Союзники

Шериф пропал. Об этом Эсме сообщила взволнованная Ширин. Когда прошлой ночью Эсме покинула особняк и несколько часов провела на берегу моря, Шериф тоже куда-то вышел. Ширин думала, что он отправился искать ее. С тех пор его никто не видел. Гёкхан тоже куда-то исчез. У особняка заметно прибавилось людей. Когда утром Эсме покидала его, направляясь в домик старосты, она увидела среди охраны много новых лиц. Шериф нанял еще людей. Зачем ему столько? К чему он готовится? Ее сердце и без того сдавливало тревогой, но действия Шерифа заставляли нервничать с удвоенной силой. Он собирал силы. Готовился нанести удар. Допустим, он собирается передать пистолет полиции. Адиля арестуют. Что тогда? Зачем ему готовиться к обороне? Или к нападению? Люди Шерифа хранили молчание. Эсме никогда не видела, чтобы они что-то обсуждали между собой или перешептывались. Они молчали, наблюдали и ждали. Чего-то ждали. Чего-то, о чем ни Эсме, ни Кочари даже не догадывались. Шериф полностью увлек их гонкой за пистолетом, а теперь еще и нападением на Исо. Но что, если существовало что-то еще? Что-то скрытое? Что-то, что он проворачивал тайно? Эсме решила поговорить с Адилем. Ей нужно было успокоение. Хотелось поделиться с ним всеми своими тревогами и услышать, что он уже обо всем знает. Что у него все под контролем. В домике старосты было тихо. Ни одного посетителя с самого утра. К сожалению, для Эсме. Приближался Рамадан, и женщина надеялась, что жители будут приходить каждый день, чтобы успеть решить все свои насущные вопросы до начала поста. Но никто не приходил. Эсме оставалась одна. Без дел, которые могли бы ее отвлечь. Перед окнами, из которых, по иронии судьбы, открывался вид прямо на клинику, куда тянулись все ее мысли. Там была ее дочь. Там был Исо. Эсме подошла к окну и опустилась на подоконник. Солнце прогревало брусчатку перед клиникой. Во дворе было пусто. Внутри здания она тоже не замечала никакого движения, хотя очень внимательно всматривалась в окна. Создавалось впечатление, будто там никого нет. Но она знала, что это не так. И потому раз за разом ее взгляд возвращался к далеким окнам, в которых невозможно было ничего рассмотреть с такого расстояния. Она смотрела и ждала. Ждала, что тень пролетевшей птицы или внезапный солнечный блик сыграют со светом и стеклом так, что хотя бы на секунду позволят ее воображению поверить. — Благословенного Рамадана! Эсме вздрогнула и обернулась. — И вам благословенного Рамадана. Ей следовало вложить в голос больше почтительности — хотя бы из уважения к возрасту вошедшей женщины. Но подобные игры всегда давались ей плохо. Поэтому сухой, сдержанный ответ был ее максимумом. Вошедшую старушку звали Фатима. Эсме знала, что ей около шестидесяти лет, хотя выглядела она значительно старше. Сгорбленная почти вдвое, морщинистая, как сушеный финик, со скрипучим голосом. Но тело явно уступало разуму. Фатима быстро говорила и еще быстрее делала выводы, когда человек не успевал даже открыть рот. Ее цепкие глаза с жадным любопытством скользили по сторонам, подмечая, казалось бы, самые незначительные детали. Она была главной сплетницей поселения. Ее голова была вместилищем всех слухов, гулявших по Фуртуна, а порой и по Кочари. По правде говоря, источником многих из них был именно ее завистливый и злой язык. Но даже Эсме могла признать, что почти в каждой сплетне, которую распространяла Фатима, всегда находилась хотя бы крупица правды. И именно это было самым несправедливым. Легко противостоять слухам, когда они полностью состоят из лжи. Но когда в них примешивается правда, становится гораздо труднее. Эсме усвоила это на собственном опыте. Несколько лет вся деревня перемывала ей кости. Шаталась везде с Кочари, а замуж выскочила за Фуртуну. Хитрая девчонка. Крутила сразу с двумя. Пока один не сел в тюрьму, а потом поспешила ухватиться за второго, чтобы не остаться ни с чем. Эсме винили во всем. В смерти собственного отца, который, по одним слухам, умер, не выдержав позора за пропащую дочь, а по другим — был лично сброшен Кочари с обрыва. В аресте Адиля, потому что, по мнению деревни, она специально натравила его на Фуртуну. В аресте Шерифа, потому что якобы хотела единолично завладеть всем его состоянием. Одни слухи противоречили другим. Но порой Эсме казалось, что жители все равно верили каждому из них. Сначала она боролась. Спорила с женщинами на рынке, когда слышала их шепот за своей спиной. Ругалась и угрожала мужчинам, отпускавшим ей вслед едкие замечания. Но чем сильнее она сопротивлялась, тем крепче становилась их вера. Каждая ее реакция рождала новый виток грязных домыслов. В конце концов Эсме сдалась. Со временем о ней забыли. Возможно, где-то за базарными прилавками или за кухонными столами ее имя до сих пор смешивали с грязью. Но для Эсме это давно перестало быть поводом для беспокойства. Сейчас же, когда Шериф вышел из тюрьмы, она понимала: его возвращение вдохнуло жизнь в старые слухи. Они вот-вот должны были проснуться. Но и это уже не казалось такой большой проблемой, как когда-то. Плевать, что они скажут. Она знала правду. Ее близкие знали правду. А остальное пусть сгорит. — С какой проблемой пришли, Фатима? — Почему сразу с проблемой, дочка? — Она проковыляла к дивану и с шумным вздохом уселась. — Наоборот, пришла похвалить тебя. Конечно. Именно в этот день Аллах решил испытать ее терпение. — Приятно это слышать. — Лицо Эсме не выражало ничего приятного. — Если