Союзники

Фадиме стояла в дверях, не решаясь переступить порог. Взгляд ее был прикован к Адилю. Он отметил, что сестра выглядела растерянной. Словно до конца не понимала, зачем вообще дала о себе знать. — Я всё слышала, — проговорила она, сразу проясняя ситуацию. Адиль перевел взгляд с нее на братьев. Оруч смотрел на его сестру с таким лицом, будто из последних сил сдерживал агрессию. Он тяжело дышал через нос и, казалось, был готов вот-вот сорваться, но вдруг почувствовал на себе предупреждающий взгляд Исо. Адиль видел, как братья переглянулись. Как Оруч прочитал в выражении лица брата что-то такое, что заставило его закатить глаза и уставиться в монитор аппарата. Адиль мало что понимал в этих медицинских приборах, но подозревал, что показатели были вполне стабильными и не требовали столь пристального внимания. Оруч просто не хотел смотреть на Фадиме, боясь, что не сможет совладать со своими эмоциями. — Вы ничего не скажете? — Адиль не понял, чего в ее вопросе было больше: обиды или претензии. Оруч усмехнулся, не отводя глаз от монитора. — Мы должны что-то сказать? — из каждого его слова сочилась злая ирония. Адиль шагнул к сестре, перекрывая ей обзор на Оруча, хотя она и без того всё это время смотрела только на брата. — Пойдем, Фадиме. Ты здесь ничем и никому, — он сделал ударение на последних словах, — не обязана. Поехали домой. Там всё и обсудим. Он подошел к ней, положил руку на плечо и попытался мягко развернуть. На какую-то секунду ему показалось, что у него действительно получится увести ее. Фадиме выглядела сосредоточенной. Она сильно хмурилась, над переносицей залегли две глубокие складки. Прикусила внутреннюю сторону щеки. Адиль понимал, что в ее голове идет какая-то борьба, и внутреннее чутье подсказывало ему увезти сестру отсюда до того, как она примет решение. Но он не успел. Фадиме уверенно высвободилась из-под его руки, в три быстрых шага подошла к кровати и остановилась. Ее взгляд был устремлен куда-то между матрасом и металлическим каркасом койки. Она не смотрела на Исо. С той самой минуты, как объявила о своем присутствии, она ни разу не подняла на него глаз. — Оставь нас, Оруч. Оруч усмехнулся, не отводя взгляда от монитора. Он не удостоил Исо ответом, посчитав, что его смех достаточно красноречив. Адиль снова двинулся к сестре, собираясь предпринять еще одну попытку увести ее, но почувствовал, как на его предплечье легли руки Элени и мягко потянули его вглубь коридора. Он хотел возразить. Элени отрицательно покачала головой. — Им нужно поговорить. Адиль явно был не согласен. Элени сделала еще несколько шагов назад, отпустила его и сама вошла в палату. Оруч продолжал спорить. Исо отвечал ему слабым голосом. Голова его была повернута в сторону брата, но глаза оставались закрытыми. Элени молча обошла Фадиме, неподвижно стоявшую у кровати, подошла к Оручу и потянула его к выходу тем же мягким, но уверенным движением, каким минутой раньше пыталась увести Адиля. — Нет, Элени. — Оруч резко высвободил руку. — Я не оставлю его с ней наедине. Элени услышала, как Исо тяжело вздохнул. — Мы бы уже десять раз всё обсудили, если бы ты не начинал спорить после каждого моего слова. Она не дала Оручу ответить. — Ты лучше меня знаешь своего брата. Споря сейчас, ты просто оттягиваешь неизбежное. И только сильнее его утомляешь. Она видела, как напряглась его челюсть, как под кожей заходили желваки. Оруч опустил взгляд туда, где ее руки всё еще удерживали его. И только тогда Элени поняла, что всё это время непроизвольно поглаживала его рукав, пытаясь успокоить. Оруч выглядел так, будто она причинила ему боль, когда заметил это. Он очень осторожно освободился из ее рук и, ни на кого не взглянув, зашагал к выходу. Проходя мимо Фадиме, он едва не задел ее плечом. Желание оттолкнуть ее со своего пути было почти непреодолимым. Но он вспомнил все предупреждающие взгляды Исо, которые тот бросал ему с того самого момента, как Фадиме вошла в палату. И передумал. Молча обошел ее и вышел. Элени посмотрела на свои раскрытые ладони. Кончики пальцев всё еще будто покалывало от шерстяного свитера Оруча, за который она держалась. Она быстро стерла с лица всё, что могло на нем отразиться после этого неловкого прикосновения, почувствовала благодарный взгляд Исо и ободряюще улыбнулась ему. Какой длинный и тяжелый день. Элени поспешила оставить их вдвоем, помня, насколько сильно они уже нарушили режим Исо. Чем быстрее они начнут говорить, тем быстрее закончат. У самой двери она обернулась к всё еще неподвижно стоявшей девушке. — Фадиме. — М? — Исо очень устал. И ему больно. Помни об этом во время разговора. Фадиме медленно кивнула. Элени закрыла за собой дверь. В темном коридоре, всего в нескольких шагах от палаты, друг напротив друга стояли Оруч и Адиль. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Элени подошла к ним, прислонилась спиной к стене рядом с Адилем и медленно сползла на пол. Несколько минут никто не произносил ни слова. Потом Оруч развернулся и медленно пошел к двери. — Эй. — Адиль схватил его за руку. — Из-за нее моего брата чуть не убили. Мне плевать, что об этом думает Исо. Я не оставлю его с ней наедине. Он говорил тихо, но твердо. — Оруч... — донесся с пола усталый голос Элени. — Я не буду входить. Просто постою у двери. Если услышу, что моему брату грозит опасность, — войду. Отговаривать его никто не стал. Оруч осторожно подошел к двери. Из-за нее доносились приглушенные голоса. Особенно плохо был слышен голос брата. Через мгновение рядом с ним возник Адиль и тоже начал прислушиваться. Оруч вопросительно приподнял бровь. — Я тоже не собираюсь оставлять свою сестру с ним наедине. Если он ее обидит — войду, — шепотом ответил Кочари. Элени тихо усмехнулась. — А я достаточно смелая, в отличие от некоторых, чтобы честно признаться себе и окружающим, что просто хочу подслушать. И все трое замерли у двери.

