Когда Гарри обижается...

Первое занятие по зельям после каникул началось с привычной плотной тишины. Профессор Реддл стоял у доски, заложив руки за спину, и ждал. Он всегда так делал – не шикал, не стучал палочкой по столу, не повышал голоса. Просто стоял и смотрел, пока ученики сами рассаживались и замолкали. Это действовало безотказно, даже на Крэбба и Гойла. Гарри сидел в центре аудитории, не на самой галерке, но и не на местах выскочек в первых рядах. Рон плюхнулся рядом, шумно выдохнул, полез в сумку за учебником. Гермиона села чуть впереди с Парвати. Всё как обычно. Только Гарри был до сих пор не в себе. Он не спал которую чертову ночь. Каникулы кончились, а наваждение – нет. Он думал, что три недели дома, вдали от Хогвартса, от Малфоя, от этого дурацкого коридора с горгульями, выветрят всё из головы. Лиам таскал его гулять на улицу – играть в снежки, лепить фигуры, ловить новенький снитч, который папа подарил на Рождество, надеясь вырастить в семье еще одно поколение ловцов. Мама пекла имбирное печенье и смотрела на Гарри слишком внимательно, но ничего не спрашивала. Отец хлопал по плечу и звал летать на мётлах. Нормальная жизнь. Нормальная семья. Всё нормально. А по ночам Гарри лежал на кровати в своей комнате, смотрел в потолок и чувствовал, как горят губы от воспоминаний. Он поцеловал Малфоя, и Малфой ответил. И это было самое паршивое, самое неправильное, самое тошнотворно-прекрасное, что случалось с ним за всю жизнь. И он никому не сказал об этом, ни одной живой душе. Он даже сам себе признавался с трудом. Три недели пустоты. В поезде они не встретились – Гарри специально выбрал купе подальше. Вчера, в первый день после каникул, он вообще не выходил из гостиной. А сегодня выпал сдвоенный урок зелий со змеями. И Малфой здесь, конечно. Лучший ученик шестого курса, гордость и староста своего факультета, он не мог не явиться на занятие и вести себя как ни в чем не бывало. Малфой даже взглядом не мазнул в его сторону, когда шел на свой первый ряд для первых. Гарри видел его слишком отчетливо, как и его напарника Забини. – Сегодня, мы будем варить Умиротворяющий бальзам. – Голос Реддла разнесся по классу мягко, но отчетливо. – Ничего нового: список на доске, рецепт на сто двадцать первой странице учебника, ингредиенты в шкафу, работа в парах. Время – без малого урок. Кто не успеет, с того зачётная работа с понижением на балл. Вопросы приветствуются, но не слишком глупые. Приступайте. Класс зашевелился. Рон потянулся за палочкой. Гермиона уже устанавливала котелок. Гарри открыл учебник и уставился в страницу. Буквы не складывались в слова. Он прочитал первую строку четыре раза и не понял ни черта. Потому что Забини наклонился к Малфою. Близко. Слишком близко. Этот выродок что-то шептал, почти касаясь губами длинных светлых волос, пока не убранных в хвост. Малфой слушал, чуть склонив голову, и уголок его рта дернулся в той самой усмешке, которую Гарри видел на полу седьмого этажа. Внутри поднялась волна. Горячая и абсолютно незнакомая, потому что не была привычной яростью, злостью или гневом. Гарри сжал край стола. Вдох – четыре. Задержка – семь. Выдох – восемь. Дыхание, мать его, по счёту. – Гарри? – Рон ткнул его локтем. – Ты чего? Давай ингредиенты, я начну резать. – Сейчас. Он встал и пошёл к шкафу. Ноги двигались как чужие. Он взял корень валерианы, рог единорога, сироп чемерицы, лунный камень, иглы дикобраза – всё на автомате. Проходя мимо стола Малфоя, он даже не посмотрел в его сторону. Обойдется эта мразь без таких подарков. Взгляд только вперёд, шаг ровный, лицо каменное. Гарри