это всё... — Не всё, не всё, дочка. Не спеши. Дай старухе хотя бы собраться с мыслями и отдышаться. Эсме бросила взгляд в окно. Перед клиникой по-прежнему не было ни души. Она задержала взгляд на окнах еще на секунду, затем развернулась. Села за стол, сложила перед собой руки и приготовилась ждать. Самая неприятная часть ее работы. Приходилось помогать и выслушивать всех жителей деревни. Даже тех, кто был ей откровенно неприятен. — Даже чаю не предложишь? Тон Фатимы оставался вежливым, но вопрос прозвучал с явным укором. — Вода закончилась, — спокойно ответила Эсме, демонстрируя чудеса выдержки. — Жаль. Ты прекрасно завариваешь чай. Я всем рассказываю, какие у тебя золотые... — Я никогда его здесь не заваривала. Использовала пакетированный. Фатима недовольно поджала ярко накрашенные бледно-розовой помадой губы. Из-за этого ее рот казался еще меньше и несуразнее. — Знаешь, я считаю, что и это тоже нужно уметь. Вот моя младшая невестка... И она заговорила. Обо всем и одновременно ни о чем. О своих невестках — а сыновей у нее было четверо. О том, какие они неумехи в быту и сколько сил ей пришлось потратить, чтобы их переучить. От этой темы она плавно перешла к отсутствию хозяйственности у современных девушек, для которых желание угодить матери своего избранника уже не считалось чем-то почетным. Потом разговор перескочил на школу и образование. Затем — на то, как их нация морально вырождается с каждым поколением. И, конечно же, в ее время... Эсме уже не слушала. Она взяла лежавшие перед ней документы и принялась заново их просматривать. Постановление местного муниципалитета. Подготовка к окончанию Рамадана. Фатима периодически чуть повышала голос, словно пытаясь вновь привлечь ее внимание. В такие моменты Эсме либо пожимала плечами, либо кивала, либо задумчиво произносила "хм-м". Она выбирала одну из этих трех реакций, совершенно не вслушиваясь в разговор. Она ждала. Ждала окончания этой прелюдии. Ждала, когда Фатима сочтет светскую беседу достаточной и наконец перейдет к делу. Ведь какое-то дело у нее определенно было. — Да-а-а. Молодость — дело дурное, скажу я тебе. Мне порой страшно даже представить, что у этих ребят в головах. Бегают друг за другом, бывает, даже не стесняясь, зажимаются, а как жениться — так сразу в кусты. Причем и девушки, и парни. Совсем не думают о чести своих семей. Эсме лишь пожала плечами. — Но не все потеряно. Есть еще достойная молодежь в наше время. К примеру, наш Оруч. Вот оно. Наконец-то. Эсме оторвала взгляд от листов и посмотрела на Фатиму. — Когда, кстати, уже их свадьба? Столько было шума, разговоров. Я думала, вот-вот спляшу на вечере хны для молодых, а вестей все нет. Чего они тянут-то? Проблемы какие-то? Наверное, если бы на душе у Эсме не было так тяжело, она бы даже улыбнулась. Улыбнулась этой стабильности. Пусть за окнами полыхает мир, пусть луна расколется в небе, а море выйдет из берегов — Фатима все равно будет ползать по округе и собирать сплетни. — Я не знаю. Не лезу в их дела, — отрезала Эсме. — С одной стороны, ты права, конечно. Они сейчас такие, что и при всем желании бывает в их дела не пролезешь. — Эсме улыбнулась. Она могла представить, с какой настойчивостью эта женщина влезала в жизни собственных детей, если так бесцеремонно вмешивалась в чужие семьи. — Но порой мы, старшие, просто обязаны вмешаться. — Я не думаю, что это тот случай. Оруч — взрослый и умный мужчина, который в состоянии сам разобраться со своим браком. Эсме постучала документами по столу, выравнивая их. Она надеялась, что это все, что хотела выведать у нее Фатима. И также надеялась, что была достаточно холодна и незаинтересованна, чтобы дать понять: обсуждать с ней она ничего не станет. — Согласна с тобой. Оруч и правда очень воспитанный мальчик. Мне кажется, у вас с ним никогда не было проблем. Но с Исмаилом, я все же думаю, вам стоило быть построже. Пальцы Эсме дрогнули на бумагах. — Исо... — она чувствовала, что не должна втягиваться в это, но не смогла удержаться. — Ничем Оручу не уступает. Всем своим видом Фатима показывала, как не согласна с ней, и Эсме начинала злиться. — Но ты же согласишься, что они очень разные? Оруч спокойный, сдержанный, а Исмаил более... развязный. Видно, что ему в воспитании не хватало сильной мужской руки. Эсме встала и указала Фатиме на дверь. — Прошу прощения, но у меня закончилось время. Пора ехать на обход. Прошу вас. Она несколько раз махнула ладонью в сторону двери. Кыш отсюда, старая ведьма. Ты наговорила достаточно. — Эсме, пойми меня правильно. Ты же знаешь, я только из благих намерений... — Я прекрасно знаю ваши намерения. Приберегите свою напускную невинность для кого-нибудь другого. — Она еще раз нетерпеливо указала на дверь. — А теперь уходите. Фатима даже не шевельнулась на диване, и Эсме зло выдохнула, показывая, что ее терпению скоро придет конец. — Не пыхти ты так, а лучше послушай, что я тебе скажу. Лучше бы вам заранее озаботиться тем, что о вашей семье болтают. Потом будет тяжелее отмыться. Эсме не понимала, что о них могли болтать. И особенно — что могли болтать об Исо. Кто-то рассказал, что его родной дядя покушался на него? Если это так, то при чем здесь его развязность и отсутствие мужской руки в воспитании? Что-то не сходилось. Эсме становилось тревожно. Все грязные слухи, которые собирала Фатима, всегда вырастали из крупицы правды. Какую правду она своим змеиным клубком извратила на этот раз? Поняв, что Эсме