Союзники

От тебя мне останется песня одна, Даже если однажды уйдешь навсегда. Исо терялся среди воспоминаний, снов и реальности. Одно перетекало в другое, смешивалось, образовывало что-то третье. Он пытался ухватиться за что-нибудь. Осмыслить. Разделить. Ему было жарко, но в то же время хотелось согреться. И пить. Ужасно хотелось пить. Его обливали водой, и он пытался поймать губами хоть одну каплю, но они проворно, словно специально, огибали его лицо, аккуратно минуя рот. Глаза дяди были повсюду. На высоком потолке, на лицах людей, избивавших его, и даже на обратной стороне его век. Ему хотелось спрятаться, убежать от этих глаз, потому что он чувствовал: они вот-вот что-то поймут. Что-то заберут у него. Что-то найдут. Он хотел исчезнуть. Рассыпаться пылью под ногами и унестись отсюда вместе с ветром. Чтобы дядя никогда не смог дотянуться до него. До того, что он прячет. — Что у тебя в руках, племянник? Исо с ужасом понял, что действительно что-то держит в руках. Он сильнее прижал их к груди. Разве можно забыть такую любовь? Память мне сохранит её вновь. Элени что-то говорила. Ее вкрадчивый шепот пробивался сквозь стены склада и звучал отчетливее ударов и сбившегося дыхания людей его дяди. — За мной приехал Адиль. Я вернусь утром. Могу привезти что-нибудь поесть. Он хотел сказать, чтобы она принесла воды и для него тоже. Потому что он хочет пить. Но тело его не слушалось. Голос Оруча. Уставший и такой близкий. Он не разобрал, что тот ответил. Его снова утягивало назад. В холод и жар. В боль и онемение. Исо смотрел на могильную плиту своего отца. Шериф держал его за руку. Его ладонь была теплой. Она успокаивала и казалась единственной теплой вещью вокруг. Единственной живой. — Вы не должны забывать. Исо боязливо повернул голову и увидел Оруча по другую сторону от Шерифа. — Я хочу домой... Брат не отреагировал. — Оруч... я хочу домой. Пожалуйста. С одной стороны — счастье ушедших дней, С другой — память, что стала с годами сильней. — Я здесь, Исо. Все хорошо. Ты в безопасности. Не бойся. Голос был совсем рядом. Исо потянулся к нему изо всех сил, но могильное притяжение кладбища оказалось сильнее. Рука, державшая его, была сильнее. Исо зажмурился. Он больше не мог смотреть на имя своего отца, выбитое на белом мраморе. — Сынок. Его глаза резко распахнулись. Он все еще был на кладбище. Но надгробие Мехмеда Фуртуны исчезло. Вместо него перед Исо оказалась свежевырытая пустая могила. Он обеими руками вцепился в стоявшего рядом дядю и вздрогнул, когда пальцы нащупали часы на его запястье. Рука Шерифа была ледяной. Исо медленно поднял глаза. Отец, испачканный землей и кровью, смотрел прямо на него. Лицо было мертвенно-бледным. Глазницы — пустыми. — Что у тебя в руках, сынок? Столько есть, что тебя сохранит для меня, Даже если однажды уйдешь навсегда. Он закричал. — Ему нельзя делать резких движений. Я привязываю его, чтобы он себе не навредил. Исо не хотел, чтобы его привязывали. Если его привяжут, он не сможет вырваться. Не сможет убежать. Тогда они поймают его. И заберут. Заберут то, что он прячет. — Его лихорадит. Это нормально. Утром станет легче. Это не нормально. Его отец выбрался из могилы за ним. Это не нормально. Исо хотел сказать об этом Оручу, но тело ему не подчинялось. Словно его уже засыпали землей. Он был обездвижен. Даже если однажды уйдешь навсегда, Мне останется память — и этого хватит сполна. Пейзаж вновь переменился. Он наконец был дома. Солнечные лучи пробивались сквозь стекло и