Часть 11. Рей
22 мая 2026 г., 06:08
Видео было дрожащим и нечётким. Сначала камера смотрела в пол — звук то пропадал, то возвращался с треском помех. Кафельный пол был размазан и забрызган чем-то тёмным — кровью.
Изображение наконец сфокусировалось. Двое молодых людей стояли над третьим, лежавшим на спине в луже крови. Один прижимал телефон к уху: «Да, в университете... нет, нет, он точно мёртв... крови везде...» — другой снимал на телефон. Тот, кто вёл запись, то и дело нервно ахал и смеялся. «Я просто не могу поверить, чувак... не могу поверить...»
Он приблизил камеру к телу. Глаза открыты — стеклянные, пустые. Челюсть отвисла под странным углом. Ножевые раны в груди образовали кратер между рёбер. Лицо опухшее, в синяках, кожа на руках порезана — будто нападавший бил наотмашь, беспорядочно. Акт жестокости. Неуправляемого насилия.
Видео закончилось, и я торопливо закрыла страницу, надеясь, что проходящие мимо студенты не увидели, что я смотрела. Неудивительно, что корпус «Калгари» закрыли. Я удивлялась, что не закрыли весь университет — особенно учитывая, что тот, кто это сделал, так и не был пойман.
Человек, способный на такое, всё ещё ходил по Абелауму.
Может, именно поэтому Леон так злился, когда нашёл меня идущей одну. На свободе был преступник, который мог искать следующую жертву — а я фактически сама шла ему навстречу. То, что он знал, где я живу, было жутковато — но в то же время моя хижина была одним из немногих домов рядом с университетом на том участке дороги. Нетрудно было догадаться: если я иду в ту сторону — скорее всего, именно туда.
Мысль о том, какой ужас я испытала из-за той жуткой статуи, теперь заставляла меня немного посмеиваться над собой. Накрутила себя на пустом месте. Добравшись домой, я уже краснела от смущения за свою реакцию. Краснела — и от жара, который оставил во мне взгляд Леона. Казалось, я теряю хватку — не могла вспомнить, когда в последний раз так пугалась.
А значит, пора снова проверить себя. Я планировала снять расследование в церкви Святого Фаддея и наконец загрузить на канал что-то стоящее. Что-то хорошее — пусть и не совсем честное. Для следующего видео я задумала кое-что не вполне правдивое. Но если именно это нужно сейчас для успеха паранормального канала...
Что ж. Придётся проглотить гордость и сделать это.
***
В субботу я собрала рюкзак со всем необходимым: детектор электромагнитного поля, диктофон для записи феноменов электронных голосов, камера, нож на случай опасности и достаточно снеков, чтобы пережить вылазку. Запасные батарейки, маленькая аптечка и моё секретное оружие — гримуар. Хорошему спектаклю нужны правильные реквизиты. Я честно пыталась разобраться в ритуалах призыва в гримуаре, но работа с онлайн-переводчиком — это в лучшем случае халтура. Я собрала из кусочков и обрывков что-то, похожее на связный текст. Ритуальная молитва, символы, нарисованные мелом на полу, и зажжённые свечи создадут идеальную жуткую атмосферу. Я собиралась снять постановочный обряд призывания в старой церкви. Чистый кликбейт — но нужно же как-то наращивать просмотры. Обычно я подходила к расследованиям серьёзно и с уважением. Если там присутствовали духи мёртвых — я была там не для того, чтобы оскорблять или злить их. Но, может, эта магическая имитация принесёт достаточно просмотров. Я всё равно не думала, что из этого что-то выйдет. Я собрала такую халтурную версию ритуалов из гримуара, что любое духовное существо, которое это заметит, просто закатит глаза. Но на всякий случай я намеренно упускала ключевую часть ритуала, которую требовал гримуар: пролить собственную кровь для завершения призывания. Как бы драматично ни было порезать себе палец и истечь кровью на пол — я на самом деле не пыталась вызвать демона. До церкви Святого Фаддея от центра Абелаума было почти час езды. В Google Maps её не найдёшь — я полагалась на инструкции с форума Reddit для исследователей заброшенных мест. Уютные магазинчики и хижины Абелаума исчезали по мере того, как я ехала — уступая место длинным сельским улицам с большими семейными домами, стоящими далеко от дороги. Казалось, сосны вот-вот поглотят последние следы цивилизации: ветви обвивали дома, нависая над ними — будто медленно заключали в живую клетку. Облака плыли над головой, в прорехах между ними проглядывали пятна голубого неба и солнечный свет. Дождя пока не было, и я надеялась закончить расследование до