молчит, старуха решила продолжить. — Я думаю, вам стоит его женить. Да поскорее. Такие ситуации обычно повторяются. Есть мужчины, которые совсем не думают головой. Вот как мой второй сын, Ахмед. Сколько девок он в деревне загубил, прежде чем я взяла его в оборот и заставила жениться. У Эсме словно камень упал с души, когда она поняла, в чем дело. Видимо, на поприще слухов действительно было негусто, раз Фатима взялась за такую легенду, как гуляка Исо. Она знала, что некоторые люди считали Исо ветреным и склонным к подобным интрижкам. Но тому виной был его характер. Исо был очень общительным и веселым, и порой это принимали за флирт. Особенно такие консерваторы, как Фатима. Для них если парень посмотрел девушке в глаза и улыбнулся — значит, она ему как минимум интересна. А если еще при этом заговорил и, упаси Аллах, рассмешил — то у парня на нее точно какие-то планы. Но затем Фатима продолжила. И с каждым ее словом Эсме чувствовала, как холодеет все ее тело. — Я только не могу понять, как оно там у них на самом деле? В Фуртуне говорят, что он похитил ее, чтобы ее брат вам земли вернул. А когда похитил, решил между делом попортить девушку. За это они его под коз и кинули. Но у меня есть несколько знакомых в Кочари, и они говорят совсем другое. Говорят, что все у них было по обоюдному согласию. И что они вместе хотели сбежать, но брат их нашел и именно поэтому бросил его под стадо. Фатима говорила быстро, но четко, и каждое ее слово, словно осколок, впивалось в мозг Эсме. Она подошла к ней, больше не пытаясь сдерживать себя, и с удовлетворением отметила, как Фатима попыталась отодвинуться. Эсме не дала ей этого сделать. Она грубо схватила старуху за плечо. Та возмущенно охнула, но Эсме лишь сильнее сжала пальцы. — Теперь ты послушаешь меня очень внимательно, старая ведьма. Я терпела. Я очень долго терпела тебя и твой гнилой язык. Но только что ты перешла черту. Фатима попыталась вырваться. Эсме схватила ее за второе плечо и силой развернула к себе. — Смотри на меня, когда я говорю с тобой! Ты перешла черту. Я не знаю, кто это придумал. Не знаю, кто донес это до тебя. Мне это неинтересно. Я знаю только одно: эту грязь ко мне принесла именно ты. Значит, спрашивать я буду с тебя. Эсме присела перед ней и заглянула ей в глаза. — Если ты еще хоть раз заговоришь об этом с кем-нибудь, если еще хоть раз повторишь эту ложь, которой только что оскорбила мои уши... Если я услышу это хоть от одного человека, неважно, от тебя или нет, я клянусь тебе, клянусь всем, что у меня есть: в тот же день я изгоню тебя с этой земли. Тебя, с твоими внуками и невестками. Весь твой поганый род. А твоих бесчестных сыновей я лично отдам Кочари. Прямо в руки Фадиме. Чтобы ты вместе с ними на собственной шкуре узнала, за что в Кочари бросают людей под стадо. Старуха дрожала в ее руках. Ее губы шептали молитву, словно перед ней была не Эсме, а сам дьявол. — А теперь пошла прочь с моих глаз. Она разжала руки и поднялась. Фатима, задыхаясь, дрожащими руками оперлась на подлокотник дивана и медленно встала. Лицо ее было бледным. Она посмотрела на Эсме, словно хотела что-то сказать. Но Эсме предупреждающе покачала головой. Старуха развернулась и вышла. Дверь за ней громко хлопнула от налетевшего ветра. Только когда Эсме поняла, что осталась одна, она позволила ужасу отразиться на своем лице. Аллах. Кто мог додуматься до такого? С чего это вообще могло взяться? Она почувствовала тревогу. Какое-то предчувствие зародилось в ее груди. Слухи с двух сторон. И в Фуртуна, и в Кочари. Эсме еще могла понять сторону Фуртуна. Они знали, что Исо бросили под стадо. Они могли инстинктивно чувствовать потребность защитить своего человека и потому нарастили на эту историю всю эту чушь. Чтобы унизить Кочари через Фадиме. Опорочить ее. Но почему об этом шептались в Кочари? Разве эти двое давали повод? Как они вообще не боялись болтать при Адиле? Адиль. Нужно рассказать все Адилю. Она нервным жестом пригладила волосы. Его это разозлит. Возможно, даже поднимет в нем новую волну злости на Исо. Но выбора у нее не оставалось. Он должен узнать, разобраться и пресечь эти пересуды на корню. Исо она сможет защитить — тем более сейчас сердце Адиля к нему явно смягчилось. Да и Фадиме... не станет стоять в стороне, если Адиль попытается что-то с ним сделать. По крайней мере, Эсме хотелось в это верить. Наверное, она бы прямо сейчас сорвалась в Кочари, чтобы сообщить об этих слухах. Пока не стало поздно. Пока какая-нибудь часть этой грязной лжи не настигла саму Фадиме. Но не успела. Ей позвонила Элени. Эсме ответила на звонок и по инерции подошла к окну. — Да, Элени? Все в порядке, дочка? Голос ее был полон тревоги — и из-за только что разгоревшегося скандала, и из-за самого звонка. Элени молчала. На секунду Эсме стало еще хуже. Пока из динамика не донесся знакомый голос. — Все в порядке, невестка. Комната пошатнулась. Ей пришлось схватиться за деревянную раму, чтобы удержаться на ногах. — Исо... — Я пытался позвонить тебе раньше, но Оруч с Элени постоянно меня усыпляют. Чувствую себя как в детстве. Он улыбался. Она слышала это в его голосе. Он говорил, шутил и улыбался. На расстоянии нескольких десятков метров от нее. От облегчения у нее закружилась голова. Ей захотелось спросить: «Как ты?» Вопрос показался глупым и бессмысленным. «Тебе больно?» Еще глупее и бессмысленнее. «Я очень хочу тебя увидеть». — Прости. Я обещал позвонить тебе вечером. Представляю, как