***

Первое, что сделала Фадиме, когда дверь за Элени закрылась, — достала из-за пояса пистолет. Она удобнее перехватила его и опустила руку вниз, направив дуло в пол. Исо проследил за ее движением и ничего не сказал. Фадиме ждала. Она понимала, что должна заговорить первой. Но всё равно ждала. Потому что обычно начинал разговор он. Но, видимо, не сегодня. Исо Фуртуна продолжал молча смотреть на нее. Хотя она не могла быть уверена, что он действительно смотрит — ее глаза по-прежнему были опущены. Она просто чувствовала это. Он смотрит. — Интересно, как ты собираешься стрелять, если даже не можешь посмотреть на меня. Это был вызов. Чтобы она выстрелила в него. Или чтобы подняла голову. Фадиме захотелось вскинуть подбородок, направить пистолет ему в грудь и посмотреть, каким станет его лицо в этот момент. Она почувствовала этот импульс в мышцах. Лицо дернулось, подбородок чуть приподнялся, но глаза сами собой опустились еще ниже. Стало только хуже. Теперь он, наверное, еще лучше видел ее лицо, а она из-под опущенных ресниц могла разглядывать лишь пол и носки своих ботинок. Глупо. — Фадиме? Она ненавидела, как осторожно звучал его голос. Словно он боялся обидеть ее тем, что обратился по имени. Словно это не он только что обвинил ее в сотрудничестве с убийцей ее отца. Лицемер. — Что ты чувствуешь ко мне? — Что? Она нетерпеливо качнулась. — Ты теперь глуховат? Слова сорвались с губ быстрее, чем она успела их осмыслить. Потому что, возможно, да. Возможно, он и правда стал хуже слышать после избиения. Она не хотела уколоть его этим. Не собиралась насмехаться. Это вырвалось само. — Я спросила, что ты чувствуешь ко мне? — Фадиме попыталась говорить вежливо, насколько вообще была способна, но все равно получилось резко. Наверное, она просто не умела быть вежливой. — Хочешь поговорить о моих чувствах? — Да. — Она кивнула, словно добавляя себе уверенности. — Ты никогда не говорил об этом. Хотя так любишь болтать обо всем на свете. Могла ли она произнести хоть одну фразу в его присутствии, не заканчивая ее издевкой или обвинением? Видимо, нет. Исо осторожно вздохнул, не понимая, как ответить на этот вопрос. — Я не знаю. Он знал. Знал, что чувствует. Но не знал, как это описать. И не имел сил даже пытаться. — Как удобно. Она резко развернулась к нему спиной. Просто чтобы наконец перестать стоять с опущенной головой, словно провинившийся ребенок. Пальцы судорожно сжимали рукоять пистолета. Взгляд метался по палате, пытаясь найти хоть что-то, за что можно зацепиться. Она посмотрела в окно. Снаружи уже стемнело, и в палате горел свет. Она не подумала об этом. Не сопоставила, что теперь увидит его отражение. Фадиме отвернулась так резко, что у нее едва не хрустнула шея. Теперь она стояла к нему вполоборота. Исо видел, как она бледнеет. Как злость и смятение постепенно уступают место испугу. Он сглотнул. — Фадиме. Я устал. Поэтому скажи мне, что именно ты хочешь от меня услышать. Я сейчас не только глуховат, но и соображаю туговато. Я не догадаюсь, к чему ты ведешь, если не скажешь прямо. Он посмотрел на пистолет в ее руке, на скованную страхом позу и решил добавить: — И я... я ничего не смог бы тебе сделать, даже если бы захотел. Тебе не нужно меня бояться. Я не собираюсь злиться, мстить тебе или делать что-то еще. Он поджал губы. Продолжать не хотелось. Но внутри словно что-то заставило его договорить. — Я понимаю, что тебе тяжело в это поверить. Но даже если бы я мог... я все равно ничего не сделал бы. Я не желаю тебе зла. — А я желаю тебе зла? Он промолчал. Для нее ответ казался очевидным. — Раз ты меня подозреваешь, значит, получается, что так. Получается, я желаю тебе зла. Причем настолько сильно, что готова сотрудничать с этим псом. Но тогда я не понимаю одной вещи. Она снова повернулась к нему. И снова с опущенной головой. Она понимала, насколько нелепо это выглядит, но ничего не могла с собой сделать. — Почему ты так себя ведешь? — Как? Она неопределенно махнула рукой в его сторону, тут же осознала, что держит в ней пистолет, и быстро опустила ее обратно. — Словно ты не ненавидишь меня. Зачем ты извиняешься передо мной? Зачем тогда извинился? Почему пытаешься говорить со мной, шутить? Зачем прикрывал меня собой, когда мы встретились с твоим дядей? В голове было еще множество вопросов. Но она выбрала первые пришедшие на ум. — Мы враги. Мы всегда ими были. Я ненавижу тебя настолько, что была готова убить тебя. Дважды, по твоему мнению. Он вздрогнул от ее признания. Она этого не заметила. — Нет смысла делать вид, что защищаешь меня. Поэтому мне интересно, что ты чувствуешь. И как мне понимать тебя. Потому что... - Она ненавидела себя за то, что голос дрогнул. — Потому что для меня важно понимать тебя. У меня такое чувство, что всю свою жизнь я понимала тебя неправильно. Она замолчала. Попыталась осмыслить все, что только что сказала. Наверное, он опять ее не поймет. Не поймет эту мешанину мыслей и чувств. — Я никогда не считал тебя своим врагом. Он не знал, на какой из вопросов ответить. Поэтому решил ответить сразу на все и ни на один одновременно. — Это ты всегда считала врагом меня. Сначала я пытался тебя переубедить. Потом сдался и начал подыгрывать. Но с того дня, когда ты впервые назвала меня «мелким», и до сегодняшнего, когда называешь «Фуртунчиком», я ни разу не испытывал к тебе ни ненависти, ни вражды. Она покачала головой. — Но ты делаешь выводы обо мне именно исходя из этой вражды! Ты считаешь меня такой... такой... Она никак не могла подобрать слово. Рука с пистолетом снова дернулась, но она силой прижала ее к бедру. — Злобной! Словно я ничего не вижу. Словно не замечаю всего, что ты делаешь. Если я такая женщина, которая готова поставить под угрозу жизнь