было не до неё. Сейчас, при свете дня, он разглядел тяжёлую дверь и замок. Не навесной — врезной, крепкий. Слишком крепкий для сарая с инвентарём. — Что там? — спросил он, кивая в сторону пристройки. Брэдли, сидевший на крыльце с самокруткой, проследил за его взглядом. — Там? Да так, хранилище. Инвентарь, инструменты... — Там замок, — перебил его Трой, выходя из дома с двумя кружками. Одну он протянул Брэдли, вторую — после короткой паузы — Карлу. — Не особо ценный инвентарь, но лучше держать под замком. Мало ли. Ты пей. Брэдли осёкся на полуслове и уставился в свою кружку. Карл заметил это, но ничего не сказал. Карл взял кружку. Чай был травяной, горячий, с привкусом мяты. Он сделал глоток и больше не спрашивал. Замок так замок. Инвентарь так инвентарь. Ему всё равно. Но он запомнил. Они допили чай, и Трой хлопнул себя по коленям. — Ладно, перерыв кончился. Теперь дрова. Топор вон там, у дровницы. Справишься? — Справлюсь, — сказал Карл и пошёл к дровам. День продолжался. Солнце поднялось выше, и работать стало жарко. Карл колол дрова, и каждое движение отдавалось в плече. Пот стекал по лицу, по шее, появилась одышка, но он не останавливался. Он думал о пристройке. О замке. О том, что Брэдли начал объяснять, а Трой перебил. О том, что на ферме, где всё держится на честном слове, только одна дверь запирается на замок. Он думал об этом, пока топор опускался на поленья — размеренно, ритмично, как сердцебиение. Он не знал, что это значит. Но он знал, что останется здесь ровно настолько, насколько нужно, чтобы понять. Вечер опустился на ферму мягко, как одеяло. Солнце уже село за деревья, и небо из оранжевого становилось тёмно-синим. Карл сидел на крыльце, вытянув ноги. Мышцы гудели после целого дня работы — не боевой, не голодной, а просто тяжёлой, размеренной. Он растирал плечо и смотрел, как куры клюют что-то в траве. Бонни вышла на крыльцо с кружкой чая. Протянула ему. — Ты хорошо поработал сегодня. Не каждый мальчик твоего возраста справился бы. Карл взял кружку. Чай был горячим, пах мятой и чем-то ещё — может, ромашкой. Он не привык, чтобы его хвалили. Он не знал, что отвечать. — Я не каждый мальчик, — сказал он наконец. Бонни рассмеялась — мягко, по-доброму. — Я заметила. Она постояла ещё немного, глядя на темнеющее небо, потом отряхнула фартук. — Ладно, иди в дом. Ужин почти готов. Сегодня у нас кое-что особенное. Карл допил чай и поднялся. Особенное? Он не знал, что это значит, и не любил сюрпризы. Сюрпризы никогда не заканчивались хорошо, но желудок уже напоминал о себе. Когда он вошёл в дом, запах ударил ему в лицо — густой, мясной, с чем-то жареным и пряным. На столе, покрытом всё той же выцветшей скатертью, стояли тарелки. Но сегодня это был не суп. На каждой тарелке лежала отбивная — крупный кусок мяса, поджаренный до золотистой корки, с гарниром из тушёной моркови и молодой картошки в масле. Рядом — ломти хлеба и кувшин с водой. Карл застыл на пороге. — Это что? — спросил он. — Ужин, — ответила Бонни, вытирая руки о фартук. — Проходи, не стой. Мясо остынет. — Я вижу, что ужин. Я спрашиваю — в честь чего? Трой, уже сидевший за столом, хмыкнул. — В честь того, что ты не прирезал Брэдли во сне, — сказал он и тут же получил подзатыльник от матери. — Трой! — Бонни строго посмотрела на него, но уголки её губ дрогнули. — Не слушай его, Карл. Это ужин в честь твоей работы. Ты честно отработал день. Мы здесь ценим труд. Садись. Карл всё ещё стоял. Он