падали на хрустальную вазу на столе, преломляясь и рассыпаясь радугой по комнате. Он дрожал и прижимал руки к груди. Нужно было найти место. Куда никто не заглянет. Где никто не сможет найти. Какой-нибудь укромный уголок. Исо метался по особняку, окидывая взглядом комнаты. Шкафы, кровати, тумбы, техника. Все выглядело слишком открытым и небезопасным. Он захотел спросить Эсме и побежал искать ее. Она обязательно поможет ему спрятать это. Но сколько бы он ни бродил по особняку, никак не мог найти ее. Он начал звать. Сначала тихо и неуверенно. Потом громко и отчаянно. Она должна помочь ему. Не было времени. Они скоро придут за ним. Кто же знает, что время с собой принесет, И кого, и когда навсегда унесет? Песня. Кто-то поет. Кто-то пел все это время. Как он не обратил на это внимания? Он замер где-то между особняком и родным голосом. Чья-то теплая рука сжимала его ладонь. Там, где звучал этот голос. Ему стало спокойнее. Он прикрыл глаза и слушал. Он знал слова. Знал мелодию. Он уже слышал их раньше. Голос убаюкивал. Обещал покой и безопасность. Но любовь — это память прошедших тех дней, Что останется в сердце навеки моей. Исо медленно спустился по лестнице. Она сидела в гостиной и перебирала его рисунки. Как только он появился, подняла на него глаза и улыбнулась. — Мама? Зарифе опустила взгляд, с нежностью провела рукой по разрисованным листам, лежавшим у нее на коленях. Потом аккуратно собрала их в стопку и убрала в сторону. — Иди ко мне, Исо. Она раскрыла руки. Исо медленно и неуверенно подошел к ней. — У тебя сегодня нет работы? — Нет. Я взяла выходной, чтобы мы побыли вместе. Только ты и я. Ему хотелось расплакаться, когда он забирался к ней на руки. Но он не стал. Зарифе прижала его к груди и начала медленно покачиваться в такт мелодии, которая все еще звучала где-то далеко. Даже если однажды уйдешь навсегда, Мне останется память — и этого хватит сполна. — Ты покажешь, что у тебя в руках, Исо? Под его щекой размеренно стучало ее сердце. Он оторвал голову от ее груди и неуверенно посмотрел ей в глаза. — Покажи, Исо. Разве ты принес это не для меня? И она улыбнулась так, как он всегда от нее ждал. Материнской улыбкой, переполненной нежностью и любовью. Обещающей тепло, защиту и дом. Исо кивнул и протянул сжатые руки. — Какой ты молодец, мой мальчик. Она посмотрела на него с гордостью, и Исо стало радостнее. Он улыбнулся увереннее и опустил взгляд на свои раскрытые ладони, чтобы наконец увидеть, что все это время прятал. Тонкая косичка с синей бусиной. — Нет... Он попытался снова сжать ладони и спрыгнуть с колен матери. Но Зарифе оказалась быстрее. Она выхватила косичку из его рук и подняла над головой. Солнечный луч отразился от бусины. — Ты принес это мне, Исо. — Нет, мама, нет! Отдай! Отдай мне! — он вырывался из ее рук и пытался дотянуться. Но чем сильнее он старался, тем дальше становилась рука матери. Он заплакал. — Мама, пожалуйста, отдай. Мне нужно вернуть ее. Пожалуйста. — Теперь она моя, Исо. Он начал задыхаться и падать. Куда-то в темноту и холод. Прочь из этой комнаты. От тепла матери. От ее голоса. Он сопротивлялся, кричал и плакал. — Пожалуйста, мама... Я прошу тебя. Я должен вернуть ее. Пожалуйста. Она меня не простит, если я не верну... Пожалуйстапожалуйстапожалуйста. Чем сильнее он кричал и чем отчаяннее боролся, тем дальше становился образ матери. Но он не сдавался, пока темнота не поглотила все окончательно. От тебя мне останется песня одна, Даже если однажды уйдешь навсегда.