ливня. Переться в дождь совсем не хотелось. Я прибавила громкость, врубив London After Midnight, и допила вторую банку кофе. Предвкушение перед расследованием будоражило больше, чем кофеин. Многие назвали бы меня дурой за то, что хожу в заброшенные места одна — женщине, делающей что-либо в одиночку, всегда найдётся осуждение. Но у меня был нож, и на связке ключей болтался баллончик с перцовым спреем. Я не позволю чужим охам о моей безопасности помешать мне жить. Честно говоря, единственное, что заставило меня чуть задуматься — предупреждение Леона в ту ночь, когда он подобрал меня на дороге. «Веди себя хорошо, Рейлинн. Иначе в следующий раз будут последствия» — это я предпочла бы услышать в постели. Меня это не пугало — напротив, я испытывала странный азарт от того, что поход в старую церковь в его глазах наверняка квалифицировался бы как плохое поведение. Пусть несёт последствия — если вообще когда-нибудь узнает. Дорога сузилась. Я уже минут двадцать не видела ни одного дома, асфальт был весь в выбоинах, жёлтая разметка между полосами выцвела до полной невидимости. Далёкий залив — мой постоянный спутник на востоке всю дорогу — скрылся за деревьями. Музыка оборвалась — телефон потерял сигнал. Следуя инструкциям, я свернула на узкую грунтовую дорогу. Дорога явно давно не знала ухода — грязь заросла травой и гнилой листвой. Низкие ветки скребли по крыше машины, на лобовое стекло упали первые редкие капли. Дорога упёрлась в металлические ворота. На одной оставшейся цепи болталась ржавая табличка «Проход запрещён», и я подъехала вплотную, заглушив двигатель. Судя по тому, что я читала, — это оно. Дальше на машине не проедешь: отсюда двадцать минут пешком в глубь леса. Я собрала снаряжение, проверила батарейки в фонарике и двинулась вперёд. Тропа сквозь деревья была узкой, почти полностью заросшей кустарником — но я ожидала худшего. Ветер шумел в соснах над головой, опавшие иголки делали каждый шаг мягким. Дождь пока держался — лишь изредка холодные капли попадали на лицо. Я говорила в камеру на ходу, записывая предысторию для зрителей: — В 1899 году сорок шахтёров спустились на лифтах на нижний уровень печально известных серебряных шахт Абелаума — а через две недели живыми вышли только трое. — Та же легенда, которую я впервые услышала в начальной школе. История, которую знал каждый ребёнок в Абелауме. Трагедия 1899 года изменила Абелаум навсегда, в одночасье положив конец расцвету горнодобывающей промышленности. — Шахта обрушилась, нижние уровни стремительно затопило, шахтёры оказались заперты. В последующие дни, ожидая спасения, люди выживали единственным доступным способом: поедая мёртвых, а потом убивая и поедая живых. Я остановилась у развилки. Нужно было идти направо — тропа слегка уходила вниз, и за резким поворотом должна была быть поляна и собор. В центре развилки стояло дерево, и среди веток и листьев у его корней я заметила что-то погребённое. Потянула — и вытащила деревянную табличку, источенную временем. На дереве ещё угадывались призраки старых букв: Центральный ствол Уайт-Пайн, 1 миля. Я поднесла табличку к камере. — Через две недели спасателям, наконец, удалось расчистить путь вниз — здесь, в Уайт-Пайн. В живых оставались только трое, включая владельца шахты — человека по имени Морфеус Лейман. Тела остальных так и не были найдены. Я направила камеру на тропу влево. Она была почти полностью заросшей — ветки, упавшие стволы и трава делали путь почти невидимым. — Когда их освободили, мужчин вывели по этой самой тропе. В описаниях спасательной операции говорится, что они были бодры и крепки — несмотря на дни, проведённые под землёй. Видимо, каннибализм идёт некоторым на пользу. Но выжившие утверждали, что пережили под землёй нечто иное. Нечто потустороннее. Несмотря на то что по инструкции нужно было идти направо, я прошла немного по левой тропе. С низко висящей ветки свисало что-то маленькое — пучок веточек, связанных бечёвкой, тихо покачивался на ветру. Я сняла его, держа перед камерой. Прутики были сплетены в венок, а в середине из них же, бечёвки и... рыбьих костей была выложена какая-то фигура. Точь-в-точь как странные амулеты, которые миссис Кэти развешивала на крыльце. — По сей день легенды о том, что шахтёры пережили под землёй, живут в культуре этого маленького городка. Выжившие утверждали, что встретили монстра — Бога, спавшего в глубинах земли. Они говорили, что Бог