Пепел, ставший отражением

Wafia - Heartburn

***

Холодный ноябрьский ветер трепал короткие волосы Союн, забирался под воротник школьной формы Чонгука, холодил кожу. Но он не чувствовал холода. Вообще ничего не чувствовал, кроме её губ — всё ещё холодных, но уже живых, — и её дыхания, смешивающегося с его собственным. Они сидели на холодном бетоне крыши, и он держал её за плечи, боясь отпустить. Боялся, что если разожмёт пальцы, она исчезнет, растворится в этом сером ноябрьском небе, уйдёт туда, куда он не сможет за ней последовать. Её глаза — те самые, что когда-то ударили его под дых в переулке, — теперь смотрели на него. Не сквозь. На него. И в них, глубоко-глубоко, под толщей всей этой чудовищной пустоты, теплилась крошечная искра. Жизнь. Она всё ещё была там. Она не ушла. Он отстранился первым — не потому что хотел, а потому что нужно было что-то делать. Нельзя было просто сидеть здесь, на холодной крыше, пока она замерзает в одной тонкой блузке. Нельзя было оставлять её здесь. Нельзя было отпускать. — Я отведу тебя домой, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, сдавленно, словно он не говорил целую вечность. — Тебе нужно отлежаться. Сегодня ты в школу не вернёшься. Она смотрела на него. Молча. Но в её глазах больше не было той страшной, абсолютной пустоты. Там было что-то другое — усталость, может быть. Или смирение. Или крошечная, едва заметная искра доверия. Она не спорила. Просто кивнула — слабо, едва заметно. Чонгук помог ей подняться. Её ноги дрожали — то ли от холода, то ли от пережитого, то ли от всего сразу. Она покачнулась, и он подхватил её, обхватив за талию. Она была такой лёгкой. Слишком лёгкой. Как будто внутри неё почти ничего не осталось — только кожа да кости, да эта крошечная искра жизни, за которую он теперь держался обеими руками. Они медленно спустились по лестнице. Он вёл её, поддерживая, чувствуя, как она опирается на него всем своим небольшим весом. И от этого — от того, что Союн позволяла ему быть её опорой, — внутри разливалось странное, горьковато-сладкое тепло. Она доверяла ему. После всего, что он сделал. После сигареты. После байка. После того, как он не был рядом, когда она нуждалась в нём больше всего. Она всё равно позволяла ему вести её. Они вышли через боковой выход — тот, которым почти никто не пользовался. Он не хотел, чтобы кто-то увидел её в таком состоянии. Не хотел, чтобы кто-то видел их вместе. Пока нет. Сначала нужно было увести её отсюда, спрятать, убедиться, что она в безопасности. Байк стоял на своём обычном месте — за школьным забором, в тени старого клёна. Чёрный, блестящий, хищный. Он подвёл её к нему, усадил на сиденье — она опустилась послушно, как кукла, не сопротивляясь. — Подожди здесь, — сказал он, заглядывая ей в глаза. — Я быстро. Заберу твои вещи из класса. И вернусь. Она снова кивнула. Молча. Её руки лежали на коленях — бледные, тонкие, с обломанными ногтями. Он смотрел на эти руки и чувствовал, как внутри закипает ярость. Что они с ней сделали? Что, чёрт возьми, они с ней сделали, что она полезла на крышу? Чонгук развернулся и быстрым шагом направился обратно в школу. В коридорах было пусто — уроки продолжались. Его шаги эхом отдавались от стен. Он шёл, и с каждым шагом ярость внутри него росла, уплотнялась, превращалась во что-то холодное и опасное. Класс. Он открыл дверь без стука. Учительница — пожилая госпожа Пак — прервалась на полуслове и удивлённо посмотрела на него. Все головы повернулись к двери. Он чувствовал на себе взгляды — любопытные, удивлённые, настороженные, — но ему было плевать. — Госпожа Пак, — сказал он ровным, спокойным голосом, который совершенно не соответствовал тому, что творилось у него внутри. — Ли Союн стало плохо. Я отведу её домой. Учительница нахмурилась, но спорить не стала. Чон Чонгук был не тем учеником, с которым спорили учителя. Слишком влиятельная семья, слишком много денег, слишком много связей. Она просто кивнула и сделала пометку в журнале. Он прошёл к парте Союн. Рюкзак валялся на полу, там, где она его бросила, убегая из класса. Он наклонился, поднял его, аккуратно сложил учебник и тетрадь внутрь. Его движения были медленными, методичными, почти ритуальными. Он чувствовал на себе взгляды. Чувствовал, как сверлит его спину взгляд Сорин — острый, полный ненависти и ревности. Он выпрямился, закинул её рюкзак на плечо и повернулся, чтобы уйти. И на секунду — всего на одну короткую, ледяную секунду — его взгляд встретился со взглядом Сорин. Она сидела за своей партой, сжимая в руке пластиковую ручку. Её лицо было бледным, искажённым — смесь ярости, ревности и чего-то ещё. Страха? Да. Она боялась. И правильно делала. Раздался сухой треск. Ручка в её руке сломалась пополам. Чёрные чернила брызнули на пальцы, на парту, на дорогую юбку. Она даже не заметила. Смотрела на него, не отрываясь, и в её глазах плескалась такая ненависть, что, казалось, ещё немного — и она прожжёт в нём дыру. Он смотрел на неё. Холодно. Спокойно. Так, как смотрит хищник на жертву, которую ещё не решил, убить сейчас или оставить на потом. Он ничего не сказал. Не нужно. Всё, что он хотел сказать, было в этом взгляде. Ты заплатишь. За всё. За каждую слезу, которую она пролила. За каждый синяк. За каждый ожог. Ты заплатишь. Он отвернулся и вышел из класса, аккуратно прикрыв за собой дверь.