***

Элени проспала около двух часов. Сон не помог набраться сил — наоборот, сделал ее еще более разбитой. Первым делом она тревожно потянулась к телефону. Новых сообщений от Оруча не было. Она облегченно выдохнула и написала сама. «Буду у вас через сорок минут. Все нормально?» Не дожидаясь ответа, она поспешила в ванную. Прохладный душ бодрил, смывая липкие остатки сна. Она собралась в рекордно короткие сроки и, уже на выходе из комнаты получила сообщение от Оруча. «Поспи еще. У нас все хорошо, не волнуйся.» Она улыбнулась. Оруч заботился о ней и хотел, чтобы она как следует отдохнула. Элени наткнулась взглядом на свое отражение в зеркале, заметила глуповатую улыбку и тут же стерла ее. Нужно быть серьезнее. Ничего подобного он не имел в виду. Просто он врач и знает, насколько важен полноценный сон в их профессии. Только и всего. А она уже успела себе что-то придумать. «Я уже спускаюсь к машине. Напиши, что вам купить поесть.» Достаточно сдержанно и профессионально. Она несколько раз перечитала сообщение и только потом отправила его. Спускаясь по лестнице, Элени мысленно составляла список аргументов, которыми собиралась убеждать Оруча покинуть клинику и тоже поспать. Она знала, что бой будет трудным, поэтому среди ее доводов были даже самые грязные методы — от манипуляций и давления на жалость до шантажа и прямых угроз. Она передвигалась тихо, на носочках, стараясь никого не разбудить. Половицы предательски скрипели. Когда она уже добралась до выхода из особняка, ее тихо окликнули. — Элени? Девушка обернулась и увидела Фадиме. На ней была уже другая одежда, не та, что вечером. Хотя она вышла из кухни, на плечах у нее была куртка, словно она давно собиралась выйти и только кого-то ждала. Лицо у нее было серым от усталости, под глазами залегли тени. — Ты в клинику? Я могу отвезти тебя. — Нет, спасибо. Не утруждай себя. Фадиме неопределенно пожала плечами. Она не стала спорить, но и от двери не отошла. — У тебя какие-то дела в городе? Элени совсем недавно смотрела на часы. Было около шести утра. Она прекрасно понимала, какие могут быть дела в такое время. Именно поэтому ей было интересно, что сейчас придумает Фадиме. — Да. Нам по пути. Хороший выбор. Без упоминания конкретного места. Элени почти поверила бы, если бы не обстоятельства. — Чего вы тут шепчетесь? Они одновременно обернулись и увидели Адиля, тихо спускавшегося по лестнице. Под ним не скрипнула ни одна половица. Элени невольно подумала, что он, видимо, давно запомнил, какие доски обходить. — Мы не шепчемся, — буркнула Фадиме, складывая руки на груди. Пальцы нетерпеливо постукивали по локтю. Он подошел к ним с самым деловым видом и принялся надевать куртку. Фадиме переглянулась с Элени. — А ты куда, брат? — спросила она, нахмурившись. — У меня дела в городе, — нарочито небрежно бросил он, а затем как бы между прочим добавил: — Кстати, Элени. Ты в клинику? Могу подвезти, нам по пути. — Я уже предложила подвезти ее. Не беспокойся, мы поедем вместе, — ответила за нее Фадиме. — Давай, Элени, пошли. Она начала подталкивать девушку к выходу, хотя та еще даже не успела обуться. — Так, стоп! Элени возмущенно высвободилась из рук Фадиме и отошла сразу от обоих Кочари на безопасное расстояние. — Я поеду одна. А вы оба останетесь дома и будете ждать новостей. Она строго погрозила им пальцем. — Вы выглядите ужасно. Очевидно, что вы не спали всю ночь. Поэтому отдыхайте. Она увидела, как совершенно одинаково перекосились их лица от возмущения и несогласия. Они уже собирались протестовать, но Элени не позволила. — Оруч написал мне несколько минут назад. С Исо все хорошо. Он стабилен. С ним Зарифе. В вашем присутствии сейчас нет необходимости ни для Исо, ни для вас самих. Он все равно спит. — Да при чем здесь вообще этот Фурутна, Элени? — возмутился Адиль. — Можно подумать, нас он волнует. — Да, брат. Ты просто снял это у меня с языка. — Фадиме закивала