даровал им милость, позволив выбраться в обмен на поклонение. По легенде, Морфеус впоследствии купил церковь неподалёку от места спасения и посвятил её служению Подземному Богу. Я выключила камеру, довольная, и направилась обратно к развилке. За поворотом деревья расступились — и на мгновение вид церкви Святого Фаддея перехватил дыхание. Три величественных шпиля возносились в небо, соперничая с верхушками сосен. Дерево почернело от времени, покрылось мхом и грибками. Низкая каменная ограда лежала осыпавшимися кучами вокруг земляного двора, а крутая крыша с одной стороны, казалось, провалилась. Я снова начала снимать — на этот раз молча, давая виду говорить за себя. Церковь оказалась куда больше, чем я ожидала: реликт изысканной готической архитектуры. Под центральным шпилем было большое круглое витражное окно — настолько затянутое грязью и копотью, что разобрать изображение было невозможно. Парадные двери, ещё покрытые облупившейся белой краской, были закрыты на цепь. Я обошла здание сбоку, изучая заколоченные окна и снимая всё подряд. Примерно на середине боковой стены обнаружилась одинарная дверь — уже открытая: цепь, некогда запиравшая её, болталась на ручке с навесным замком, звенья были перерезаны. Я читала об этом входе онлайн — но всё равно держала баллончик с перцовым спреем наготове. Оружие в одной руке, вспышка камеры освещает путь — я толкнула дверь ногой, и старые петли пронзительно скрипнули. Пыль посыпалась вокруг входа, внутри сгустились тени. Луч света прочертил болезненно-жёлтую полосу сквозь сумрак нефа. Под провалившимся потолком громоздилась куча обломков и расщеплённых досок, сверху сочился тусклый свет. Деревянные скамьи стояли на месте — длинные ряды по всему нефу. В кармашках на спинках скамей торчали молитвенники — разбухшие, покрытые плесенью от сырости. Воздух был тяжёлым, тишина давила. Никакого покалывания, никаких мурашек — ничего, что сигнализировало бы о паранормальной энергии. Церковь казалась мёртвой. Как пустота, поглотившая весь свет и всю энергию — оставив только затхлый воздух. Но там, у алтаря, вокруг кафедры кто-то соорудил что-то вроде алтаря. Я осторожно приближалась, обходя расщеплённые балки с обвалившегося потолка. Вокруг кафедры стояли многочисленные белые свечи в лужицах собственного воска. Повсюду были разбросаны такие же странные амулеты из прутиков, рыбьи кости, бечёвка. Пыль на полу была потревожена. Следы свежие. Я замерла, камера застыла в руке — взгляд прикипел к следам. Это место не было тайной для других исследователей. Я была здесь не первой и не последней. Но находить такие свежие следы посещения мне всё равно не нравилось. Однако я пришла сюда с миссией. Расследование не проведёт себя само. Я начала с диктофона. Прошлась по нефу с камерой, задавая вопросы пустому воздуху. — Кто-нибудь здесь со мной? — Как тебя зовут? — Как долго ты здесь? Старое здание скрипело на ветру, и где-то за кафедрой послышался маленький звук — я замолчала. Даже не могла угадать, что это было. Шёпот? Ветер? Что-то упало? Шаг или стук? Я привыкла что-то чувствовать в этих старых местах. Пока тянулись минуты и тишина растягивалась, именно это начало беспокоить меня больше всего — дело было не просто в отсутствии мурашек или тревоги. Я не чувствовала ничего. Возбуждённый азарт нового расследования угас. Восхищение архитектурой церкви растворилось. Осталась только тяжесть, от которой мысли стали вязкими — будто я диссоциировала. Может, приходить сюда одной всё-таки было плохой идеей. Нужно было заканчивать — но оставалось ещё кое-что снять. Я установила камеру на штатив лицом к кафедре и расчистила место перед скоплением свечей. Пора было снимать кликбейтный обряд призывания демона. Я использовала свои переводческие заметки, чтобы найти нужную страницу в гримуаре, и открыла его. Золотые глаза Убийцы встретили меня. В тусклом свете они казались ярче, чем когда-либо — прожигали насквозь обвиняющим взглядом. Я остановилась, позволив пальцам скользнуть по странице. Это лицо было опасным, острым, жестоким... и до боли знакомым. Белым мелом из магазина за доллар я нарисовала на старых досках два круга — один внутри другого. Затем в полосе между ними тщательно нанесла знаки, изображённые в книге. Мел скрёб по старому дереву, издавая звук, неприятно похожий на царапанье когтей. Расставила свечи. Потом достала немного масла, принесённого в бутылке из-под воды, и