человека, который ее защищает, почему ты не злишься? Почему не пытаешься мне отомстить? Зачем прячешься под этой маской всепрощения и мученичества? Ради чего? Она уже кричала. Фадиме сама не поняла, в какой момент начала кричать. Внутри нее бушевало пламя противоречивых чувств. Во-первых, она, конечно же, ненавидела его. Как всякий Кочари ненавидит любого Фуртуну. Во-вторых... Она ненавидела лично Исо Фуртуну. По тысячам самых разных причин. Она попыталась мысленно назвать хотя бы одну. Самую простую. Первую попавшуюся. И к собственному ужасу поняла, что ей не за что зацепиться. В гневе она пнула шкаф. Внутри что-то жалобно звякнуло. Фадиме подошла к нему, прислонилась спиной и медленно опустилась на пол. Зачем она вообще вошла сюда? Нужно было просто развернуться и уйти. Если он считает, что она способна убить его, хорошо. Это его право. Ей не должно быть до этого никакого дела. Так было бы даже проще. Все между ними наконец стало бы проще. Она прижала руки к вискам, сдавливая голову. Холодная рукоять пистолета упиралась в кожу у линии роста волос. Почему она просто не сделала выводы и не ушла? Теперь ей приходится сидеть перед ним, выглядеть жалкой и сдерживать слезы. Потому что ей было обидно. Потому что ей было до боли обидно, что он так о ней подумал. Она без передышки гоняла своих людей по складам Фуртуны, потому что ей казалось: стоит им остановиться хоть на минуту — и именно эта минута станет роковой. Именно ее не хватит, чтобы вмешаться и спасти его. Она не могла заснуть всю ночь после того, как всегда уверенная в себе Элени, которая, казалось, могла вернуть мертвых с того света, на ее вопрос, умрет ли он, ответила: «Не знаю». Она не могла есть, не могла говорить, не могла заниматься ничем с того момента, как узнала, что его жизни больше ничего не угрожает. Потому что ей нужно было увидеть его. Убедиться в этом своими глазами. Но сейчас, стоя прямо перед ним, она не могла заставить себя посмотреть на него. Потому что то, как звучал его голос... То, как выглядела Элени, когда говорила, что ей не стоит его видеть... То немногое, что она все-таки успела разглядеть в отражении стекла... Все это причиняло такую нестерпимую боль, что ей казалось, будто она задыхается. А он все это время думал, что виновата она. Что это было сделано пусть и не ее руками, но от ее имени. Он обидел ее. Но признать это было равносильно смерти. Исо слышал ее тяжелое дыхание, видел, как она сжимает голову руками. Он видел все признаки того, что она вот-вот заплачет, и чувствовал себя растерянным, потому что никогда не знал, что делать с ее слезами. Он закрыл глаза и отвернулся. Просто не будет смотреть. Можно закрыть глаза и представить, что она просто глубоко дышит. Что совсем не выглядит маленькой, хрупкой и потерянной. Он резко дернул плечом, намеренно вызывая вспышку боли, чтобы взбодриться. — Фадиме. Она не отреагировала. В ее больших глазах отражался свет больничных ламп. Сейчас она заплачет. — Фадиме, ты... ты послушай меня. Не плачь. Позволь мне тебя отвлечь. — Ты сказала все, что хотела. Хорошо. Теперь дай сказать мне. Он понял далеко не все из ее речи. Она казалась ему обрывочной и странной. Вопросы, на которые она не ждала ответов. Выводы, почти не связанные друг с другом. Но он понял главное. Не то, о чем она говорила, а почему. Фадиме Кочари не знала, что чувствует сама. И не знала, что чувствует он. И, возможно, боялась, что то, что чувствует она, совсем не совпадает с тем, что чувствует он. Он услышал, как она всхлипнула. — Фадиме, пожалуйста, не плачь. Впервые с того момента, как пришел в себя, он ощутил этот жгучий гнев от невозможности подняться. — Я не могу... не могу говорить, когда ты плачешь. Он попытался приподняться на локте. Попытка закончилась острой болью и приглушенным стоном, застрявшим где-то в горле. — Разве ты не хотела узнать, что я чувствую? Тогда послушай меня. Он провел языком по пересохшим губам, понял, что она затихла, и поспешил продолжить: — Как я и сказал, я никогда не считал тебя своим врагом. И думаю... ты тоже меня таковым не считала. Мне кажется, все это время нам просто было удобно называть наши отношения враждой. Потому что ничего другого между нами ведь быть не могло. Но и настоящих причин для вражды тоже не было. Мы были детьми и... запутались. Есть человек, которого ты не знаешь, который лично тебе ничего не сделал, но ты обязан его ненавидеть. Для нас это оказалось слишком сложно. Поэтому каждый из нас прятался. Я — за шутками. Ты — за своими пистолетами. Но на самом деле мы оба знали, что ты никогда не выстрелишь в меня. Он подошел к той теме, которую невозможно было обойти. К той самой, вокруг которой теперь вращалось все. Все дороги вели именно к ней. — И я... я этим воспользовался. Воспользовался тем, что ты могла угрожать мне, кричать на меня, наставлять на меня оружие... но при этом никогда не видеть во мне угрозу. Перед глазами снова ожил тот день. Для этого даже не требовалось усилий. Он всегда был где-то рядом, ожидая удобного момента, чтобы напомнить о себе. Исо медленно подходил к ее машине, высоко подняв руки, показывая, что безоружен. Ее взгляд, полный смятения. Пистолет лежал в дверном кармане. Она успела бы дотянуться. Успела бы защититься. Но не видела в этом необходимости. Потому что доверяла ему. Он открыл дверь. Извинился. Заставил ее поверить, что мужчина, который вдвое крупнее нее и вторгается в ее личное пространство, не представляет опасности. Он забрал пистолет. Выволок ее из машины. И даже тогда ничего не изменилось. Она выглядела злой и раздраженной. Словно он просто вынудил ее участвовать в очередной своей нелепой шутке. Он снова и снова прокручивал ту сцену у моста. Кадр за кадром. Она замечает