энергичнее, чем того требовала ситуация. — Я вообще предложила помощь тебе. Не хочешь — как хочешь. Тогда сразу поеду по своим делам. — По каким делам, Фадиме? Элени склонила голову и внимательно посмотрела на нее. Когда Фадиме начала растерянно подбирать слова, она прервала ее, кивнув в сторону Адиля. — У твоих дел тот же источник, что и у дел твоего брата. Она придала голосу максимально профессиональную отстраненность — именно таким тоном она обычно разговаривала с непослушными пациентами. — Послушайте. Ему сейчас нужны тишина и покой. Я понимаю, что вы переживаете. Я понимаю, что вы можете чувствовать вину за произошедшее. Но сейчас нужно сосредоточиться на том, что будет лучше для Исо. То есть на том, что говорит его лечащий врач. Она указала пальцем на себя. По их лицам Элени поняла, что спорить они все равно не перестанут. Поэтому добавила уже жестче: — И если вы продолжите задерживать меня своими препирательствами, клянусь, первое, что я скажу Исо, когда он очнется, — что мне пришлось запереть вас обоих в особняке Кочари, чтобы вы не бросились дежурить у его постели! Ее слова ввели их в ступор, и Элени воспользовалась этим. Быстро попрощавшись, она покинула особняк. По дороге к клинике она заехала в пекарню и купила свежую выпечку с разными начинками, пару бутылок холодного чая и воду. Когда девушка добралась до места, уже рассвело. Она припарковалась рядом с машинами Оруча и Зарифе, забрала с заднего сиденья пакеты. Бумажный пакет был еще теплым, из него доносился аромат теста, мяса и чего-то сладковатого. В клинике было тихо, и Элени осторожно ступала по коридору, словно боясь спугнуть покой. Приближаясь к палате, она услышала голоса. — …ты так и не поняла, мама. И мне кажется, никогда не поймешь. Есть только ты и твое понимание правильного. И сколько бы раз ты ни ошибалась, сколько бы раз мы ни заплатили за твои ошибки, ты никогда этого не признаешь. Элени не хотела подслушивать. Но разговор казался важным, и ей было неловко его прерывать. Она также боялась отступить от двери, создав при этом шум. Поэтому девушка просто замерла. — Настанет день, когда мои сыновья наконец повзрослеют и поймут, что в этой жизни нет правильных и неправильных решений. Есть проблемы, и их нужно решать. И тебе не всегда дают время предаваться морально-нравственным дилеммам. — Это очень плохо, мама. Очень плохо, что нет времени. Но на что у тебя вообще когда-нибудь было время, м? — зло прошептал Оруч. — У тебя нет времени подумать, прежде чем принять решение и поставить под удар всю семью. Нет времени подумать о последствиях, когда уже очевидно была допущена ошибка, чтобы хотя бы не повторить ее в будущем. Нет времени быть матерью ни для одного своего ребенка... — Я была вам матерью каждый день. Просто не той, какой ты себе воображал. Не матерью из рекламы по телевизору, которая водит тебя за руку в школу, помогает делать уроки и читает сказки перед сном. Я никогда не смогла бы стать такой, Оруч. Не стала бы правильной. Я не была правильной дочерью своим родителям. Не была правильной женой своему мужу. И не стала правильной матерью. Но это никогда не значило, что я не любила вас. Я любила вас каждую минуту вашей жизни. И из-за этой любви я пропадала на работе, восстанавливая из руин наш дом. Я была одна, но я не сдавалась. Я боролась, терпела и работала ради сыновей, которых почти не видела и которые считали меня недостаточной. И я продолжу это делать до своего последнего вздоха. Поэтому не читай мне морали. Я ни о чем не жалею. Я повторила бы каждое свое решение. И, поверь, приму ровно такие же решения в будущем. Я буду работать. Я буду лгать, воровать и убивать ради своих детей. — Ради своих детей, мама? Или ради себя? — Всё одно. Мы с вами — одно целое. Я неотделима от вас, а вы — от меня. — Как удобно. Честное слово, как удобно, Зарифе Фуртуна. Всё для тебя одно. Благо для нас — благо для тебя. Вред