Когда Гарри обижается...

Когда Гарри обижается, то вокруг происходят разные несуразные вещи: реальность будто лопается трещинами и начинает сама исходить обидой на этих маленьких мельтешащих людей-муравьев. Лампы взрываются, пыль стоит столбом, воздух искрит, вода закипает – как будто эмоции оживают в этом слое бытия и ищут выход. Гарри знает, что у него проблемы с эмоциональностью – он очень долго работал с маготерапевтом. Тот настойчиво советовал брать себя в руки почаще, раз собственная стихийная магия мальчика так бушует… Спустя пять с половиной лет обучения в Хогвартсе, тысячу сеансов у врача и десяток разных опробованных техник от дыхания, до визуализации – легче не стало ни на гран. Рон и Гермиона знают, как он нестабилен. Они пытаются его не провоцировать. Но одно дело – знать, а совсем иное – близко дружить. Гермиона ворчит, что Гарри слова лишнего сказать нельзя. Рон усмехается криво, недовольно, но вслух не произносит ничего, но Гарри и так знает, что ничего хорошего тот не скажет. Детские обиды резко изросли в подростковые, наложились, закрутились и зацепились – и стали огромным камнем на шее. Привычным, но от этого не становящимся ничем хорошим. Гермиона и Рон его терпят, пока. С каждым годом становится все тяжелее. Тем более, что постоянные стычки со слизеринцами доконают кого угодно. Эти мерзкие чистокровные снобы напрочь охамели. Теперь, к шестому курсу, они все выросли в каких-то огромных лошадей и бегемотов, и их детская вражда переросла во что-то качественно иное, опасное и зрелое. Дуэли запрещены. Драки запрещены. Оскорбления запрещены. Но учителя не могут запретить ходить им по одним коридорам, дышать и смотреть в сторону друг друга – иногда хватает и этого, чтобы нарушить запреты. Отработки привычны. Отработки в присутствии врагов необходимы, как считает профессор Реддл. В этом году они уже столько раз вместе с Малфоем скребли без магии ненавистные котлы, что могут зваться даже «котловыми братьями». Малфой бы, наверное, посмеялся на такое определение… а потом достал палочку и вызвал на дуэль. И они бы снова терли котлы. Смешно. Гарри вспыхивает каждый раз, когда видит Малфоя. Даже если тот молчит. Особенно если тот молчит. Изнутри поднимается горячая волна ненависти, сметающая все доводы разума, все дыхание на счет, все успокаивающие водопады в сознании. Тщетно. За три дня до рождественских каникул Гарри нарывается на него в заброшенном коридоре седьмого этажа. Он шёл туда не за Малфоем. Он вообще ни за кем не шёл, ему просто хотелось сбежать из общей гостиной, где Лаванда сидела у Рона на коленях и хихикала ему в ухо, а Гермиона увлеченно читала что-то заумное и отмахивалась небрежно. И от этого тотального игнора и занятости друзей хотелось обидеться так, чтобы потолок гостиной Гриффиндора упал всем им на головы. Или разнести что-нибудь к чертям. Или подраться на крайняк. А ещё Лиаму сейчас тоже не было до него никакого дела. Младший брат вечно кудряво-растрёпанный, с щенячьим восторгом в карих глазах и с выплеском веснушек на лице. В последний раз Гарри столкнулся с ним на завтраке, где Лиам махал ему от стола Хаффлпаффа, чуть не опрокинув кувшин с тыквенным соком, и кричал: «Гарри! Гарри, мы идём смотреть на фестралов! На настоящих!» Вокруг него уже крутились такие же мелкие хаффлпаффцы – сбивались в стайку, перешёптывались, косились на Гарри с обожанием. Лиам был звездой своего курса, потому что его старший брат – Гарри Поттер, лучший ловец Хогвартса. Парень, который на раз-два разносит ненавистных слизеринцев в квиддич. Легенда на метле. Братишка отговорился от вечерней встречи с Гарри какими-то своими первокурсническими делами и исчез вместе со своими приятелями. Легенда легендой, а смотреть на тварей в магическом зверинце профессора Хагрида веселее. Коридор седьмого этажа был тайным местом Гарри. Глухой, пыльный, с горгульями, у которых отбиты носы с крыльями и спины исписаны заковыристыми ругательствами, словно татуировками. Никто сюда не ходил. Картины здесь висели пустые, рыцари в доспехах не гремели, даже Пивз, и тот облетал этот угол стороной. Гарри стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как снег заваливает Запретный лес. Он пытался дышать по счёту, чтобы обида так сильно не кололась под ребрами. Вдох – четыре, задержка – семь, выдох – восемь. Маготерапевт клялся, что это поможет. Врал, сука. Шаги за спиной Гарри услышал не сразу. А когда услышал, то он уже знал, кто идет. Предвкушение зашевелилось внутри сладким комком. Что ж, он хотел драки – он ее получил, на блюдечке, сервированную по всем правилам этикета. Малфой замер в десяти футах. Он был без Крэбба и Гойла, без Паркинсон и Забини, без своей вечной свиты прихлебателей с младших курсов, которые ходили за старостой факультета и заглядывали в тонкогубый рот. Совершенно один. Мантия небрежно распахнута, слизеринский галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Выглядел он так, будто шёл откуда-то, куда ходить не полагалось, и наткнулся на Гарри случайно. Растрепанный и лениво расслабленный. И Малфою явно не нравилась эта случайность, так как рот его сжался до такой степени, что превратился в полоску. Но молчать в присутствии Гарри эта белобрысая моль тоже не умела. Гарри постарался не улыбаться слишком радостно. Гнев привычно захлестывал внутренности. – Поттер, – голос Малфоя скользнул по коридору, как лезвие по стеклу, столь же противно и скрепяще. – Какая неожиданность. Ты здесь дрочишь на колдофото своей грязнокровной подружки? А она знает о твоих чувствах? Гарри оторвал лоб от стекла, повернулся медленно. Холодная обманчивая улыбка играла на губах. – Заткни пасть, Малфой. В отличие от тебя, я не пытаюсь завалить каждую девчонку, оказавшуюся в трех метрах от себя. Я за любовь, а не за трах. Проваливай. – А то что? – Малфой шагнул ближе, уголок его рта дёрнулся в привычной усмешке. – Палочку достанешь? Ой, подожди, тебе же нельзя. Наш Снейп тебя сгноит на отработках до конца семестра, а, может, и на каникулах оставит в Хоге. Представь: Рождество в компании котлов и тухлых ингредиентов, такая романтика. Твой мелкий братец, кстати, здесь останется? Или вы, Поттеры, всё-таки поедете домой играть в счастливую семейку, где старший сын делает вид, что не разносит всё вокруг одним своим присутствием? Гарри сжал кулаки. Что-то внутри оборвалось обманчиво тонко и звонко, но с такой яростью, которая мгновенно отразилась на лице. Опять Лиам. Малфой так любил трогать в этом году его младшего. Гарри подозревал, что это от того, что тот сам был единственным ребенком своих родителей. И злился именно поэтому. И оскорблял как мог. Отвратительно. – Я видел его сегодня, – продолжал Малфой, засовывая руки в карманы брюк. – Мелкий Поттер чуть не облился соком в Большом зале. Такой восторженный. Такой наивный. Он ещё не знает о тебе ничего плохого, да? Ничего, еще узнает. Все рано или поздно узнают. Мы же узнали всей школой… – Тронешь моего брата, – голос Гарри стал тихим, свистящим, – и я тебя урою, Малфой. Голыми руками. – Ой, как страшно, – Малфой закатил глаза. – Поттер-старший будет меня убивать. Ты сначала себя убей, псих. Хотя подожди – ты и так это делаешь, просто недопустимо медленно. Твоя мамаша, наверное, каждое утро молится, чтобы ты не разломал Хогвартс к хуям. А папаша – чтобы младшенький не вырос таким же ебанутым. Гарри не выдержал и ударил. Сыпать оскорблениями в ответ ему не хотелось – обида требовала драки. Костяшки сжатого кулака врезались Малфою в скулу – хрустнула то ли она, то ли собственная рука. Малфой отшатнулся, но устоял. Посмотрел на Гарри, и в его серых обычно холодных глазах полыхнула чистая, незамутненная ярость. Та же самая ярость, которая жгла изнутри и самого Гарри. Та, что заставляла сейчас продолжать. – Ах ты, – прошипел Малфой и бросился вперёд. Они сцепились. Гарри пропустил удар в ребра – дыхание перехватило, в боку вспыхнула боль. В ответ врезал Малфою под дых, услышал, как тот захлебнулся воздухом. Они рухнули на пол – камень впечатался в позвоночник, Малфой навалился сверху, попытался прижать плечи и ударить чужой затылок о плиты, но Гарри рванулся, перевернул их, вдавил Малфоя спиной в пыльный пол. Коленом прижал бедро. Локтем – грудь. Малфой хрипел, вырывался, вцепился Гарри в волосы и дернул так, что из глаз посыпались искры. – Ты… чертов… псих… – выдохнул он Гарри в лицо. Губа у него была разбита, кровь блестела на зубах, зрачки дико расширены. – А ты… – Гарри надавил локтем сильнее, чувствуя, как чужое сердце колотится под ребрами, – …долбаный ублюдок, поносящий