***

Союн сидела на байке там же, где он её оставил. Смотрела в одну точку перед собой — на серую стену школьного забора. Ветер трепал её короткие волосы, и она даже не пыталась их поправить. Просто сидела, как замёрзшая птица, и ждала. Он подошёл, молча надел на неё свой шлем и её куртку, что забрал из гардероба. Застегнул ремешок под подбородком — осторожно, стараясь не касаться её кожи слишком сильно, хотя пальцы горели от желания прикоснуться. Она не сопротивлялась. Просто смотрела на него сквозь затемнённый визор — он не видел её глаз, но чувствовал её взгляд. Усталый. Пустой. Но живой. Чонгук сел впереди, завёл двигатель. Она обхватила его за талию — сама, без напоминаний, — и прижалась к его спине. Её руки были холодными даже сквозь куртку. Он чувствовал, как она дрожит — мелкой, непрерывной дрожью, — и от этого внутри всё сжималось. Он хотел согреть её. Хотел забрать всю её боль. Хотел убить каждого, кто сделал это с ней. Он рванул с места. Дорога до её дома заняла меньше десяти минут. Он ехал медленнее обычного — боялся, что она не удержится, что замёрзшие пальцы разожмутся, что она упадёт. Союн держалась крепко. Прижималась к нему всем телом, и он чувствовал её дыхание — ровное, спокойное, — сквозь ткань куртки. Остановился у знакомого подъезда. Заглушил двигатель. Помог ей слезть — она снова покачнулась, и Чонгук снова подхватил её. Стянул с неё шлем, повесил на руль. Она стояла перед ним — маленькая, бледная, в мятой школьной форме, с разномастными пуговицами на блузке, и куртке, еле натянутой на плечи — и смотрела на него. Молча. — Я останусь, — сказал он. Это был не вопрос. Она покачала головой. — Союн... — Не надо, — её голос прозвучал тихо, хрипло, словно она не говорила целую вечность. — Пожалуйста. Уезжай. Он смотрел на неё. В её глазах всё ещё было упрямство? Гордость? Желание побыть одной? Он не знал. Но спорить не стал. Не сейчас. Не после того, что она пережила. — Ты... — он запнулся. — Ты ничего с собой не сделаешь? Она посмотрела ему прямо в глаза. Долго. Серьёзно. — Нет, — сказала она. — Я не сделаю. Обещаю. И прежде чем он успел что-то ответить, она подалась вперёд. Привстала на цыпочки и коснулась губами его щеки. Лёгкий, почти невесомый поцелуй. Тёплый. Живой. Он замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось в два раза быстрее. Она поцеловала его. Сама. По собственной воле. И от этого внутри что-то взорвалось — ярко, горячо, ослепительно. Он не дал ей отстраниться. Обхватил её лицо ладонями — осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла, — и притянул к себе. Его губы накрыли её. На этот раз поцелуй был другим. Не отчаянным, как на крыше. Медленным. Нежным. Он целовал её так, словно у них было всё время мира. Словно не было ни школы, ни Сорин, ни Дохвана, ни всего этого кошмара. Только она. Только он. Только это. Когда он наконец отстранился, её щёки чуть порозовели. Союн смотрела на него расширенными глазами, и в них — впервые за всё утро — мелькнуло что-то похожее на радость. — Я приеду вечером, — сказал Чонгук. — Привезу поесть. И сладости. Ты любишь сладкое? Она посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то — тень удивления, может быть. Или благодарности. — Я давно не ела сладкое, — сказала она тихо. — Очень давно. Чонгук смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Она сказала это так просто. Так буднично. Словно сладкое было роскошью. Словно она не заслуживала даже такой малости. — Тогда сегодня попробуешь, — сказал он. — Я привезу всё, что найду. Она слабо улыбнулась — впервые за весь этот чёртов день. И от этой улыбки у него перехватило дыхание. — Хорошо, — прошептала Союн. Она уже повернулась, чтобы уйти, когда он вдруг окликнул её: — Союн, стой. Она обернулась. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и на его лице было странное выражение — растерянность, смешанная с досадой на самого себя. — Я же не знаю, куда идти, — сказал он. — Ни этажа, ни квартиры. Ты почти ушла, а я даже не спросил. Она смотрела на него секунду. Потом уголки её губ дрогнули — не улыбка, но что-то близкое к ней. — Четвёртый этаж, — сказала она. — Квартира семнадцать. Дверь обитая коричневым дерматином. Не перепутаешь. — Четвёртый этаж, семнадцатая, — повторил Чонгук, запоминая. — Хорошо. Я вернусь, — сказал он. — Проверю тебя вечером. Со сладостями. Она не ответила. Просто кивнула, развернулась и скрылась в темноте подъезда. Чонгук стоял и смотрел на закрытую дверь, надеясь, что она точно ничего с собой не сделает. Провёл рукой по волосам, усмехнулся сам себе — надо же, даже не спросил сначала, — и выдохнул. Затем сел на байк и рванул обратно в школу.