ты волновалась. Его и без того тихий голос стал едва слышным. Она поспешила вмешаться. — Нет. Все нормально. Ты... ты не переживай, хорошо? Я волновалась, но теперь же все нормально. С тобой все нормально. Нет. Конечно, не нормально. — Это... это не твоя вина, что ты не позвонил. Я знаю... — Эсме, пожалуйста, не плачь. — Я не плачу, Исо. — Она вытерла слезу рукавом и для убедительности улыбнулась, словно он мог это увидеть. Хотя почему нет? Она ведь смогла по телефону почувствовать, что он улыбается. — Я просто... просто очень за тебя переживала. Но сейчас уже почти не переживаю. — Я рад. Элени передает тебе привет. Мне очень жаль, но она поставила меня на счетчик. Мне разрешен разговор не больше пяти минут. Она стоит надо мной с таймером. Эсме рассмеялась. Это было очень похоже на Элени. — Греческим врачам не хватает нашей турецкой душевности. Он говорил с привычными веселыми нотками. И если бы не медлительность речи и сильная хрипотца, она бы не подумала, что с ним что-то не так. — Греческий врач сейчас отберет у тебя свой телефон, бессовестный. Голос Элени не уступал ему в веселости. — Они меня очень много ругают, Эсме. Исо попытался придать голосу жалости, но это было совершенно лишним — его голос и без того звучал слишком испытующе для ее сердца. — Будь мужчиной и не жалуйся, — на этот раз одернул его Оруч. Исо пытался препираться, казалось, из последних сил, периодически прерываясь на тяжелые судорожные смешки. — Я сейчас на работе. В домике старосты. Она услышала, как в трубке затихло веселье. — Понятно. Много работы? Не будем тебя отвлекать. Я тебе еще позвоню, хорошо? — Я... я не могу прийти? Возникшее молчание было очень красноречивым. — Эсме... — начала Элени. — Сегодня не получится. Скоро придет Кочари. Нам нужно обсудить... всё. — Я могу прийти завтра. — Завтра придет бабушка. Прости, она сказала: если мы не увидимся, она оставит меня без моей доли наследства. Я, конечно, тебя очень люблю, но мое финансовое благополучие для меня тоже важно. Как обычно, он все перевел в шутку. Эсме попыталась ответить легко, но в душе уже поселилась обида. — Как скажешь. Оруч, Зарифе, Ширин и даже Кочари. Все могли его навестить, кроме нее. Словно именно она была самым слабым звеном в этой цепи. — Прости, Эсме. Боюсь, Исо пора отключаться. В прямом и переносном смысле. Ему нужно набраться сил перед встречей с Адилем. — Да-да. Я все понимаю. Отдыхай, Исо. — Она сглотнула. — Люблю тебя. — И я тебя. Она почувствовала, что он хотел сказать ей что-то еще. Она почти физически ощущала его желание. Но вмешался голос Элени, пожелавшей ей хорошего дня, и звонок оборвался.

***

Когда Кочари подъехали к клинике, уже стемнело. Несмотря на то что Элени настаивала, чтобы приехал только Адиль, Фадиме приехала вместе с ним. Она объяснила это тем, что после встречи они могли бы куда-нибудь втроем заехать с Элени и поужинать. Адиль не стал спорить. Он припарковался возле клиники, вышел из машины и заметил, что Фадиме все еще сидит внутри. Она возилась с ремнем безопасности, зачем-то очень старательно его поправляя. Он вздохнул и нетерпеливо постукивал ногой. Ему это не нравилось. Не нравилось, как вела себя сестра с того самого момента, как он рассказал ей, зачем именно просил остановить Исо. Не нравилось, что она до глубокой ночи гоняла его людей по старым постройкам Фуртуна. Даже когда они осмотрели все известные склады, она переключилась на другую собственность семьи. Не нравилось, какой тихой она стала после звонка Элени, сообщившей, что они нашли Исо и неизвестно, насколько сильно он пострадал. «Он может умереть?» Спокойно спросила тогда Фадиме. И когда Элени ответила, что не знает, Фадиме больше ничего не спрашивала. Ни у Элени, ни у кого-либо еще. Он не мог этого понять. В этом не было логики. А его сестра всегда вела себя логично. Ему на ум приходила только одна причина. Абсурдная. Невозможная. Наконец Фадиме вышла из машины. Подошла к нему. — Идем? Адиль кивнул. Они направились к клинике, и всю дорогу он украдкой поглядывал на сестру. Она ни разу не посмотрела на здание. Словно один его вид пугал ее. Они вошли внутрь и почти сразу наткнулись на Элени. Девушка выглядела измученной. Волосы были собраны в небрежный высокий пучок. Тени под глазами стали еще заметнее, чем утром. Но на лице, как обычно, сияла улыбка. Однако улыбка быстро померкла, когда она увидела за плечом Адиля Фадиме. Элени обернулась к двери палаты за своей спиной, приложила палец к губам и жестом велела следовать за ней. Она провела их в кабинет Оруча. Когда дверь закрылась, на ее лице появилось сдержанное раздражение. — Я же просила, чтобы пришел только Адиль. — Я никуда не пойду. Мы просто решили после встречи отвезти тебя поужинать. — Фадиме тоже начинала раздражаться. — Я вообще могу остаться здесь. Либо пойти подождать в машине. — Фадиме, пойми меня правильно. Исо нельзя волноваться, но мне кажется, что все вокруг специально пытаются как можно сильнее его растревожить. Он приложил все силы, чтобы донести до меня, что должен приехать только Адиль. — Элени, я понимаю тебя как его доктора. Но при всем желании этого Фуртуны играть в свои игры с секретностью — у меня нет тайн от сестры. Что бы он мне там ни сказал, Фадиме узнала бы об этом, как только я выйду из палаты. — Это не имеет значения. Он попросил именно об этом. Выполнить просьбу человека, который двадцать четыре часа назад едва не был забит до смерти, пытаясь помочь нам, было