для тебя — вред для нас. Так получается? Я правильно понял? — Да, ты правильно понял. Но сбавь обороты, когда говоришь с матерью. — Но ты хоть когда-нибудь думала, что у твоих детей есть свои чувства и желания? Которые тоже нужно учитывать, принимая решения? Разве это справедливо, мама? Разве справедливо уничтожать то, что нам дорого, во имя того, что ты единолично для нас выбрала? — И что же такого я уничтожила? — Я даже не знаю, с чего начать. Может, с нашего детства? Или нет... Давай выберем что-нибудь посвежее. Посмотри на него. Элени вздрогнула, потому что Оруч повысил голос. — Ну посмотри же на него, мама. Он бредил всю ночь, ты же слышала? Слышала, что он говорил? Ты понимаешь, что, если бы он умер этой ночью, именно это преследовало бы его в агонии перед смертью? — Откуда мне было знать, что все так обернется? Что они кинут его под стадо и это так травмирует его? — Аллах, да не в стаде дело, мама! Ты даже сейчас не поняла? Он не от коз уворачивается в своих кошмарах! — Оруч резко встал. Элени поняла это по скрипу ножек стула о пол. — Он навредил девушке, которую любит, потому что ты втянула его в свои игры! — Откуда мне было знать об этом? Он не говорил мне! — Он и мне не говорил! И Эсме не говорил. Клянусь, я думаю, он даже себе этого никогда не говорил. Просто когда тебе не все равно, когда ты видишь хоть что-то кроме собственных амбиций и жадности, ты замечаешь чувства дорогих тебе людей. Его голос стих. Зарифе ничего не ответила. Элени слышала только тяжелое дыхание Оруча. — Я пойду. Подышу свежим воздухом. А ты... — в его голосе послышалась усталость. — Спой ему еще что-нибудь. По всей видимости, это единственное, что его успокаивает. — Оруч... — Я устал, мама. Дай мне передохнуть, пожалуйста. Мне нужен перерыв между спасением жизни своего брата, борьбой с сошедшим с ума дядей и ложью, которую я должен каждый день скармливать женщине, которую люблю. Руки Элени судорожно сжали пакет. — О... Судя по твоему лицу, этого ты тоже не знала. Она отступила на несколько шагов назад и быстро свернула в соседнюю комнату, где хранились медицинские расходники и старое оборудование. Оруч вышел из палаты и, словно тень, промчался мимо ее укрытия, так и не заметив.

***

Ложь, которую я должен каждый день скармливать женщине, которую люблю. Элени стояла у входа в клинику и наблюдала за ним издалека. Оруч Фуртуна сидел на скамейке, низко опустив голову. Он не видел, что она за ним наблюдает. Кого ты имел в виду? Кто эта женщина? Привычный мир под ее ногами разваливался, и с каждым днем ей становилось все сложнее удерживать равновесие над пропастью. Каждый день требовал решений. Каждую неделю одно из них оказывалось близко к судьбоносному. Кто-то умирал. Кого-то ранили. Ее похищали. Ее пытались убить. Вражда двух семей вот-вот должна была вылиться в открытое кровавое противостояние, и Элени чувствовала, что окажется в самом центре этого смертоносного вихря. А еще Гарвард. Мечта всей ее жизни, которая меньше чем за месяц настолько сильно упала в цене, что Элени вспоминала о ней лишь между делом. Гораздо чаще она вспоминала Оруча. Намного чаще, чем полагалось. И вот теперь она стояла здесь, смотрела на мужчину, выглядевшего так, словно на его плечах лежал целый мир, и не знала, чего боялась больше. Того, что у него есть женщина, которую он любит и которой лжет? Или быть этой женщиной? Элени направилась к нему, нарочито громко шаркая ногами по земле. Он поднял голову и, увидев ее, выпрямился. — Элени? Ты давно здесь? — Он посмотрел ей за спину, на двери клиники, явно не понимая, как она там оказалась. — Нет, только приехала. Я переоделась, заглянула в палату, поняла, что тебя нет, и решила проверить. Он посмотрел на нее странно. Ей показалось — с подозрением. Или она сама себе это внушала? Он думает, слышала ли я что-нибудь? Мне не следовало этого слышать? Потому что он скрывает от меня женщину, которую