смотрел на стол — на мясо, на картошку, на хлеб. На три прибора. Четыре, включая его. Это казалось было так давно, когда он в последний раз сидел за столом, накрытым на четверых. — Ты так и будешь стоять? — спросил Брэдли, входя в кухню. Его рука всё ещё была перевязана, но двигал он ей уже свободнее. — Садись, бродяга, не задерживай ужин. Карл медленно прошёл к столу и сел. Тарелка стояла перед ним. Мясо пахло так, что рот наполнился слюной. — Я не бродяга, — сказал он негромко. — Да ладно? — Брэдли ухмыльнулся, садясь напротив. — А кто же ты тогда? — Выживший. Братья переглянулись. — Ну, за выживших, — сказал Трой, поднимая кружку с водой. — Пусть нам всем повезёт выжить ещё немного. — Аминь, — добавила Бонни и взяла нож. Карл взял вилку. Мясо было мягким, сочным — он отрезал кусок и отправил в рот, и вкус был таким... Настоящее мясо. Горячее. Не консервы, не подстреленная белка, не ягоды с куста. Мясо, не сырое, а приготовленное на кухне, с солью и специями. — Ну как? — спросила Бонни, наблюдая за ним. — Хорошо, — сказал Карл, прожёвывая. — Мама у нас знатно готовит, — сказал Брэдли с набитым ртом. — Если бы не она, мы бы питались одной картошкой. И то горелой. — Ты хотя бы картошку умеешь варить? — повернулся к нему Трой. — По-моему, ты даже воду вскипятить не можешь без того, чтобы не спалить кастрюлю. — Я могу! Просто в тот раз дрова были сырые. — Дрова были нормальные. Это ты криворукий. — Криворукий — это ты. Кто в прошлом месяце забор чинил, а он через день рухнул? — Ветер был! — возмутился Трой, едва не поперхнувшись картошкой. — Буря! Ты что, не помнишь? Всю ночь гремело! — Ага, буря, — кивнул Брэдли с набитым ртом. — А забор до сих пор лежит. Уже месяц. Буря кончилась, забор — нет. — Так почини! Ты же младший, ты и должен работать! — А ты старший, ты и должен показывать пример! — Мальчики! — Бонни хлопнула ладонью по столу, но в её голосе не было злости. — Прекратите. У нас гость. Вы пугаете гостя. — Его напугаешь, — буркнул Брэдли, возвращаясь к мясу. — Он с ножом на двух мужиков бросился. Кажется, он не из пугливых. — Это точно, — согласился Трой, поддевая вилкой морковь. — Я как увидел его глаза там, в сарае... думал, реально кинется. — Я бы кинулся, — сказал Карл спокойно. За столом стало тихо. Брэдли перестал жевать. Трой замер с вилкой в руке. А потом Бонни рассмеялась — легко, искренне. — Я же говорила, — сказала она, подливая Карлу воды. — Не каждый мальчик. Трой хмыкнул и вернулся к еде. Брэдли покачал головой, но больше ничего не сказал. Карл продолжал есть. Он не улыбался, но что-то в его лице изменилось. Напряжение, которое держало его плечи всё это время, начало понемногу отпускать. Он сидел за столом с чужими людьми, которые пять минут назад спорили о заборе и картошке. Они не были его семьёй. Они вообще никем ему не были. Но он ел горячий ужин, и никто не пытался его ударить. И это было больше, чем он ожидал от этого дня. Снаружи совсем стемнело. В доме горела лампа, и её свет был жёлтым, почти золотым. Карл доел мясо, добил картошку и отодвинул тарелку. — Спасибо, — сказал он. — За ужин. — На здоровье, — ответила Бонни. — Завтра продолжим. А теперь иди отдыхать. Карл встал из-за стола и пошёл к двери. У порога он обернулся. Трой и Брэдли всё ещё спорили о чём-то вполголоса. Бонни собирала тарелки. Он вышел на крыльцо. Ночь была тёплой, и где-то далеко стрекотали сверчки. Он пошёл к сараю, и в его груди было странное чувство.