даже не знал, повернулся ли на него Малфой. Он убеждал себя, что это не важно. Совсем не важно. Они не говорили с того самого раза, даже не пытались. Никаких сов, взглядов в Большом зале, даже жеманных записок. Как будто ничего не было. Как будто коридор седьмого этажа приснился Гарри в лихорадке. И это бесило. Бесило так сильно, что бутылек с сиропом в руке нагрелся и запахло горечью. Гарри налил его в котел. Вода пошла пузырями – слишком быстро, слишком бурно. Он не обратил внимания, потому что он смотрел на то, как Забини кладёт руку на плечо Малфоя и легонько того похлопывает. Собственнически, как будто имеет полное право. – Гарри, ты чемерицу поджег! – голос Рона пробился сквозь шум в ушах. – Тормози, он же сейчас… Котёл взорвался с грохотом, с фонтаном обломков, с облаком сиреневого пара, который заполнил класс удушливой сладкой вонью. Ученики закричали. Кто-то отшатнулся, опрокинув собственный котел. Гермиона вскрикнула, закрывая лицо. Рон отпрыгнул, матерясь сквозь зубы. Гарри стоял посреди этого ада, весь в брызгах зелья, с пустыми руками. Он даже палочку не достал. Он просто смотрел перед собой, и на него сквозь дымку смотрел Малфой. Прямо в глаза. И выражение его лица было не издевательским, он будто оценивал Гарри и его злобную физиономию. Реддл взмахнул палочкой. Пар и вонь исчезли. Обломки перекочевали в урну. Лужа на полу впиталась в камень. Тишина накрыла класс, как плотное одеяло. – Мистер Поттер, – голос Реддла был ровным, почти ласковым. – Вы останетесь после урока, а сейчас сядете на скамейку и будете читать учебник. Остальные – продолжаем. Мистер Уизли, помогите Финнигану и Томасу с их зельем, ваше, полагаю, непригодно. Рон кивнул, бледный, всё ещё сжимая палочку. Гермиона обернулась к Гарри. В глазах ее читались тревога и немой вопрос: «Какого черта?!» Гарри покачал головой и отвел взгляд. Он сел, сжал руки под столом. Внутри всё дрожало. Он не понимал, от чего больше: от стыда, от злости или от того, что Малфой посмотрел прямо на него, словно понимая причину взрыва. Урок тянулся бесконечно. Гарри сидел, тупо глядя в учебник, и все еще не видел ни строчки. Краем глаза он следил за Малфоем – как тот нарезает корень валерианы, как помешивает зелье, как поправляет манжету. Ни разу больше не обернулся. И от этого внутри скручивался тугой, холодный узел. Обида. Гарри сам себе не хотел признаваться, но еще и… ревность. Чистая, жгучая ревность к Забини. К любому, кто мог сидеть рядом с Малфоем, касаться его локтем, шептать на ухо. К любому, кто имел на это право в открытую. А он, Гарри, не имел, их поцелуй был наваждением, которое Малфой, видимо, уже выкинул из головы. Когда прозвенел звонок, класс опустел за минуту. Рон задержался у двери, бросил на Гарри, стоящего в проходе рядов, вопросительный взгляд. Гарри мотнул головой: иди. Рон ушёл. Гермиона – тоже, но медленнее, оглядываясь. Малфой вышел последним. Проходя мимо, он не замедлил шага, только его рука, свисавшая вдоль тела, чуть дрогнула, и мизинец на долю секунды задел запястье Гарри. Случайность? Намеренно? Гарри не знал. Его током прошибло. В кармане теперь прощупывалась записка, но открывать ее сразу было никак нельзя. Дверь закрылась. Они остались вдвоём с Реддлом. Профессор не спешил. Он собрал со стола какие-то склянки, аккуратно сложил пергаменты, помахал палочкой, опустошая котлы и заставляя их вереницей проследовать в шкаф. Гарри стоял в проходе и ждал. Тишина давила. – Вы знаете, почему это произошло? – спросил Реддл наконец. Он не повернулся. Говорил, глядя в окно, на заснеженный двор. – Ошибся с