любит? Или потому что лжет мне? Элени одернула себя. Он ничем ей не обязан. Ему незачем скрывать от нее любимую. В груди болезненно кольнуло. — Элени, все хорошо? — А? Да, отлично. Я принесла вам еды. Купила всего понемногу в пекарне, не знала, что вы любите. Я знаю, что вы не едите свинину, но, может, у вас есть еще какие-нибудь предпочтения... О боже. Она начинает тараторить. Оруч улыбнулся тепло и устало. — Спасибо тебе. Мы обязательно поедим. Ты присаживайся. Я вышел немного подышать. Элени опустилась рядом. — В палате душно? — Нет. — Оруч усмехнулся. — Мне нужно подышать вне поля зрения своей матери. Она понимающе кивнула. Какое-то время они молчали, слушая утреннюю тишину, разрезаемую пением птиц. — Как ты? — М? — В смысле... может быть, что-то интересное или новое произошло... — Исключая ситуацию с твоим братом, ты имеешь в виду? Оруч тяжело выдохнул. — Да. Исключая это. — Наверное, ничего такого. — Она пожала плечами. — Прости, твой брат сгенерировал очень запоминающееся и впечатляющее событие, которое затмило все остальное. — Ему бы понравилась такая характеристика. Они тихонько посмеялись и снова замолчали. Разговор не клеился. Элени понимала, что из-за нее. Она не могла вести с ним легкие беседы на отвлеченные темы, когда его недавние слова гремели в голове. Ложь, которую я должен каждый день скармливать женщине, которую люблю. Она могла бы рассказать ему о своих переживаниях из-за Гарварда. О том, какой забавный сон ей приснился, несмотря на весь пережитый стресс. О том, какую сцену устроили Кочари утром, скрывая свое волнение за Исо. Его бы это повеселило. Он бы тоже мог рассказать ей что-нибудь смешное. И разговор потек бы, как весенний ручей, как часто это бывало у них раньше. Но Элени хотелось рассказать о Хиджран. О том, что ничего у них не клеилось. О том, что все происходило совсем не так, как она себе представляла. Это потому что она не моя мать? Ты солгал мне? Женщине, которую любишь? Еще она могла поговорить с ним о том, как ей грустно и одиноко из-за его дистанции. Что она чувствует себя потерянной из-за того, что он больше на нее не смотрит. Почему ты так отдалился от меня? Почему отталкиваешь? Это потому что у тебя есть другая? Это не Севджан? Ты любишь ее? Прошедшей ночью, когда они находили на теле его брата новое увечье, требующее немедленного вмешательства, он каждый раз бросал на нее взгляд, полный мольбы. Иногда он шарил по пространству рукой, ища ее поддержки. Когда жизни Исо больше ничего не угрожало, он обнял ее и тяжело дышал ей в шею. Он плакал, смывая кровь с его волос. Она стояла за его спиной и гладила его сотрясающиеся плечи. А теперь все вернулось на круги своя. Оруч Фуртуна снова ушел в глухую оборону. Потому что ты лжешь мне? Или потому что любишь другую? Она не знала, что разбило бы ее сильнее. — Я думаю, тебе стоит съездить домой и отдохнуть. Вместе с Зарифе. Я буду здесь, тебе не стоит беспокоиться. — Я не беспокоюсь оставить на тебе моего брата. Если быть честным, я считаю, что ты бы справилась с ним даже лучше, чем я. — Он посмотрел на нее, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то теплое и нежное, что он не успел спрятать. — Просто я хочу быть рядом, когда он проснется. И кроме этого... дядя может вернуться. — Ты думаешь, в этом есть смысл? Если бы он желал ему смерти, Гёкхан не позвонил бы тебе вчера. — Я не знаю, Элени. Я больше не знаю, чего от него ожидать. Возможно, вчера он не желал ему смерти. А сегодня уже передумал. Невозможно угадать, что творится в голове у этого дьявола. Лицо Оруча исказилось от едва сдерживаемого гнева. Элени хотелось знать, о чем он думал. Она видела это выражение на его лице еще со вчерашней ночи. Он принял какое-то решение. Страшное. Окончательное. Нужно было спросить. Элени уже открыла рот, но ее прервал голос Зарифе. — Оруч! - Они вдвоем, словно по команде, вскочили со скамьи. — Он очнулся.