Эюпхана. Толкает Исо в грудь. Кричит. Зовет на помощь. Он вскидывает ее на плечо. Укладывает в багажник. Тащит в пещеру. Связывает. И ничего. Ни тени страха. Наверное, даже тогда он не понимал, насколько глубоким было ее доверие к нему. — Твое доверие предал человек, которому ты никогда не должна была доверять. Поэтому... не злись на то, что я сейчас скажу. Я понимаю твои чувства. Я заслуживаю твоей ненависти. Я заслужил все, что произошло. Он замолчал. Хотя сказать хотелось еще многое. Он хотел объясниться. Хотел, чтобы она хотя бы немного поняла его. Но это казалось неуместным и эгоистичным. Похожим на оправдание. А оправдываться он не хотел. Но Фадиме словно прочитала его мысли. — Если ты все так хорошо понимаешь и осознаешь, то почему тогда так поступил? Или для появления этой осознанности обязательно нужно было кого-нибудь похитить? Он молчал. Она по-прежнему сидела на полу. Подтянула колени к груди и обхватила их руками. Он так долго не отвечал, что ей показалось, что он уснул. Но она не могла посмотреть на него, чтобы убедиться. — Почему ты не подумал о последствиях, когда решился на это? Почему ты не подумал... Обо мне. О моих чувствах. Она так и не смогла произнести этого вслух. — Я подумал. - Он ответил почти сразу. — Мне казалось, что подумал. — И как ты это объяснял себе? — Я считал, что в этом нет ничего страшного. Твой брат забрал часть наших земель. Нам нужно было их вернуть. Для этого нужна была ты — как заложница. — Я помню контекст, — нетерпеливо перебила она. Исо прикрыл глаза, словно пытаясь дозваться до самого себя прошлого. До своих тогдашних мыслей. До своих чувств. — Ты знала меня. Знала, на что я способен. Знала, что я никогда... ничего тебе не делал. Я думал, все пройдет спокойно. Я знал, что ни я, ни моя мать, ни кто-либо еще не причинит тебе вреда. Да, ты была связана и похищена. Но ты была в безопасности. И я был уверен, что ты тоже это понимаешь. Ты была ужасно... чертовски зла на меня. Но я смотрел на тебя и видел, что ты не боишься. Что скоро окажешься рядом с братом, и все закончится. Он сглотнул. Следующее признание далось ему особенно тяжело. Но сегодня они впервые за долгие годы решили быть честными друг с другом. Поэтому он должен был сказать это. — Мне было весело, Фадиме. Он закрыл глаза. — Мне было весело похищать тебя. Планировать это. Это словно стало частью нашего с тобой притворства. Мы называли друг друга врагами, наставляли друг на друга оружие, угрожали, похищали... Но все это было не по-настоящему. Но я заигрался и не понял, что перешел черту. Он замолчал. Зрение на мгновение поплыло. — Я... не понял этого даже тогда, когда мама... отрезала тебе волосы. Я был растерян. Не понимал, почему ты так кричишь. Ему показалось, что сквозь шум в ушах, вызванный головной болью, он снова услышал эхо того крика. Отчаянного и полного боли. — Утром я был зол. Зол на тебя. Потому что ты все испортила. Потому что не должна была так кричать. Все ведь было не по-настоящему. Ты не была в опасности. А моя мать просто отрезала тебе косичку. Он горько усмехнулся. — Тогда мне было страшно даже допустить мысль, что я ошибаюсь. Поэтому я спрятался за злостью. Я взял тебя за волосы, чтобы доказать тебе... и убедить самого себя... что в этом нет ничего страшного. Он крепко зажмурился. Он слишком хорошо помнил это движение. Грубое. Сильное. Как ее голова резко дернулась вслед за его кулаком, сжимавшим хвост. Как она не смогла сдержать тот тонкий, испуганный звук. Ей было больно. Больно и страшно. А он убеждал её и себя, что она слишком трясется над своими волосами и просто драматизирует. Его челюсти болезненно сжались. — Когда мы начали бороться, я подумал, что все по-прежнему. Ты била меня, сжимала руки на моей шее. И мне снова стало весело. Потому что все было как раньше. Исо посмотрел на нее. Он хотел видеть ее лицо, когда договорит. — И только когда я перевернул нас... когда я... - Он увидел, как она съежилась, еще сильнее притягивая колени к груди. — Когда я посмотрел на тебя... я понял, насколько сильно ты боишься. Исо отвел от нее взгляд и посмотрел в потолок. Ему было больно. Жутко больно еще с середины разговора с Адилем Кочари. Безумно хотелось спать. Но он не имел права останавливаться. Она заслуживала хотя бы правды. — Когда вы везли меня к козам, я все время прокручивал в голове прошедший день и ночь. То, как я вел себя с тобой. Как ты могла все это воспринимать. В этом похищении были уже не только ты и я. В него вмешались моя мать и наши люди. Это было куда серьезнее наших школьных перепалок. А я не уловил этой разницы. Не понял, что для тебя все происходящее с самого начала было по-настоящему. Пока я веселился, тебя похитил человек из семьи, которая либо убивала Кочари, либо сама погибала от их рук. Ты была одна. Безоружна. Связана. А единственный человек из Фуртуны, которому ты доверяла, стоял рядом и смотрел, как его мать отрезает тебе волосы. Он снова посмотрел на нее. Она, как и ожидалось, плакала. А он, как и ожидалось, оказался к этому совершенно не готов. Никогда не был готов. — Поэтому я заслуживаю твоей ненависти, Фадиме Кочари. Исо замолчал. Теперь он просто ждал, когда придет Элени. Молился, чтобы она вошла поскорее. Чтобы вошла и усыпила его. Он больше не хотел видеть плачущую Фадиме Кочари на полу своей палаты. Кошмары были лучше. Они хотя бы заканчивались. А проснувшись, ты понимал, что все это было ненастоящим. — Помнишь... — тихо спросила она. — Помнишь, ты однажды спросил, почему у меня именно четыре бусины в волосах? — Да. После этого ты меня ударила. Фадиме кивнула. — Потому что волосы и эти бусины были для меня очень важными вещами. Она положила голову на колени, прижавшись мокрой щекой к джинсам. — В