температурой, – сказал Гарри без интонаций, хотя его душило виной. – Перегрел сироп. Реддл чуть качнул головой. Не то чтобы отрицая – скорее отметая формальный ответ как несущественный. – Чемерица тут не причём, мистер Поттер. Вы сами это знаете. Он повернулся наконец и сложил руки на груди. Изучающе провел взглядом по чужому лицу. Гарри вдруг почувствовал себя лабораторным образцом под стеклом. – Я наблюдаю за вами не первый год, – сказал Реддл. – Ваш случай... не уникален, но редок. Эмоционально заряженная стихийная магия – это не дефект. Это скорее особый тип резонанса. Вы не просто чувствуете – вы изменяете среду вокруг себя. Когда злитесь – реальность даёт трещину. Когда обижаетесь – она взрывается. Это факты, а не метафоры, к сожалению. Гарри молчал. Он это знал и так. За эти годы они сами перерыли всю библиотеку в поисках информации. Родители даже какое-то время считали это проклятием. Но нет. Все было и проще и сложнее одновременно – особенность. Всего лишь особенность, благодаря которой Гарри был вынужден постоянно пытаться себя контролировать. И, видит Мерлин, он действительно пытался. Или лез в драку, чтобы сбросить стихийный балласт. Это помогало, правда. – Но я заметил и другое, – продолжал Реддл. Он говорил спокойно, почти задумчиво, словно рассуждал вслух. – Существует определенный... фактор, в присутствии которого ваш резонанс затихает. Не могу знать, что именно является этим фактором, но он есть. И каждый раз, когда этот фактор на вас воздействует, ваша стихийная магия перестает разрушать и начинает... слушаться. Вы и сами это заметили наверняка. Он сделал паузу. Гарри почти не дышал, стараясь не выдать себя ни одним звуком. Да, он знал. Да, он давно догадался. Но нет. Нет, нет, нет, никогда он про это не скажет. – Вопрос, который я хочу вам задать, не в том, что именно это за фактор. – Реддл чуть склонил голову к плечу, сразу становясь похожим не на сурового профессора, а на франтоватого мужчину. – Я полагаю, вы знаете это лучше меня. Вопрос в другом: почему вы избегаете то, что приносит вам устойчивость? Тишина. Гарри чувствовал, как кровь стучит в собственных висках. Слишком быстро, явно вторя сумасшедшему сердцу. – Я не избегаю, – сказал он хрипло, даже сам понимая, что этот тон никого не обманет. Реддл кивнул, будто услышал что-то большее, чем было сказано вслух. Он подошел ближе, поднялся на пару ступеней. Остановился буквально в шаге. Смотрел без высокомерия, как на равного, а не как учитель на проштрафившегося ученика. – Когда я учился в этой школе, у меня не было того, что есть у вас, – сказал он, его голос стал чуть тише. – Я был сиротой магического приюта, которого никто не ждал. Да, не так плохо, как было бы у маглов, но не совсем полноценная семья. По факту у меня был только мой ум и моя магия. Я думал, что этого достаточно. И только став преподавателем, я понял: магия без равновесия – это просто сила. А сила без направления разрушает. Всегда. Он помолчал. Гарри старался не смотреть ему в лицо, обводя взглядом весь зал, ряды столов, пустую доску. Он не хотел ввязываться в этот странный диалог. – Вы не обязаны отвечать мне, мистер Поттер. Но втолкуйте самому себе, что то, что успокаивает вашу магию – это не слабость и не прихоть. Это всего лишь якорь. А якоря не выбрасывают просто так. Тем более, когда на кону собственная эмоциональная стабильность и здоровье окружающих. Реддл отступил, глубоко вздохнув. – Можете идти. И постарайтесь больше не взрывать котлы на следующих занятиях – у школы бюджет не резиновый. Гарри вышел в коридор. Дверь мягко закрылась за спиной. Он