***

— Сколько прошло времени? Только не говорите, что я опять провалялся в коме неделю. Голос Исо был хриплым. Он говорил медленно, будто язык с трудом ему подчинялся. — Дурак... — Оруч сел на стул рядом с ним. Его рука взметнулась к голове Исо. Движение было резким, но он остановил себя, когда пальцы едва коснулись волос брата. — Как же ты нас напугал, дурак. Зарифе опустилась на стул с другой стороны. Она нашла руку Исо, лежавшую поверх простыни, осторожно обхватила ее и попыталась притянуть к губам. Он болезненно поморщился. — Не трогай его, мама! — предупредил Оруч. — Прости, прости, сынок. Я не хотела. Она не отпустила его руку. Вместо этого сама склонилась над больничной койкой и осторожно поцеловала его пальцы. — Исо, как ты? Тебе очень больно? Исо немного помолчал, прислушиваясь к своему телу, а потом ответил: — Семь козьих стад из десяти. Возможно... даже шесть. Он попытался улыбнуться и понял, что может сделать это только одной половиной лица. Любое движение другой отзывалось нестерпимой болью. Улыбка вышла кривой. — Ты... — Оруч замахнулся на него. Уголок губ Исо поднялся еще выше. — Тебе смешно, да? Считаешь себя остроумным? Исо смотрел на него единственным открытым глазом. В нем мерцал веселый огонек. Оруча окатило волной счастья. Его рука все-таки коснулась волос Исо. Таких же мягких, как в детстве. Первое, что сделал его брат после пробуждения, — начал глупо шутить. Только для того, чтобы успокоить их всех. Оруч это знал. И это знание болезненно сдавило ему сердце. Его брат, который сейчас выглядел как одна сплошная рана, первым делом после пробуждения подумал о чувствах других людей. В глазах предательски защипало. Зарифе заговорила с Исо, перетягивая внимание на себя и давая Оручу возможность собраться. Когда Исо повернул голову в ее сторону, Оруч быстро сморгнул слезы, сдавив пальцами переносицу. — Мне нужно позвонить Эсме, — вдруг серьезно произнес Исо, прерывая речь Зарифе. — Я обещал ей позвонить вечером. Она, наверное, ждет... Он взволнованно зашевелился, и Оруч поспешил его успокоить. — Элени позвонила ей вчера. Не переживай. Исо тревожно посмотрел на брата. — Вы рассказали ей? — Да, Исо. У нас не было выбора. — Я ничего такого ей не говорила, — спокойно добавила Элени. — Сказала только, что ты в порядке. И если все будет хорошо, сегодня сам ей позвонишь. Исо только сейчас заметил, что все это время Элени стояла в дальнем углу комнаты. Он заметно успокоился и прикрыл глаза. — Спасибо, Элени. Прости, я только сейчас заметил, что ты здесь. — Ничего страшного. Я не хотела вас прерывать. — Она немного замялась. — Но я хотела напомнить, как твой доктор, другому твоему доктору, что ты еще слишком слаб и тебе нужно отдыхать. Оруч согласно кивнул. Его рука по-прежнему перебирала волосы Исо. — Да, она права, Исо. Мы дадим тебе лекарство, чтобы ты еще немного поспал... — Нет. Я хочу сначала поговорить с Эсме. Исо попытался приподняться в знак протеста. Зарифе чуть сильнее сжала его руку. — Слушай, что тебе говорят, Исо. Успеешь наговориться и с ней, и со всеми нами. Он хотел возразить, но вмешался Оруч. — Я обещаю тебе: как только ты проснешься, первым делом дам тебе с ней поговорить. Но сейчас тебе правда лучше поспать. — Не хотелось бы оказывать на тебя групповое давление, — с улыбкой сказала Элени, — но я полностью согласна. Я сама позвоню Эсме и скажу, что ты просыпался и чувствуешь себя на шесть козьих стад из десяти. — Понизь для нее до четырех. Оруч уже набирал лекарство в шприц, когда Исо наконец признал капитуляцию. — Как скажешь. — Элени подошла к нему и положила руку на покрывало рядом с его ногой. — Рада, что ты снова с нами, Исо. Он попытался подарить ей ободряющую улыбку, но снова получилось что-то кривое. Исо видел, как Оруч делает ему укол, но почти не почувствовал боли от иглы. Только в этот момент он осознал, как сильно все это время ныло и гудело все его тело. Сон начал накатывать почти сразу. Уже прикрывая глаза, Исо увидел, как Элени выходит из палаты. Он вдруг вздрогнул, словно что-то вспомнил. — Элени! — Тише, Исо, — попытался успокоить его Оруч. Но Исо заговорил торопливо, боясь, что действие лекарства окажется быстрее его слов. — Мне нужно поговорить с Адилем Кочари. Сегодня. Лично. Это очень важно. Комната поплыла, а лицо Элени начало расплываться перед глазами. — Очень важно, Элени... Никому больше не говори. Только Адилю. Никто... никто не должен знать, что я... что я зову... Кочари... — Я поняла, Исо. Тш-ш-ш... Засыпай. — Ее голос уплывал от него вместе с палатой. — Я все ему передам.