детстве брат заплетал мне волосы и говорил, что они очень похожи на мамины. Мне казалось... будто это частичка мамы. Напоминание нам обоим, что она все еще оставила после себя что-то. Какой-то след. Она перевела дыхание. — А бусины были в честь моей семьи. Одна означала меня. Одна — моего брата. - Она услышала, как Исо судорожно вдохнул. — Одна — папу. И одна — маму. Пока они были в моих волосах, мы все еще могли быть вместе. Она зажмурилась. — А вы... вы отняли это у меня. - Голос сорвался. — Хотя это невозможно отнять, понимаешь? Вы могли забрать моих маму и папу. Могли забрать мой дом. Могли забрать жизнь моего брата. Но нельзя забрать воспоминания. Нельзя забрать память о них. Она всхлипнула. — А вы... взяли... и забрали. Она уткнулась лбом в колени и заплакала сильнее. Все это время она чувствовала себя раненой. С той самой ночи, когда кричала, глядя на него, пока его мать отрезала ей волосы. Кричала. Умоляла помочь. Понять. Все эти дни Фадиме словно истекала кровью и ждала, когда он наконец это заметит. И вот она сказала это вслух. Постепенно плач начал стихать. Слезы закончились. Она чувствовала, что ткань джинсов на коленях насквозь промокла. Когда в палате снова стало тихо, Исо заговорил. — Ни я, ни моя мать, ни мой дядя... никто из Фуртуны больше никогда к тебе не прикоснется. Клянусь. Голос его звучал странно. Появилась новая хрипота, происхождения которой она не понимала. Поняла бы, если бы посмотрела на него. Исо Фуртуна плакал. — Я могу уехать из Трабзона. Навсегда. Ты больше никогда меня не увидишь. Я могу... Он лихорадочно перебирал в голове все, что еще мог ей предложить. Я могу вырвать сердце из груди и бросить его твоим козам. — Если есть хоть что-то, что я могу сделать для тебя... я сделаю. Чтобы тебе стало легче. Она болезненно улыбнулась. У него сжалось сердце. — Я говорю правду. — Я знаю. - Она покачала головой. — Я улыбаюсь не поэтому. - Она наконец подняла голову. — А потому, что ты все еще не понял меня. Его пальцы нервно сжимали и разжимали покрывало. Что еще? Что он упускал? Чего не видел? — Почему я не смотрю на тебя, Исо? Он ухватился за этот вопрос, как утопающий за соломинку. Почему? Ответ ведь должен быть простым. Связанным с тем, о чем они только что говорили. Когда-то они уже были в таком положении. Тогда он сам не мог смотреть ей в глаза. Ему было стыдно. А сейчас?.. Почему она не смотрит? Ей тоже стыдно? Она раскаивается? — Если бы ты понял, — тихо сказала Фадиме, — ты бы не предлагал мне просить тебя уехать из Трабзона. Она поднялась и осторожно подошла к кровати. — Я думал... что ты боишься меня. Фадиме нахмурилась. Волосы растрепались. Кончик носа покраснел, кожа вокруг глаз тоже. Ресницы слиплись от слез. И при этом она продолжала хмуриться. От этого вида внутри у него что-то перевернулось. Его затопила такая нежность, что он едва не протянул к ней руку. Но первой это сделала она. Фадиме остановилась справа от кровати и посмотрела на его руку. Сбитые костяшки. Синяки. Перебинтованный локоть. Она медленно протянула ладонь. Исо выглядел бы менее удивленным, если бы она снова направила на него пистолет. — Фадиме?.. Она нетерпеливо качнула рукой. Словно этого жеста было достаточно вместо ответа. Он ничего не понимал. Она увидела, как его ладонь непроизвольно сжалась в кулак и он притянул его ближе к своему телу. — Я хочу, чтобы ты взял меня за руку. Он ослышался. Нет. Точно ослышался. Она не могла сказать такого. — Что?.. — Ты специально выводишь меня? Даже сейчас она пыталась сердиться, продолжая стоять с опущенной головой. В другой ситуации это выглядело бы почти смешно. Но Исо было совсем не до смеха. — Я попросила тебя взять меня за руку. — Зачем? Она раздраженно выдохнула. Подвинула к кровати стул, на котором недавно сидел Оруч, села и закрыла глаза. Теперь их лица были совсем близко. Она вслепую нашла край кровати и осторожно двинулась к его руке. Все его тело вздрогнуло, когда ее холодные пальцы коснулись предплечья. Она тоже едва заметно вздрогнула и тут же ослабила прикосновение. Теперь касалась его почти невесомо. Словно на руку ему опустилась бабочка. Ее ладонь медленно скользнула вниз, миновала запястье и остановилась на его пальцах. Она осторожно сомкнула на них собственные пальцы. Аккуратно, боясь причинить ему боль. Исо смотрел только на нее. На то, как неровно она дышит. Как влажные щеки постепенно заливает румянец. Как она продолжает хмуриться, даже сидя так близко. — Почему я не смотрю на тебя, Исо? — Я... - Он прочистил горло. — Я не знаю. Скажи мне. Я не хочу... не хочу догадываться. Он опустил взгляд. Не хочу вслух произнести то, о чем думаю, и снова обидеть тебя. Терпение Фадиме заканчивалось. — Не многовато ли инициативы для меня одной за сегодняшний день? — Я не хочу ранить тебя своими предположениями. Скажи мне, пожалуйста. Но Фадиме молчала. Он видел, как на ее лице снова разгорается внутренняя борьба. Но губы по-прежнему были сжаты в тонкую, упрямую линию. Исо шевельнул рукой и попытался перевернуть свою ладонь. Фадиме быстро выдохнула. С закрытыми глазами все ощущалось слишком остро. Она поспешила убрать руку, но он ухватился за кончики ее пальцев. Они оба замерли. Исо глубоко вдохнул, словно перед прыжком. На секунду он разжал руку, и она перестала чувствовать тепло его пальцев. Ее охватила растерянность. И тогда он снова прикоснулся к ней. Его пальцы переплелись с ее. Он осторожно потянул ее руку на себя и уложил их сцепленные ладони на край кровати. Они снова замерли. Привыкая к этому ощущению. Ожидая, что один из них вот-вот закончит это. Отстранится. Убежит. Но оба остались на месте. Фадиме слышала его тихое дыхание. Собственное казалось ей слишком громким. Она пыталась успокоиться. Взять