влила в латунную чашу, которую обычно использовала для московских мулов. Сцена была готова. Красный огонёк камеры мигал. Снимает, наблюдает — неподвижный глаз, фиксирующий всё, что я делаю. Я положила открытый гримуар прямо у края мелового круга. Зажгла свечи, их мерцающий свет заплясал по поверхности страницы — по иллюстрации с Убийцей. Пронзительные золотые глаза смотрели на меня из темноты, и мурашки побежали вдоль позвоночника. Годами я была осторожной. Никогда не доставала доску Уиджи, никогда не связывалась с тем, что считалось способным притянуть тёмное и опасное. Любой уважающий себя исследователь паранормального покачал бы сейчас головой — назвал бы меня глупой и безрассудной. — Ничего не произойдёт, — сказала я тихо. Слова ощущались пустыми в мёртвом воздухе церкви. — Просто сделай это и уходи, Рэй. Мои заметки состояли из наспех собранных переведённых фраз — обрывков молитв и инструкций по призыванию из разных мест книги. Я написала их по-английски, хотя латынь звучала бы убедительнее — но боялась споткнуться на произношении и выглядеть ещё глупее, чем уже. Последний шанс отступить. Можно выключить камеру, выбросить заметки и уйти. Сохранить репутацию честного исследователя. Но репутация пока не очень-то мне помогала. Я поднесла заметки к свету свечи, глубоко вздохнула и прочитала: — Силы Старого мира, будьте под моей левой ногой и в моей правой руке. — Голос дрогнул. Надо было продавать это, звучать как можно убедительнее — но всё это казалось таким неправильным. — Слава и Вечность, коснитесь моих плеч и ведите меня по Пути Победы. Дождь начался по-настоящему. Он барабанил по крыше и капал сквозь дыру, стекая в лужи стоячей воды под гнилыми досками. В воздухе пахло пылью и мокрой землёй. — Духи Земли, проведите меня сквозь Нижний мир. Великие Ангелы Вечности, защитите меня. Голоса Бесконечного, укрепите меня. Онемение отступило. Кончики пальцев и пальцы ног покалывало. В желудке будто поселился кусок льда. Глаза Убийцы всё смотрели. Наблюдали. Ждали. — Силой, дарованной мне, я отдаю этот приказ. — Я постаралась сделать голос как можно более требовательным. Мелом нарисовала последний символ на старых досках в центре круга, под чашей с маслом. Символ, который, я могла только догадываться, был именем. — Я призываю этого слугу Ада! Требую, явись, обрети плоть и кость. — Я снова и снова обводила символ, утолщая линии и вдавливая мел в каждую щель дерева. — Требую, явись без агрессии, требую, не причиняй вреда призывателю, требую, явись в повиновении и — чёрт... блин! Мел сломался. Сила, с которой я давила, швырнула руку вниз и ободрала костяшки о доски — достаточно сильно, чтобы порезать. Достаточно, чтобы пошла кровь. Поморщившись, я поднесла руку к свету камеры. Кровь выступила и медленно потекла с костяшек на пол. Чёрт. Что-то подсказывало — это место далеко не стерильное. Я вскочила и принялась рыться в рюкзаке. Нужна была спиртовая салфетка из аптечки- Глаза расширились. Дыхание застыло в лёгких. Кровь, капнувшая в меловой круг, дымилась. Я смотрела, не веря своим глазам. Должно быть объяснение. Кровь горячая, воздух холодный — конечно, она будет дымиться. Но она не просто дымилась — она сворачивалась. Капли густели, подрагивали и начали сливаться. Они потекли к символам, нарисованным в круге, и просочились в буквы, окрашивая их в красный. Нет... нет, нет, нет, этого не может происходить. Покрасневший мел расплавился по доскам, растекаясь как густой жидкий воск. Красный цвет заполнил круг полностью, остановившись ровно у меловой границы. Пар потемнел, превратившись в густой чёрный дым, наполнивший пространство запахом угля. Грудь стиснуло от паники — я сунула руки в лямки рюкзака и нервно замерла за камерой. Она всё ещё снимала. Я фиксировала всё это... это было то самое доказательство, которое я так отчаянно искала. Что же, чёрт возьми, я наделала? Вспышка камеры замигала. Церковь застонала, будто на неё давил ураган. Адреналин захлестнул — тело требовало бежать. Какой-то глубокий, первобытный инстинкт заполнил голову одним непрекращающимся криком: опасность, опасность, опасность. Это был лев в траве. Хищник в темноте. Сердце колотилось о рёбра, ноги покалывало от желания бежать. Вспышка камеры погасла — с отчётливым звуком разбитого стекла. В мерцающем оранжевом свете свечей дым начал принимать форму. Высокую. Человекообразную... Он открыл глаза. Они были золотыми.