бы… вежливо. Они не выглядели пристыженными. Впрочем, она и не добивалась этого. Элени просто безумно устала от этого дня. И уже успела устать от дня, который наступит завтра. — Я уже могу зайти к нему? Элени кивнула. — Да. Оруч уже там. Адиль развернулся и, пробормотав себе под нос что-то вроде: «Его брат, значит, присутствовать может», — вышел. Фадиме плюхнулась на диван, закинула ногу на ногу и демонстративно уставилась в стену. Элени устало выдохнула, подошла к ней, опустилась рядом и положила голову ей на плечо. — Ты не будешь на меня сердиться. — А ты на меня. — Фадиме обняла ее за плечи и погладила по голове. — Сильно устала? — Смертельно. — Они говорили тихо. В комнате тикали часы, а за окном шумело море. — В этот раз все оказалось сложнее. Я целый день чувствую себя так, словно хочу развернуться, убежать и спрятаться в особняке Кочари. Рука Фадиме замерла в ее волосах. — Почему? — Потому что теперь я знаю. Когда жизнь Исо зависела от меня в прошлый раз, я практически его не знала. А теперь знаю не только его. Я знаю и все обстоятельства. И как бы ни старалась, не могу от этого абстрагироваться. Рука Фадиме снова медленно заскользила по ее волосам. — Давай поговорим о чем-нибудь другом. Ты уже сутки варишься в этом. Дай себе хоть немного отвлечься. Элени помолчала, будто всерьез обдумывая предложение, а потом с нехорошей интонацией сказала: — Есть тема, которая могла бы меня отвлечь. Но ты рассердишься, если я ее подниму. Фадиме отстранилась и посмотрела на нее с прищуром. — Только потому, что ты выглядишь как наглядное пособие о вреде бессонницы и стресса. Говори. Элени заерзала на месте. — В чем проблема признаться, что тебе не все равно? — На что мне не все равно? — Фадиме, пожалуйста. Прояви каплю сострадания к пособию. Не заставляй меня разжевывать очевидные вещи, чтобы выиграть тебе время для придумывания отговорки. Фадиме ничего не ответила. Сначала Элени решила, что той нужно собраться с мыслями. Но когда прошло пять минут полной тишины, девушка поняла, что ответа не будет. Она смирилась с этим молчанием. Но вдруг Фадиме резко поднялась. — Я хочу послушать, о чем они говорят. — Фадиме-е-е… — простонала Элени, уткнувшись лицом в подлокотник. — Технически мы ничего не нарушаем. Он говорит с моим братом. Я при разговоре не присутствую, не участвую в нем. Не делаю ничего, чего он мог бы… бояться. Или что там у него на уме. Я просто послушаю. Какая разница, узнаю я, о чем они говорили, прямо сейчас или через полчаса? — Абсолютно нет, — непреклонно ответила Элени. — Я послушаю их разговор, а потом ты можешь пытать меня своими вопросами хоть всю ночь. И я буду на все отвечать. Элени медленно повернула голову, приоткрыв один глаз. — Это шантаж. — Да. — Ты шантажируешь человека, который нормально не спал и не ел уже больше суток. — Да, это ужасно. Так ты согласна?

***

Исо выглядел гораздо хуже, чем он ожидал. Когда Элени сказала, что тот хочет поговорить с ним, Адиль решил, что все они зря перенервничали. Парень получил взбучку от дяди, но раз уже на следующий день назначает встречи, значит, ничего по-настоящему серьезного не произошло. Когда он вошел в палату, увиденное пригвоздило его к месту. Исо лежал на больничной койке, окруженный пищащими аппаратами. С двух сторон к нему тянулись провода датчиков и пластиковые трубки. Правая нога была в гипсе. Правая рука, возможно, тоже — или просто была туго перебинтована и зафиксирована в согнутом положении. Простыня была натянута почти до ключиц. Все оставшиеся открытыми участки кожи были либо скрыты бинтами, либо приобрели темно-синий, почти черный оттенок. Адиль с ужасом понял, что, если бы не светлые волосы, он бы не узнал его. Быстро взяв себя в руки, он тихо прокашлялся, привлекая внимание Оруча, который внимательно изучал монитор одного из аппаратов. Оруч обернулся. Его лицо ничего не выражало. Но уже потому, что он даже не поздоровался, Адиль понял — старший из братьев Фуртуна был в очень плохом настроении. — Исо. — Оруч наклонился над кроватью и осторожно положил руку ему на плечо. Его пальцы едва касались тела. — Кочари здесь. Исо открыл один глаз. Его голубизна почти терялась на фоне лица, покрытого гематомами. Парень приподнял ладонь над кроватью в приветственном жесте. Провод от пульсоксиметра, закрепленного на одном из пальцев, слегка натянулся. — Как ты, Фуртуна? — Думаю, ты и сам прекрасно видишь, как он, — процедил Оруч, усаживаясь на стул рядом с братом. — Давайте сразу к делу. Исо, говори, что хотел сказать. Потом я буду готовить тебя ко сну. Исо тяжело вздохнул. Он хотел поспорить с братом, но чувствовал, что силы уже покидают его. А они еще даже не начали разговор. Это было уже третье его пробуждение. И с каждым разом ему становилось все хуже. Элени говорила, что они понемногу снижают дозу обезболивающего. Сейчас он получает примерно на десятую часть меньше, чем утром. Исо было трудно представить, насколько больно ему станет, когда обезболивающее перестанут давать совсем. Он надеялся, что к тому времени ему уже станет значительно легче. В голове шумело. Держать глаза открытыми было мучительно. Он знал, что говорить будет еще тяжелее. Но другого выхода не было. — Я хотел, чтобы мы поговорили втроем. Потому что изначально именно таким составом мы этот план и приняли. Кочари не прошел вглубь палаты. Он чувствовал себя здесь крайне неуместно и даже неловко. Ему хотелось как можно скорее закончить этот разговор и