под контроль и дыхание, и безумно колотящееся сердце. Исо не помогал. Его большой палец начал медленно двигаться, успокаивающе поглаживая ее руку. — Почему, Фадиме? Он спрашивал нежно и осторожно. — Потому что я не хочу, чтобы ты уезжал из Трабзона. Я не хочу, чтобы тебе делали больно. И мне тяжело от того, что с тобой сделали. Я пыталась найти тебя вчера. Я не переставала искать тебя, пока Элени не позвонила. И мне обидно. Обидно, что ты подумал, будто я могла пожелать тебе смерти. Могла пожелать, чтобы тебе сделали больно. Ты очень... очень меня обидел, Исо. Он перестал гладить ее руку. Все ее лицо было ярко-алым. Сердце билось где-то в горле от волнения. Она ждала. Ждала, что он скажет. — Прости меня. Я не хотел обидеть тебя. Я... я неправильно тебя понял. Она резко выдернула руку. Он попытался удержать ее и тут же поплатился за это: боль вспыхнула в плече и волной прокатилась по всему телу. Она услышала, как он шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. — И ты меня прости! Она вскочила, задев небольшой столик рядом с кроватью. Инструменты громко звякнули. — Фадиме! Она не хотела слушать, что он скажет. Она хотела провалиться под землю от собственной глупости. — Фадиме, подожди! Исо попытался подняться. Даже если бы это было последнее, что он сделает в своей жизни, он должен был попытаться. Он должен был остановить ее. — Что я сделал, Фадиме? Я что-то не так сказал? Фадиме резко открыла дверь. — Не уходи, пожалуйста! Дай мне объяснить. Прошу тебя. Фадиме и не собиралась останавливаться. Она хотела как можно быстрее покинуть эту палату. Эту клинику. Она больше никогда сюда не приедет. Это место стало могилой ее гордости. Хуже уже быть не может. Но, подняв голову, она поняла, что может. Элени, Оруч и Адиль стояли в другом конце коридора. Растерянные. Испуганные. Они подслушивали. Элени слышала. Оруч слышал. Фадиме закрыла лицо руками, сдерживая крик, полный стыда. Адиль. Адиль тоже все слышал. — Фадиме, сестренка... — Не говори со мной! — она указала на них пальцем. — Это грубо, ясно вам? Никогда больше со мной не разговаривайте! И передайте этому идиоту, чтобы он тоже больше никогда со мной не разговаривал! Она бросила на них полный гнева взгляд и вылетела из клиники. Все трое застыли. Первой, как обычно, пришла в себя Элени. Ее вывел из оцепенения писк аппаратов из палаты Исо. — Адиль, иди за Фадиме. Только ничего у нее не спрашивай. — Как я могу ничего не спрашивать? Она... — Хорошо. Если хочешь, чтобы она тебя переехала, можешь спросить. Элени недовольно зашагала к палате. Оруч пошел за ней. Она уже догадывалась, что увидит. — Две тысячи лир, что он пытается встать. — Девочка, ты совсем не знаешь моего брата. Он, скорее всего, уже встал. Элени ворвалась в палату. Половина датчиков была сорвана — провода просто выдернуты. Исо сидел. Одна нога уже свешивалась с кровати, рукой он напряженно опирался на один из аппаратов. — Ты не в своем уме, Исо? Оруч озвучил мысли Элени. Он обхватил брата за плечи и начал осторожно укладывать обратно. Элени заметила, как на части повязок проступила кровь. — Нет. Мне нужно остановить ее. Я что-то сказал... что-то сказал, и она обиделась. Мне нужно объяснить ей... объяснить... Он уже лежал на спине, но из последних сил пытался сопротивляться рукам Оруча. — Мне больно, Оруч. Отпусти. На самом деле ему было уже не так больно, как мгновение назад, когда он пытался встать с постели. Но это были детали. — Ты доведешь меня, брат. Доведешь. Аллах мне свидетель. — Хорошо. Хорошо. Я не буду вставать. Но позовите ее тогда. Пожалуйста. Мне нужно понять, что не так. Что я сделал. — Если ты успокоишься, я скажу тебе, что не так. — Нет, ты не понимаешь. — Исо покачал головой. — Все было хорошо. Но потом я что-то сказал... и все испортил. — Исо. Он продолжал что-то бормотать и пытался подняться. Элени повторила настойчивее: — Исо! Он затих и посмотрел на нее. — Мы подслушивали. Исо перевел взгляд с Элени на Оруча. Оруч провел рукой по шее и молча кивнул. — Возможно, когда девушка признается тебе в чувствах, ответить: «Прости меня. Я не хотел тебя обидеть» — это... не самая удачная реакция. Не находишь? Исо молча смотрел на нее. — Ты не понял? Боже, Исо... Даже Оруч это понял. Она нетерпеливо ткнула рукой в его брата. Оруч выглядел глубоко оскорбленным. — Она сказала, что не хочет, чтобы ты уезжал. Что волновалась за тебя. Что ее обидели твои подозрения. И это я еще игнорирую ту часть, где вы вдвоем наконец отрефлексировали ее похищение. Исо... она не может смотреть на тебя, потому что парень, который ей как минимум очень сильно небезразличен, сейчас выглядит как отбивная. Элени смущенно опустила глаза. — Прости за такую характеристику. Нам нужно поменять тебе бинты. Потом я вколю снотворное. — Езжай с Кочари, Элени. Я сам все сделаю. Элени начала не слишком активно спорить. Исо смотрел на них и не понимал, о чем вообще идет речь. В его голове набатом звучали слова Элени. Она волновалась. Ее обидели твои подозрения. Когда девушка признается тебе в чувствах... Парень, который ей небезразличен... Он не заметил, как Элени согласилась поехать домой. Не заметил, как попрощалась с ним. В себя он пришел только тогда, когда Оруч бережно потрепал его по волосам. — Что это за улыбка, а? Исо выглядел растерянным, счастливым и взволнованным одновременно. — Оруч, я нравлюсь Фадиме. — Да, похоже на то. — Нет, ты не понял. Оруч забеспокоился. Исо был слишком перевозбужден сегодняшним днем. Он заметил, что брат постоянно двигался: шевелил рукой, головой, корпусом, словно не мог найти себе места. — Я ей нравлюсь. Оруч усмехнулся. Он никогда не видел брата таким избитым. И таким счастливым. И уж точно не думал, что увидит это одновременно.