***

Он нашёл Сорин в женском туалете на втором этаже. Знал, что она будет там. Сорин всегда пряталась в туалете, когда была взвинчена — поправляла макияж, курила в окно, перемывала кости очередной жертве. Сегодня жертвой была она сама. А может, и сам Чонгук. Он вошёл без стука. Внутри было пусто, если не считать Сорин, стоявшей у раковины. Она подняла глаза, увидела его в зеркале — и замерла. Её рука с помадой застыла на полпути к губам. — Выйди, — сказала она. — Это женский туалет. Чонгук не ответил. Подошёл ближе. Медленно. Спокойно. Слишком спокойно. Сорин попятилась, упёрлась спиной в холодный кафель стены. Он остановился вплотную — так близко, что она чувствовала его дыхание. От него пахло холодным ноябрьским ветром, бензином и чем-то ещё. Опасностью. — Что вы сделали с ней? — спросил он. Тихо. Ровно. Но в этом ровном голосе было столько холода, что Сорин вздрогнула. — Я не понимаю, о чём ты. — Всё ты понимаешь. Что вы сделали с Союн вчера? Сорин молчала. Её глаза бегали — она искала путь к отступлению, но его не было. Он перекрывал выход, а окно было слишком маленьким, чтобы вылезти. — Ничего, — выдавила она. — Просто поговорили. — Врёшь. Он не повышал голоса. Не угрожал. Просто смотрел на неё — холодно, пристально, не мигая. И этот взгляд был страшнее любого крика. — Чонгук, послушай... — Нет, это ты послушай, — перебил он. — Я знаю, что вы что-то сделали. Она сегодня чуть не шагнула с крыши. С крыши, Сорин. Из-за вас. Из-за того, что вы с ней сделали. Сорин побледнела. Её губы дрогнули, но она ничего не сказала. — Ты расскажешь мне всё, — продолжал он. — Всё до последней детали. Или я сделаю твою жизнь в этой школе невыносимой. Ты меня знаешь. Я умею. Она знала. Знала, что он не бросается пустыми угрозами. Знала, что за его спокойствием стоит что-то тёмное, опасное, готовое вырваться наружу. Но она молчала. Сжимала губы в тонкую линию и молчала. — Ты даже пальца её не стоишь, — сказал он тихо. И это сломало её. — Не стою?! — взвизгнула Сорин, и её голос сорвался на истерику. — Эта грязная, нищая шлюха, по-твоему, лучше меня?! Да ты хоть знаешь, что она вчера делала?! — Расскажи. И она рассказала. Всё. Захлёбываясь словами, брызжа слюной, с горящими от ярости и боли глазами. Как они подкараулили Союн после школы. Как она разбила телефон — его телефон, тот самый, который он подарил. Как предложила Дохвану «проверить её навыки». Как он снял штаны и заставил её сосать. Как она давилась и плакала. Как её вырвало на асфальт. Как они смеялись. Чонгук слушал. Не перебивал. Не двигался. Стоял, как каменное изваяние, и слушал. Каждое слово падало в него, как раскалённый уголь, прожигая дыры. Внутри что-то росло — тёмное, огромное, первобытное. Ярость. Чистая, незамутнённая ярость, которой он никогда раньше не чувствовал. Он хотел убить. Хотел разорвать их всех голыми руками. Хотел... Он поднял руку. Сорин вздрогнула и зажмурилась, ожидая удара. Он видел, как она сжалась, как побелели её пальцы, вцепившиеся в край раковины. Он мог ударить. Мог разбить её красивое лицо в кровь. Мог сделать с ней то же, что она сделала с Союн. Хуже. Но он не