мою семью… – И скажу еще! – Малфой ощерился, проводя языком по зубам, слизывая красные пятна. – Вся твоя семейка – сборище полукровок и дефективных! Мамаша твоя – маглорожденная шлюха, папаша – чистокровный позор, а братец твой мелкий – следующая твоя версия, только еще тупее, если такое вообще возможно! Гарри замахнулся снова, но Малфой перехватил его руку. Они боролись на ладонях, пока Гарри в какой-то момент совсем не распластался по белобрысому мерзавцу. Малфой умудрился обхватить его длинной ногой поперек колен. Их лица оказались слишком близко, дыхание в дыхание, глаза в глаза. Гарри уже было собрался ударить лбом в лоб, но застыл. Малфой, до этого чертыхавшийся, вдруг обмяк, задышал слишком тяжело, напряженно. В бедро уперся чужой стояк. Гарри чуть не застонал, осознавая, что находится в таком же точно положении, и Малфой это тоже чувствует. Они оба знали. В следующее мгновение, то ли Гарри дернулся вперед, то ли Малфой поднял голову. Или одновременно. Это был не поцелуй. Это было столкновение. Губы впечатались в губы, зубы клацнули о зубы. Мгновение. Одно бесконечное, растянутое мгновение. А потом Гарри разомкнул рот, впуская чужой язык. Малфой издал то ли рык, то ли стон, и его освободившиеся руки легли Гарри на затылок, притягивая ближе. Ногти царапнули кожу. Гарри почувствовал, как Малфой выгибается под ним, вжимаясь бедрами в бедра, и ответил тем же, вдавливая его в каменный пол для максимального контакта. Они не целовались, они буквально жрали друг друга. Кусали губы, тянули за волосы, царапали шеи. Гарри не думал. Он вообще не мог думать. В голове стоял белый шум – или это кровь гудела в ушах, или это магия, его проклятая стихийная магия, наконец-то заткнулась, впервые за много лет просто заткнулась, оставив только ощущение тела под ним, только жар, только чужое дыхание на губах. Сколько это длилось – Гарри не знал. В какой-то момент Малфой оттолкнул его. Не сильно, но достаточно, чтобы между ними появилось расстояние. Гарри скатился на пол, распластался, ощущая мокрое расползающееся пятно в штанах. Грудь ходила ходуном. Истерзанные губы горели. Во рту стоял вкус крови. Малфой сел напротив у стены. Прислонился затылком к каменной кладке. Провёл рукой по рту. Посмотрел на красные пальцы и издал короткий, лающий смешок. – Какого хрена, Поттер?! – У меня тот же вопрос, Малфой! Он смотрел на Малфоя – взъерошенного, с распухшей губой и краснеющей опухающей скулой, с кровью на подбородке, с холодными яростными глазами. Внутри звенело сталью, но это была не ненависть и не ярость – благословенная опустошенная тишина. Он поднялся, но ноги держали плохо. Не стал отряхивать мантию – какая, к чёрту, разница теперь, в каком она состоянии? Его собственное состояние волновало его куда больше тряпки. Лишь бы пятно было прикрыто, а то это вызовет миллион насмешек. – Гарри Поттер, – голос Малфоя догнал его у поворота. – Если ты кому-нибудь… – Иди нахуй, Драко Малфой. Гарри свернул за угол и пошёл прочь, прихрамывая. В голове крутилось одно: он поцеловал Малфоя. Он, Гарри Поттер, поцеловал своего врага. Чистокровного ублюдка, который только что прошёлся по его матери, отцу и младшему брату. И Малфой ответил. И его собственная стихийная магия, подпитываемая неконтролируемыми эмоциями, впервые за много лет замолчала. Гарри остановился у лестницы в гостиную, не в силах до конца осознать случившееся. Дыхание всё ещё было рваным, сердце колотилось с утроенной скоростью, перед глазами прыгали мушки, а в ушах звенело. Он был не в норме. И одновременно настолько в норме, что поражало сильнее всего. Через три дня каникулы. Он уедет домой к родителям с Лиамом, который наверняка будет сидеть тут же в купе и всю дорогу радостно рассказывать про фестралов и зверинец. И Гарри будет слушать. И кивать. И делать вид, что всё в норме. Что Гарри Поттер – это тот, на кого можно равняться, как на старшего брата. А вовсе не тот, кто целуется со своим злейшим врагом и чувствует при этом не отвращение, а оглушительное, тошнотворное облегчение. И что ему это нравится до безумия, вплоть до пятна на штанах. Лампа над головой взорвалась, осыпая автоматически выставленный щит осколками. Но от осколков собственной души теперь некуда было деться. Гарри побрел в гриффиндорскую башню.