***

Машина подъехала к старому, покосившемуся дому. Шериф вышел, одной рукой застегнул несколько пуговиц пальто и осмотрелся. — Ну и дыра. — Простите. — подал голос Гёкхан, уже выбравшийся с водительского сиденья. — Я предупреждал. Он подошел ближе, наклонился к уху Шерифа и тихо добавил: — Он помешанный. Шериф недовольно цокнул языком, но направился к дому. Здание выглядело давно заброшенным. Ночь. Дорогая машина возле пустующего дома. Видимо, для человека внутри это выглядело совсем не подозрительно. Аллах... На землях Кочари люди, похоже, впитывают тупость вместе с молоком матери. Иначе как объяснить недалекость всей этой своры? Шериф вошел внутрь. Гёкхан освещал дорогу фонариком. Вокруг царили мрак, грязь и вонь. Джелал стоял в одной из дальних комнат у окна, внимательно наблюдая за дорогой. — Добрый вечер, дорогой. Шериф поздоровался первым. Джелал отлип от окна и растерянно посмотрел на Гёкхана, словно ожидая его одобрения. Видимо, получив его, он торопливо подошел к Шерифу и протянул руку. — Здравствуйте, господин Шериф. Он слишком усердно затряс его ладонь. — Я... я глубоко признателен, что вы пришли лично. Шериф высвободил руку и похлопал его по плечу. — Конечно пришел лично. Гёкхан так нахваливал тебя. Рассказывал, сколько всего ты сделал для Фуртуны. Джелал не сделал ничего. Он лишь сосал из его кармана деньги на то, что называл "организационными расходами", никогда не отчитывался за них и думал, что Шериф этого не замечает. Но Шериф замечал. Он специально подкармливал этого пса. — Спасибо. Спасибо. Я рад, что вы цените. Мне бы... — Я пришел к тебе с новостями и просьбой, Джелал. Его любезности быстро надоели. Шериф решил перейти к делу. — Да, конечно. Что угодно. Все, что в моих силах. Шериф усмехнулся. Удобная формулировка. Все что угодно. Но только в пределах моих сил. Что вообще в твоих силах, Джелал? Гонять неотесанных пастухов и следить, чтобы козы не жрали собственное дерьмо? — Тогда начнем с новости. Он доверительно посмотрел на Джелала. — Ты будешь одним из первых, кто о ней узнает. Джелал энергично закивал, всем своим простоватым лицом изображая благоговение. — Власть в Кочари скоро изменится. Мы попрощаемся с нашим общим знакомым — Адилем Кочари. Похоже, Джелал ожидал услышать нечто куда менее масштабное. Он растерялся. — Как это? А... а как же Кочари? — К счастью, земли Кочари не привязаны к его ноге и в могилу за ним не последуют. Поэтому после того, как мы проводим его на покой, у Кочари появится новый хозяин. Шериф улыбнулся. — Мой хороший друг. — Из Фуртуны? — Конечно нет. Из Кочари. Он здесь вырос. Как и его родители. И родители его родителей. Чистокровный Кочари. Чистокровный Кочари и друг Фуртуны. Шериф видел, как эти два утверждения никак не складываются в голове Джелала. — Это произойдет в ближайшие несколько недель. Но я уже замолвил за тебя словечко перед своим другом. Он славится щедростью и справедливостью, Джелал. И очень хочет наградить всех, кто поможет ему закрепиться в новой роли. Джелал снова посмотрел на Гёкхана. Шерифа начинало раздражать это постоянное ожидание чужого одобрения. — На что я могу рассчитывать? Шериф почесал затылок, будто прикидывая. — Точных цифр у меня нет. Уж прости. Но думаю, минимум на четверть стада ты можешь рассчитывать. Это если справишься... средне. Он улыбнулся. — А если нас порадуешь и действительно преуспеешь — получишь гораздо больше. Плюс акции бизнеса Кочари. Аллах... Величайший порок дураков — жадность. Джелал даже не попытался скрыть эмоции. На его лице расплылась такая улыбка, что Шериф при желании мог бы пересчитать все гнилые зубы в его рту. — Я все сделаю. Все, что понадобится вам и вашему другу. — Спасибо тебе. Шериф перевел взгляд на Гёкхана. — Я плох в деталях. Просвети, пожалуйста, нашего дорогого Джелала. — У тебя в подчинении несколько пастухов. Джелал кивнул. — Все пастухи и их управляющие встречаются с Кочари примерно раз в неделю, чтобы обсудить насущные вопросы. Иногда чаще, если произошло что-то необычное. — Все так. — От Кочари на этих встречах почти всегда присутствует Фадиме Кочари. Джелал снова кивнул. — По словам нашего друга, чаще всего она приезжает одна. На этот раз Джелал кивнул уже менее уверенно. Он посмотрел на Шерифа. — Вы хотите, чтобы мы ее... — Конечно нет, Джелал! Как ты мог подумать о таком? - Шериф выглядел искренне оскорбленным. — Наша красавица Фадиме бесценна и незаменима. Мы будем ее беречь. Джелал облегченно выдохнул. — Хорошо. Тогда что? Шериф решил продолжить сам. Вопрос был деликатным. А Джелал — тупым. Поэтому требовались одновременно осторожность и предельная