покинуть клинику. Чтобы больше не смотреть на Исо. — Да, поговорить нужно. — Адиль согласно кивнул. Он вдруг понял, что неосознанно подстроил свой голос под Исо, начал говорить гораздо тише и осторожнее. Словно сам звук его голоса мог потревожить еще не затянувшиеся раны. — Я очень благодарен тебе, Исо, за то, что ты попытался. Я... я этого не забуду. Но наш план, очевидно, провалился. — Он невольно кивнул в сторону его тела. Уже сделав этот жест, Адиль подумал, что, возможно, это было слишком грубо. — Я хочу, чтобы ты знал: я больше ничего от тебя не жду. И, если честно, думаю, эта встреча была лишней. Ты зря нагружаешь себя. Сосредоточься на восстановлении, а я сосредоточусь на пистолете. Кроме этого... — Адиль перевел взгляд на Оруча. — Я хотел бы приставить к клинике своих людей. Они будут дежурить здесь днем и ночью, чтобы остановить Шерифа, если он вдруг решит закончить начатое. Когда тебе станет лучше, я бы хотел еще раз встретиться с тобой и обсудить, как могу отблагодарить тебя. Конечно, если уже сейчас есть что-то, чем я могу помочь, — говори. Я сделаю это. Оруч усмехался и качал головой, пока Адиль говорил. Он понимал, что Оруч, скорее всего, возлагает часть вины за произошедшее на него. Так же он подозревал, что не меньшую часть, если не большую, тот возлагает на самого себя. Они вместе втянули Исо в эту историю. Но Адиль этого чувства вины не разделял. Или не хотел признавать, что разделяет. Он никого не заставлял и даже не настаивал. Исо — взрослый мужчина, который сам принял решение и столкнулся с его последствиями. Если же брату нужно было найти козла отпущения, чтобы выместить на ком-то свою злость, Адиль посоветовал бы ему обратить взгляд на собственного дядю. — Какое щедрое предложение. Что думаешь попросить, Исо? — Оруч... — Исо попытался остановить его слабым голосом. — Может, попросим назад наши земли? — Адиль бросил на него предупреждающий взгляд. — Кажется, нет. Брат, он их нам не вернет. Что же тогда... дай подумать... — Оруч щелкнул пальцами. — Может, половину стада Кочари? — Оруч, перестань и дай мне сказать. У меня нет сил перебивать тебя... — Нет, Исо. По лицу Кочари вижу, что полстада нам не выторговать. Видимо, тебе досталось не настолько сильно. Может, договоримся хотя бы на четверть? — Оруч Фуртуна. Тебе бы меньше болтать и больше внимания уделять своему брату. Может, поумеришь свой пыл и наконец послушаешь его? — Нет, не послушаю. Прости, Исо, но ты ужасно торгуешься. Боюсь, продешевишь. Видишь ли, я, как твой доктор и по совместительству человек, который вчера тебя нашел, лучше понимаю, через что ты прошел. Поэтому думаю, что сумею взять достойную плату. — Возьми плату со своего дяди. Я к этому не имею отношения. Исо устало прикрыл один глаз и тяжело задышал. Никто этого не заметил. — Но не дядя заявляется сюда и предлагает... как ты там сказал?.. «Отблагодарить» моего брата. Он не предлагает нам своих людей и помощь в качестве платы за услугу. Потому что никакой услуги не было. Исо пытался тебе искренне помочь и чуть не поплатился собственной жизнью. А ты заходишь сюда как король к своему подданному и пытаешься откупиться. — Этот разговор себя исчерпал. Я сказал все, что хотел. Наше бесплодное сотрудничество подошло к концу. Исо, поправляйся. И обязательно свяжись со мной. — Нет. Ты никуда не пойдешь, пока мы не возьмем с тебя плату. — Оруч резко поднялся. — Раз уж ты открыл рот, чтобы осквернить все, что сделал для тебя мой брат, будь добр хотя бы ответить за свои слова. Адиль сделал предупреждающий шаг ему навстречу. — Следи за своим языком, Фуртуна. — Вы оба должны замолчать и дать мне сказать. Тихий голос Исо утонул в споре. — На самом деле, Исо, мне кажется, я знаю, что ты можешь попросить. — Оруч доверительно посмотрел на брата. Исо увидел, как зло блеснули его глаза, и попытался остановить его, но не успел. Предложение Оруча оказалось таким же быстрым, как и жестоким. — Попросим у него его сестру для тебя во второй раз? Может, в этот раз он... — ОРУЧ! Исо закричал. Он и не знал, что еще способен кричать. Похоже, его тело тоже этого не знало, поэтому решило наказать его за такую дерзость. Крик ощущался как взрыв в груди и волнами боли расходился по каждой клетке тела. Он закашлялся. Сильно. Глубоко. С каждым судорожным движением ему казалось, что тело ломается заново. В уголках глаз выступили слезы. Он сжал зубы и задержал дыхание, пытаясь справиться с кашлем. Но от напряжения боль разлилась по лицу и ударила в голову. Исо с ужасом понял, что сейчас, скорее всего, потеряет сознание. — Прости меня, Исо. Прости. Успокойся. — Оруч положил руку ему на лоб и в панике переводил взгляд с мониторов на брата. Адиль непроизвольно шагнул вперед, будто мог чем-то помочь, хотя сам не знал чем. — Постарайся выровнять дыхание. Вдох через нос. Выдох через рот. — Что вы здесь творите? Элени влетела в палату, словно маленький тасманский дьявол, с таким угрожающим видом, что Адиль сразу поспешил отойти в самый дальний угол. Она подбежала к Исо. Тот судорожно пытался восстановить дыхание. — Ему нужно вколоть успокоительное и снотворное. Очевидно, разговоров на сегодня достаточно. — Она бросила на Оруча такой взгляд, который ясно обещал ему очень тяжелый разговор сразу после того, как они выйдут из палаты. — Нет... — голос Исо звучал сдавленно. — Я... даже... ничего... не успел сказать. Он почувствовал, как дыхание снова сбивается и к горлу подступает кашель. Заставил