устало потер глаза. Реддл не назвал никого лишнего, он просто дал информацию к размышлению, как будто это было само собой разумеющимся. Как будто то, что Гарри Поттера успокаивает Драко Малфой, не было абсурдом, достойным лазарета для душевнобольных. Якорь. Он назвал это якорем. Гарри криво усмехнулся. Хорош якорь. Чистокровный ублюдок, который прошёлся по его семье, а потом целовал его взасос на пыльном полу. И кинул записку ему в карман. Гарри сжал пальцы в кармане мантии, комкая такой желанный клочок бумаги. Он прошел чуть дальше и увидел Рона с Гермионой. Они ждали его у поворота. Рон стоял, привалившись плечом к стене, и хмурился. Гермиона шагнула вперёд, едва Гарри показался на глаза. – Что он сказал? – спросила она, как всегда прямо и без предисловий – Ты в порядке? – В порядке, ничего особенного не произошло, просто отчитал. Сказал, чтобы не перегревал сиропы больше. Даже отработки не назначил. – Перегрев, – повторил Рон и хмыкнул. – У тебя котёл взорвался к чертям собачьим. А до этого ты не спал всю ночь, ворочался как гиппогриф в гнезде, вздыхал. Мы тебя опять обидели и не заметили? Говори сразу, просили же. Легче сразу понять, что не клеится, чем потом разгребать за тобой последствия. Гарри стиснул зубы. – Я просто устал. Каникулы еще не выветрились, дорога была длинная, не выспался с непривычки. Бывает. – Гарри, ты можешь нам не рассказывать всего. – Гермиона взяла его за локоть, ведя как маленького вдоль стен коридора. – Но ты же понимаешь, что мы видим, что твоя магия опять ведёт себя странно. Точно ничего не случилось? Гарри выдернул локоть. Резче, чем хотел, потому что буря в душе снова поднялась до самой макушки. – Все в норме. – Врёшь, – сказал Рон. – Ты врёшь, и у тебя лампы в коридоре гаснут прямо сейчас. Как всегда. Гарри поднял голову. Лампа над ними как раз мигнула и погасла с тихим треском. Он не заметил, когда это началось. Он не понял, когда это мимолетное раздражение стало злобой. – Это не ваше дело, – сказал он. И сам понял, как жёстко это прозвучало. Они его такого не заслужили видеть. Плохого, колючего и злобно щурившегося. Он их не заслужил таких понимающих и хороших. Гермиона поджала губы. Рон посмотрел на него долгим взглядом – все еще не обиженным, скорее оценивающим. Таким, каким смотрят на раненую тварь, которая кусает руку помощи. Отгрызает по локоть за все те годы, пока он рядом. Абсолютно несправедливо. – Ладно, не наше так не наше. – сказал Рон спокойно. – Но когда ты решишь, что пора поговорить, мы будем здесь. Мы всегда рядом, Гарри, даже когда ты ведёшь себя как гребаный мудак. Он развернулся и пошёл по коридору. Гермиона задержалась на секунду. – Мы просто волнуемся, – сказала она тихо. – Ты наш друг, и если тебе плохо... – Мне не плохо, – перебил Гарри. – Мне нормально. Правда. Она посмотрела на него и отвела взгляд. И в этом движении было столько жалости, что Гарри захотелось треснуть кулаком по стене, но он сдержался. Тем более, что стена уже трещала от одного его присутствия и этой дурацкой волны внутри. Гарри остался в коридоре один. Он остановился и смотрел в темноту ниши по правую руку от себя. Он сам не понимает ни черта. Ни своей стихийной проклятой магии. Ни почему его так тянет все эти годы к Малфою. Записка зашуршала в кармане. Гарри осветил ее рассеяным невербальным Люмосом. Буквы прыгали в полумраке. «Полночь сегодня. Наш коридор.» С каких это пор коридор успел стать их? Записка сгорела в ладонях, чуть обжигая пальцы и оставляя лишь запах гари после себя. Запах напоминания о встрече. Он знал, что не может не прийти. Ебаный якорь, блядь.