ясность. — Правильно ли я понимаю, что на этих встречах вы отчитываетесь перед Фадиме? — Да. Это не совсем отчет... скорее что-то вроде него. Мы советуемся с ней. Согласовываем некоторые решения. Иногда... — И всем это кажется нормальным? Джелал растерялся. — Да... Адиль поручил это ей. И она действительно хорошо в этом разбирается. Фадиме выросла в горах, среди коз. Она понимает животноводство лучше многих из нас. — Хм... Шериф задумчиво погладил бороду. — Маленькая девочка. Вчерашняя школьница. Учит работе взрослых мужчин. Они советуются с ней и слушаются ее. К своей власти девочка пришла лишь потому, что все это принадлежит ее брату... Он посмотрел прямо на Джелала. — Я ведь все правильно понимаю? — Это так... но не совсем. Джелал поспешил вмешаться. — Просто... может, мне показалось, господин Шериф, но вы сказали так, будто Фадиме командует нами. Будто сама ничего не знает. — Тебе не показалось. Шериф ответил холодно. Впервые с того момента, как вошел в эту лачугу, его взгляд стал по-настоящему серьезным. — Возможно, в Фуртуне и Кочари дела действительно ведут по-разному. - Он сделал небольшую паузу. — Но у нас не принято считать авторитетом соплячку. Джелал промолчал. Он по-прежнему ничего не понимал. Только чувствовал, как воздух в комнате стал тяжелее. — Я... скажите, что я должен сделать, и я сделаю. Шериф вздохнул. Его лицо снова стало расслабленным. — Понимаешь, я просто хочу, чтобы в будущем мы с вами наконец пришли к пониманию и миру, Джелал. Кочари и Фуртуна. А для этого нам нужно немного перенастроить некоторые процессы. Чтобы мы работали одинаково. И одинаково смотрели на одни и те же вещи. Джелал с готовностью кивнул. — И как мне нужно смотреть на Фадиме Кочари? Шериф улыбнулся. Тупой. Но обучаемый. Гёкхан, как обычно, безупречно подбирал людей. — Не только тебе, Джелал. Всем. Всем нужно смотреть на нее так, как она того заслуживает. Он неторопливо прошелся по комнате. — Она молодая, одинокая девушка. Ничего в этой жизни сама не добилась. Все, что у нее есть, дал ей брат. И каждую неделю она собирает вокруг себя вас — сильных, взрослых мужчин, которые сделали себя сами, которые с детства надрывают спины ради куска хлеба. Он остановился. — И вот эта девочка учит вас, как правильно работать. Джелал слушал внимательно, время от времени кивая. Он чувствовал, что часть слов Шерифа находит отклик где-то внутри. Он и сам иногда думал об этом. — Я бы хотел, чтобы в ближайшие несколько недель ты, твои люди и все, кого ты сможешь... убедить, донесли эту мысль до Фадиме Кочари. Показали ей, где ее место. Шериф провел рукой по волосам. — Думаю, мне ни к чему учить тебя. Ты и сам прекрасно знаешь, как заставить людей говорить и делать то, что нужно. Он улыбнулся. — Разумеется, если тебе понадобятся деньги, ты всегда можешь обратиться к Гёкхану. Я знаю, ты никогда не попросишь лишнего. — Мы... можем говорить ей что захотим? Или только то, что вы сейчас сказали? — Не знаю. — Шериф пожал плечами. — А что бы ты ей сказал? Джелал больше не смотрел на Гёкхана. Только на Шерифа. Фуртуна видел, как тот пытается на что-то решиться. — Не бойся, друг мой. Говори. — Мы могли бы сказать... что это неправильно. - Шериф слегка наклонился вперед, ожидая продолжения. — Неправильно, что ночью Фадиме Кочари раздвигает ноги перед племянником Шерифа Фуртуны, а днем учит нас нашей работе. Джелал увидел, как улыбка медленно исчезла с лица Шерифа. Тот подошел к нему и положил руку ему на затылок. — Джелал... - Он слегка сжал пальцы. — Я бы сам не сказал лучше. Шериф отпустил его и сделал шаг назад. — Это все. Иди домой и спи спокойно. Мы будем ждать от тебя вестей. Джелал кивнул и поспешил к выходу. У самого дверного проема он остановился и нерешительно посмотрел на Шерифа. — Господин Шериф... мы можем только говорить? Шериф улыбнулся. — Нет. - Он выдержал небольшую паузу. — Но если вы начнете распускать руки, я не смогу защитить вас от гнева Адиля Кочари. Он пожал плечами, словно речь шла о какой-то бытовой мелочи. — Поэтому, если с кем-то из вас она будет особенно дерзкой, вы можете наказать ее. В Фуртуне для такого человека всегда найдется убежище. По крайней мере, на то недолгое время, пока Адиль остается у власти. Он слегка усмехнулся. — Так что скажи своим людям не стесняться. Джелал все еще выглядел неуверенным. — А Исмаил? Он ничего не сделает моим людям? Шериф даже усмехнулся. — Почему он должен что-то делать? Он посмотрел на Джелала с искренним недоумением. — Его совершенно не беспокоит, что кто-то колотит его шлюх. - Шериф пренебрежительно махнул рукой. — Особенно если они из Кочари.