себя остановиться. — Элени... — короткая пауза. Осторожный вдох. — Я в порядке... — выдох. — Я просто... повысил голос... и стало... больно... — еще один вдох. — Сейчас... лучше... Честно. Элени была полна скепсиса, но, увидев почти умоляющий взгляд Исо, все-таки сдалась. — Если я услышу еще хоть один подозрительный писк аппарата, никакие жалостливые взгляды здесь не помогут. — Она строго посмотрела на него. — А вы двое... — палец поочередно указал на Оруча и Адиля. — Будете молчать и слушать Исо. Заговорите только тогда, когда он вам разрешит. Это ясно? — Ясно, — ответил только Исо. Оруч и Адиль молча кивнули. Никто не хотел злить ее еще сильнее. Элени еще раз окинула их предупреждающим взглядом и вышла из палаты. — Итак. Для начала, пока я не забыл. — Исо посмотрел на брата. — Когда мы закончим и вы выйдете отсюда, ты извинишься, Оруч. Оруч недовольно нахмурился. — Оруч. — Исо повторил его имя, заметив несогласие на лице брата. — Ты извинишься. Во всем произошедшем вины Адиля столько же, сколько и моей. Если ты хочешь злиться на него, тогда злись и на меня. Оставь только немного этой злости для моего дяди. А то получится некрасиво, если ты совсем обделишь его. Исо замолчал. Закрыл глаза и почти минуту спокойно, размеренно дышал, собираясь с силами. Потом продолжил: — Дальше. Кочари. Мне приятно, что ты оценил мои старания. Но ничего не закончено. Завтра я позвоню своему дяде и попрошу его прийти ко мне. Твоих людей здесь быть не должно. — Исо! Ты сошел с ума? Я не подпущу его к тебе. — Элени сказала говорить тогда, когда я разрешу, Оруч. Не вынуждай меня снова звать ее. Каждый раз, когда его перебивали, Исо чувствовал, что ему приходится заново собираться с духом, чтобы продолжить. Силы заканчивались. Вместе с терпением. — Я ничего ему не рассказал. Он хотел, чтобы я признался. Но я этого не сделал. Поэтому мне нужно встретиться с ним и понять, о чем он думает. Велика вероятность, что я все еще нахожусь в том же положении и он не отдалит меня от себя. А еще... — Исо облизнул пересохшие губы и снова надолго замолчал, собираясь с силами. — Когда он увидит меня... он может почувствовать вину. Я... могу попробовать... сыграть... на этом. С каждым произнесенным предложением глаза Адиля расширялись. В какой-то момент он даже посмотрел на Оруча, чтобы убедиться, правильно ли он все понимает. — Поэтому ничего не кончено. Мы продолжим. Хотя бы до завтра. Если дядя скажет, что я ему больше не нужен — хорошо, я отступлю. Но если нет, будет глупо сейчас останавливаться. Тогда получится, что всё это... — он попытался повести плечами, но тут же понял, насколько глупой была эта затея. В плече вспыхнула боль, и он поморщился. — ...всё было напрасно. Он замолчал. Пауза была дольше обычного, и Оруч с Адилем поняли, что это уже не вынужденная остановка. Исо закончил говорить. — Это очень щедрое предложение с твоей стороны, Исо. Но... — Это не предложение. Я просто сообщаю о своем решении, которое уже принято. Если завтра выяснится, что я всё еще человек дяди, — я напишу тебе, Кочари. Лично нам больше встречаться не стоит. — А если ты больше не его человек? — Тогда не знаю. Я еще не думал об этом. — Я против, — коротко сказал Оруч. — Я не буду спорить с тобой сейчас, потому что вижу, как ты измучен этим разговором. Но этого не будет, Исо. Я больше не поставлю твою жизнь на кон. — Хорошо, — Исо сразу согласился. — Буду убеждать тебя завтра. Когда посплю. Он посмотрел на Адиля. — Есть еще кое-что. — Это связано с тем, почему ты настаивал, чтобы я приехал один? Исо едва заметно кивнул. Он вдруг стал выглядеть еще более уставшим и поникшим, чем минуту назад. Словно одна мысль об этой теме изматывала его сильнее всех предыдущих разговоров. — Это касается причины, по которой дядя начал подозревать меня в предательстве. Вчера он сказал, что ему донесли об этом. Донес кто-то из Кочари. — Исо не отрываясь смотрел на Адиля. — Еще он сказал, что у него есть свой человек в Кочари. Судя по всему, очень осведомленный. — Это невозможно! Адиль вспылил и повысил голос. Оруч тут же шикнул на него. — Невозможно. Мы никому не говорили о тебе. Только самым близким. Никто из них никогда бы не запятнал себя клеймом «своего человека» для Шерифа. Исо помолчал — то ли переводя дыхание, то ли просто обдумывая слова. — Я тоже сначала так подумал. Когда ехал на встречу с дядей, перебрал в голове всех, кто мог знать, и пришел к выводу, что никто бы не стал меня сдавать. Но дядя говорил вполне уверенно, и у него не было никакого смысла мне врать. — Он посмотрел на Оруча, словно ища подтверждение своим словам. — Дядя хотел меня убить. А для этого у него должны были быть веские причины. — Ты ошибаешься. Не знаю, что именно он тебе сказал и в каких выражениях, но ты ошибаешься. О тебе знали только люди, которых я называю своей семьей. Говоря такое, ты называешь одного из них предателем. В голосе Адиля слышалось обвинение. — Это... это не совсем так. — Исо снова посмотрел на брата. Оруч видел, как тяжело ему даются эти слова, как он собирается с силами, чтобы продолжить. — Тогда скажи, что ты имеешь в виду. — Когда дядя рассуждал о причинах, по которым я мог бы его предать, он сказал, что у предательства должен быть мотив. А мотив сильнее всего. Сильнее нашей вражды. Сильнее крови. И я думал об этом. — Он невесело усмехнулся. — Даже когда они били меня... я об этом думал. У кого мог быть такой мотив. И мне кажется... такой человек есть. — Ну просвети меня, Фуртуна. Мне даже интересно. Лицо Адиля было полно скепсиса. Он был уверен: что бы Исо сейчас ни сказал, это его не убедит. Он доверял своим людям так же, как самому себе. — Что, если это не столько предательство Кочари или служение моему дяде, сколько просто личная ненависть ко мне? Вопрос тихо повис в комнате. Адиль мысленно покрутил его со всех сторон. Ответа это не дало, и он нетерпеливо передернул плечами, предлагая продолжать. — Я думаю, никто из Кочари особо не верил что я справлюсь. Я был просто одним из вариантов, причем не самых успешных. Но возможно я был самым трудным вариантом для...