Река Морроу

POV: Ванесса

      Если ад существует, то он выглядит как второй этаж Препа в понедельник утром. Серьезно. Белые стены, темные шкафчики, холодный свет. Запах кофе, мокрых курток и чужих нервных срывов. И еще эти огромные окна вдоль коридора, выходящие прямо на Морроу Ривер.       Будто школа специально напоминает: смотри, утонуть всегда вариант. Я сидела на истории искусства и медленно умирала. Не метафорически. Физически. Потому что миссис Уильямс говорила уже сорок минут подряд голосом человека, который никогда в жизни не матерился даже мысленно. — Барочная архитектура строилась вокруг идеи божественного величия…       Божественного величия. Господи. В Преп буквально половина родителей отмывает деньги через благотворительные фонды, а нас все еще учат эстетике власти так, будто это что-то красивое. Хотя… может, в этом и смысл. Красивое всегда легче продается.       Класс был огромный и старый. С высокими потолками и деревянными балками, которые остались еще с тех времен, когда «Блэквотер Препаратори Академи» только открылась. Тогда здесь учились исключительно мальчики из богатых семей. Будущие юристы. Политики. Ублюдки с наследством.       Теперь ублюдков просто стало больше и они начали носить Miu Miu. Снаружи по окнам полз дождь. Медленно, лениво. Блэквотер вообще выглядел как город, в котором солнце появляется только чтобы проверить, живы ли мы еще.       Киара сидела через ряд от меня и выглядела так, будто не спала. То есть… еще хуже обычного. У нее под глазами залегли тени, но, конечно, даже истощение на Киаре Ормонд смотрелось эстетично. Некоторые люди раздражают уже самим фактом своего существования. Она не слушала урок. Смотрела в телефон. Потом в окно. Потом опять в телефон. Повторяла это по кругу уже минут двадцать.       Ханна рядом нервно грызла внутреннюю сторону щеки. Вот что забавно: никто, кроме нас, никогда не замечал, когда Ханна Уитмор начинает разваливаться. Потому что красивые тихие девочки умеют скрывать безумие лучше всех.       Эмори вообще рисовала что-то в тетради, опять. Я наклонилась чуть ближе. Символ. Круг и линия посередине. Полая ночь. Меня передернуло. — Ты можешь хотя бы сегодня не заниматься херней из «я вижу знаки вселенной»? — прошептала я. Эмори даже не подняла голову. — Я рисую это не специально. — Это еще хуже.       Она наконец посмотрела на меня слишком спокойно. — Сегодня ночью кто-то ходил вокруг моего дома.       Ладно, вот теперь стало не смешно. Я выпрямилась в кресле. Дерево подлокотников было холодным. Старым. Все в Преп было старым настолько, что иногда казалось — школа переживет нас всех просто из упрямства. — Что значит «ходил»? — Я слышала шаги. — Это Блэквотер. Здесь все ходят как серийные убийцы. — Ванесса.       Я замолчала, потому что Эмори редко звучала испуганно. А сейчас — звучала. Где-то впереди миссис Уильямс переключила слайд. На экране появился собор. Огромный. Темный. Готический. И, клянусь, он был похож на наш гребаный Преп. Та же архитектура богатого чувства вины. — …церковь как символ контроля…       Да, вот именно. Спасибо за урок, миссис Уильямс. Очень тонко. Телефон завибрировал у меня под столом. Новое уведомление Instagram. Я уже знала от кого.       У меня внутри все неприятно скрутилось. Аккаунт выложил новый пост. Фотография школьного футбольного поля ночью. Пустые трибуны, туман, цифры: 01:13 и подпись: «Все ломаются по-разному».       Твою мать. За десять минут — две тысячи лайков. Люди в Блэквотер реально больные. Нет, серьезно. В другом городе подростки обсуждают музыку, колледжи или секс. У нас — психологическую охоту как сезонное событие.       Я подняла глаза и почти сразу встретилась взглядом с Айзеком Миллером через стеклянную стену коридора. Парни шли после тренировки. Мокрые волосы. Футбольные куртки. Смех. Как реклама подростковой свободы.       Только я слишком давно знала их всех, чтобы верить картинке. Картер толкнул Лайона в плечо. Джеймс что-то читал в телефоне и хмурился. Айзек смотрел прямо на наш класс. Точнее — на Киару.       И у меня внутри снова шевельнулось это мерзкое чувство. Будто все мы стоим слишком близко к чему-то плохому. Знаете, как перед аварией? Когда машина еще едет нормально, но тело уже понимает: сейчас.       Киара резко отвела взгляд от окна. Она тоже его заметила. Между ними всегда происходило что-то странное. Не романтичное. Так смотрят люди, которые либо поцелуются, либо уничтожат друг друга. Иногда одновременно. — Мисс Вейл?       Черт. Я медленно повернулась. Миссис Уильямс смотрела на меня поверх очков. — Может быть, вы поделитесь с классом, что именно вызывает у вас такой интерес?       Да буквально коллективное психическое расстройство нашего города, Линда. Но вместо этого я улыбнулась той самой улыбкой, которой богатые девочки прикрывают желание сжечь мир. — Архитектура контроля очень вдохновляет.       Несколько человек тихо засмеялись. Миссис Уильямс поджала губы. — Тогда, возможно, вы расскажете нам, что означает визуальная власть в закрытых сообществах.       О-о-о, ну это вообще неудачный выбор вопроса. Я медленно поднялась. Все смотрели. В Преп люди всегда ждут шоу. Даже маленькое. Я облокотилась на парту. — Закрытые сообщества держатся не на правилах, — сказала я. — Они держатся на страхе быть исключенным.       Тишина, я продолжила раньше, чем успела подумать. Плохая привычка. — Люди готовы делать любые мерзкие вещи, если думают, что иначе сами станут жертвами. Поэтому элита всегда выживает. Не потому что она сильнее. Потому что все остальные слишком боятся потерять доступ к ней.       Класс молчал, даже миссис Уильямс. За окном дождь стал сильнее. Я вдруг увидела свое отражение в стекле: темные волосы, яркая помада, усталые глаза. И на секунду мне стало очень странно.       Потому что я внезапно поняла: мы говорим не про историю искусства. Мы вообще никогда не говорим про историю искусства. Мы говорим про Блэквотер. Всегда только про него. И именно в этот момент пожарная сигнализация школы заорала так резко, что половина класса вздрогнула.       Красный свет мигнул под потолком. Один раз, второй, а потом все телефоны в кабинете одновременно получили уведомление. Секунда абсолютной тишины. И затем — чей-то шепот: — О боже… нет.