мог. Не потому что она была девушкой — плевать. Потому что это было бы слишком просто. Слишком быстро. Она не заслуживала быстрой боли. Она заслуживала долгой. Мучительной. Такой, чтобы каждый день просыпаться и жалеть, что проснулась. Он опустил руку. — Я не буду тебя бить, — сказал Чонгук. Голос был спокойным. Слишком спокойным. — Ты не стоишь того, чтобы я пачкал руки. Сорин открыла глаза. Смотрела на него с недоверием, со страхом, с затаённой надеждой, что, может быть, пронесло. — Но с этого дня, — продолжал он, и каждое слово падало, как приговор, — ты займёшь её место. Всё, что вы делали с ней, теперь будет происходить с тобой. Каждый день. Каждую перемену. Каждую чёртову минуту, пока ты в этой школе. Ты станешь той, над кем смеются. Той, кого унижают. Той, чьи вещи выбрасывают в окно. Ты поняла меня? Она молчала. Её лицо побелело так, что, казалось, ещё немного — и она упадёт в обморок. — Ты поняла меня? — повторил он, и в его голосе зазвенел металл. Она кивнула. Быстро, судорожно. — Вот и хорошо. Он развернулся и вышел из туалета, оставив Сорин стоять у раковины — бледную, дрожащую, с размазанной помадой и сломанной ручкой в кармане. Он знал, что она будет плакать. Знал, что будет звонить родителям, жаловаться, угрожать. Плевать. У него было больше денег, больше связей, больше власти. Она ничего не сможет ему сделать. А он сделает с ней всё. Теперь оставался Дохван. Он обшарил всю школу. Классы, коридоры, столовую, спортзал, мужской туалет, даже курилку за гаражом. Пусто. Дохван ушёл. Сбежал, почуяв опасность, или просто так совпало — не важно. Его не было. Чонгук стоял в пустом коридоре и смотрел в одну точку. Кулаки сжимались и разжимались. Челюсть ныла от напряжения. Внутри клокотала ярость — тёмная, горячая, требующая выхода. Он хотел найти Дохвана. Хотел схватить его за горло и смотреть, как он задыхается. Хотел сделать с ним то, что тот сделал с ней, — хуже, в тысячу раз хуже. Но его не было. И, может быть, это к лучшему. Потому что если бы он нашёл его сейчас, в этом состоянии, он бы его убил. Он знал это. Знал, что не смог бы остановиться. Знал, что переступил бы черту, за которую нет возврата. И тогда он не смог бы быть с Союн. Не смог бы смотреть ей в глаза, зная, что стал таким же чудовищем, как они. Нет. Он найдёт другой способ. Холодный. Расчётливый. Медленный. Такой, чтобы Дохван жалел о каждом прожитом дне. Такой, чтобы он умолял о пощаде. Такой, чтобы он никогда, никогда больше не посмел даже посмотреть в сторону Союн. Всё это не сейчас. Сейчас нужно было позаботиться о ней. О Союн. О единственном человеке, ради которого он был готов стать другим. Он сел на байк и рванул в город. В кармане лежал список — рамён, кимпаб, сладости. И ещё кое-что. Новый телефон. Такой же, как тот, что разбила Сорин. Лучше. Он купит ей столько телефонов, сколько потребуется. Он купит ей всё, что она захочет. Всё, чего она была лишена. Всё, что этот чёртов мир у неё отнял. Но сначала — рамён. И сладкое. И её улыбка. Та самая, с фотографии в Instagram. Он хотел увидеть её снова. Живую. Настоящую. Свою. И он увидит. Чего бы это ни стоило.