принятия. Фуртуна, который помогает Кочари. Уже само по себе это может кого-то оскорбить. А если у человека еще и личные счеты со мной — тем более. — Исо снова понадобился перерыв. Он почти ненавидел собственное тело за эту ужасную слабость. — Тогда всё выглядит совсем иначе. Этот человек просто решил избавиться от меня. Здесь нет предательства Кочари, потому что удар падает на бесполезного Фуртуну, в успех которого никто не верит. Во-первых, он избавляется от меня. Во-вторых, наносит удар по дяде и всей моей семье. Племянник главы Фуртуны оказался предателем. Исо замолчал, давая Адилю время всё обдумать. Тот долго смотрел на него, потом отвернулся и подошел к окну. Исо видел, что в его словах был смысл. И видел, что Адиль тоже это понимает. — Возможно. Возможно, это звучит... правдоподобно, — наконец согласился Кочари, оборачиваясь. — Но ты не учел главного, Исо. В моей семье нет человека, который желал бы тебе смерти. Оруч увидел, как пальцы Исо дрогнули. Он сжал простыню, пытаясь скрыть это. Исо прикрыл глаза. Его губы странно дернулись — уголки опустились, потом едва заметно поднялись, словно лицо свела короткая судорога. И тогда Оруч понял, кого имеет в виду Исо. Он ужаснулся собственной догадке. В голове сразу возникли десятки вопросов. Как давно он начал подозревать? Как давно думал об этом? Все это время? Все то время, пока шутил, спал, терпел боль и делал вид, что всё в порядке... он думал именно об этом? — Я... — голос прозвучал сломанно. Он сглотнул и попробовал снова, уже спокойнее. — Мне хочется верить, что она не думала, будто дядя попытается меня убить. Возможно, она решила, что он просто изгонит меня. Из семьи. Из Трабзона. — Исо... — Ты думаешь, что это Фадиме?! Адиль почувствовал острое желание подлететь к этому парню и как следует встряхнуть его. Он обвинял его сестру? Его сестру, которая не спала и не ела с того самого момента, как узнала, что жизни Исо грозит опасность? Которая... Адиль резко оборвал себя. Нет. Нет. Она бы не стала. Но память услужливо начала подбрасывать одно воспоминание за другим. Ее нервозность накануне. «Я позвонила ему, потому что нервничала. Мне не нравится то доверие, которое мы ему оказываем. И мне не нравится, что вы рассматриваете его всерьез». «Я думаю, никто из Кочари особо не верил, что я справлюсь. Я был просто одним из возможных вариантов. Причем не самым успешным». Никто так не считал. Они все верили, что у него может получится. Все, кроме Фадиме. Ее странное поведение, когда она узнала, что дядя собирается его убить. Ее паника. Ее отчаянные попытки участвовать в поисках. Ее лицо, когда стало известно, что Исо нашли, но он может умереть. То, какой бледной она была. Как замолчала. Чувство вины, которое не сходило с ее лица. За что ты себя винила, сестра? Почему ты так беспокоишься? Он хотел спросить. У него были подозрения, но другие. Даже совсем недавно, когда они стояли перед входом в эту самую клинику, на долю секунды, глядя на ее растерянность и нерешительность, он подумал: «Что, если она что-то чувствует к нему? Что, если она влюблена в него?» Он тут же отогнал от себя эти мысли. Как она могла влюбиться в него? Он помнил лицо своей сестры, когда парня бросили под стадо. Как она дрожала, прижимаясь к нему, но ни на миг не сводила глаз с тела под козьими копытами. С каким лицом она просила отрезать ей волосы, потому что он к ним прикоснулся. — Аллах... Адиль Кочари прикрыл лицо руками. Оруч смотрел на Исо, который не отрывал взгляда от Адиля. Он понял, что все это время брат ждал, затаив дыхание. Ждал реакции Кочари. Надеялся, что тот станет отрицать. Но Адиль не отрицал. И Исо выглядел еще более раздавленным, понимая, что, скорее всего, оказался прав. — Я говорю это тебе лишь с одной целью. Мне нужно, чтобы ты поговорил с Фадиме. — Он непроизвольно сделал паузу после того, как произнес ее имя, словно задерживая его на губах. — Она не станет тебе лгать. Если это она... тогда всё хорошо. — Он кивнул Адилю и тяжело вздохнул. Оруч заметил, что пальцы брата сильнее сжали покрывало. — Всё хорошо. Я... я понимаю ее. Всё хорошо. Исо ненадолго замолчал и посмотрел в потолок. — В таком случае это была разовая вынужденная помощь моему дяде. Он снова перевел взгляд на Кочари, и голос его стал заметно тверже. — Но если это не она... тогда всё намного хуже. Значит, в Кочари есть кто-то с другим мотивом. И что бы это ни было, оно заставляет этого человека служить моему дяде. Тогда в опасности будете уже все вы. Не только я. Поэтому... — Исо слабо улыбнулся. — Для нас всех было бы лучше, если бы это оказалась Фадиме. Адиль медленно провел рукой по волосам. Посмотрел на Исо. Затем на Оруча. В голове царил полный хаос. — Исо... — начал было Оруч. Но в этот момент дверь резко распахнулась. Все трое вздрогнули. На пороге стояла Фадиме Кочари.