Союзники

Атмосфера за завтраком была напряженной. Первую линию напряжения создавали брат с сестрой, которые по неизвестной для остальных причине почти не разговаривали друг с другом. Фадиме выглядела полностью сконцентрированной на завтраке и на том, чтобы игнорировать тот факт, что брат был полностью сосредоточен на ней. Такое поведение никого не удивляло. Кочари славились своим буйным нравом и резкостью не только по отношению к окружающим, но и друг к другу. К счастью, они были столь же вспыльчивы, сколь и отходчивы. Поэтому все просто ждали, когда наступит очередная оттепель. Но постепенно становилось понятно, что ощущение странной, несвойственной этому дому неловкости объяснялось не только отношениями Адиля и Фадиме. Осознание пришло к Гезепу, когда он решил разрядить обстановку непринужденным разговором. — Так что, как вчера съездили к малышу Фуртуне? Сильно его отделали? Во рту Фадиме в этот момент была ложка с кашей, и она непроизвольно сжала зубы на металле. Адиль серьезно посмотрел на Гезепа, затем поочередно перевел взгляд на Ильве и Амируна. На всех лицах читался интерес. Он отодвинул от себя тарелку с недоеденным чечевичным супом, взял салфетку и неторопливо промокнул уголки губ. — Сильно. Ответ прозвучал коротко. И словно подразумевая под этим словом что-то еще, Адиль многозначительно посмотрел на Гезепа. Тот неловко поерзал на стуле. — Что ж... — он почесал затылок. — Значит, когда дело касается наказаний и жестокости, этот пес Шериф справедлив. Все взгляды сразу же обратились к нему. — Что? Чего вы так уставились? — Брат, парень пытался нам помочь и за это чуть не погиб, — осуждающе произнесла Ильве, ткнув его локтем в бок. — Прояви хоть немного сочувствия, сухарь ты бессердечный. Гезеп растерянно оглядел сидящих за столом. Во всех взглядах читалось одно и то же. Во всех, кроме Фадиме. Она выглядела увлеченной кашей, но Гезеп невольно отметил, с каким усердием работают ее челюсти. Словно она пережевывала не кашу, а камни. — Да я совсем не это имел в виду! — поспешил оправдаться он. На самом деле он говорил о другом, но столь резкая сплоченность вокруг Фуртуны, которого еще вчера здесь же безжалостно высмеивали, настораживала. — Справедлив в том смысле, что бьет своих так же, как и чужих. Не делает поблажек из-за родства. Вот что я хотел сказать. Никто ему не ответил. Гезеп недовольно принялся за еду. — Но что говорят Оруч и Элени? — осторожно спросила Ильве. — Он поправится? Есть что-нибудь... необратимое? Адиль исподлобья взглянул на сестру, которая по-прежнему выглядела совершенно незаинтересованной в разговоре. Он тяжело выдохнул. — Трудно сказать. Он только вчера пришел в себя. По словам Элени, жизни его сейчас ничего не угрожает. Но ее беспокоит травма головы. Она говорит, что некоторые последствия могут проявиться не сразу, а спустя месяцы или даже годы. — Ну он... — Гезеп все-таки не выдержал. — Он же... — он неопределенно повел плечами. — В своем уме? Не стал... ну... каким-нибудь слабоумным? — Гезеп, ради Аллаха, жуй свой суджук и не открывай рот. Гезеп демонстративно цокнул языком, наколол сразу три куска колбасы и засунул их в рот. Начал что-то возмущенно отвечать с набитым ртом, но Ильве лишь поморщилась и отвернулась, ожидая продолжения рассказа Адиля. — Когда я разговаривал с ним вчера, ничего такого не заметил. Он вполне ясно мыслит. — Моему дяде тоже однажды сильно досталось по голове, — неожиданно заговорил Амирун. — Сначала никаких проблем не было. Он всегда был крепким мужчиной, почти не болел и быстро оправился. А потом... наверное, через полгода или год начались припадки. Мы не сразу связали это с травмой. Думали — перенервничал. После появились сильные головные боли. Затем бессонница. Когда его наконец отвезли в больницу, врачи сказали, что все это последствия старого ушиба головы. Голос Амируна звучал спокойно. Но если вначале он смотрел на Адиля, то постепенно его взгляд расфокусировался, словно память унесла его в те давние годы. — Ему назначили лечение. Оно немного помогало... но не настолько, чтобы остановить болезнь. Со временем появлялись новые осложнения. Одни тянули за собой другие. Все копилось, словно снежный ком. — Ты говоришь о дедушке Хасане? — вдруг понял Адиль. — Да. Амирун перевел взгляд на Гезепа. — Ты ведь тоже его помнишь? Гезеп нахмурился и молча кивнул. — Вам он, наверное, запомнился злым стариком, который только и делал, что сыпал проклятиями направо и налево. Я знаю, дети звали его «сумасшедший Хасан». И, чего греха таить, слышали они это от взрослых. Он сглотнул. — Меня всегда очень обижало это прозвище. Потому что я помнил совсем другого Хасана. Когда я был мальчишкой, нам с братьями постоянно ставили его в пример. «Смотрите на Хасана. Берите пример с Хасана». Он был веселым, сильным, отзывчивым человеком. Всегда первым приходил людям на помощь. Амирун замолчал на мгновение. — А потом начались приступы. За ними пришли головные боли. Потом бессонница. Он стал раздражительным... и очень стыдился того, что происходило с ним во время припадков. Стыд сделал его замкнутым. Он задумчиво потер переносицу. — Как раз тогда отец Адиля отправил меня учиться. Сказал, что моим знаниям в животноводстве нужна настоящая профессиональная база. Он тепло улыбнулся Адилю. — Там я... Амирун вдруг осекся. Словно натолкнулся на стену в собственных мыслях. Несколько раз сжал и разжал кулаки, сбрасывая напряжение, после чего уже быстрее закончил: — Когда мы с Эюпханом вернулись, Хасан уже наполовину оглох, почти ослеп и окончательно стал для всех «сумасшедшим». За столом повисла тяжелая тишина. Амирун любил рассказывать истории из молодости. О людях, которых знал. Эти рассказы почти всегда имели мораль. Но сейчас никто не мог понять, к чему он ведет. Адиль уже собирался сменить тему и в поисках поддержки посмотрел на Фадиме. Она сидела неподвижно, глядя перед собой. Лицо ее было напряжено. Она сглотнула, и Адиль заметил, как болезненно напряглась ее нижняя челюсть, будто даже это простое движение давалось ей с трудом. Он уже хотел вмешаться, но Амирун заговорил снова. — Не стоит недооценивать последствия травм, которые нам наносят. Если человек все еще может ходить, говорить и жить, это еще не значит, что все прошло бесследно. Никто из нас не знает, какие последствия однажды догонят Исо. — К добру ли такие разговоры, дядя? — негромко сказал Гезеп. — Зачем беду зазывать? С парнем ведь все нормально. — Этот разговор я завел именно для тебя, Гезеп. В голосе Амируна прозвучала жесткость. — Всем за этим столом известны грехи семьи Фуртуна. Хотя, безусловно, далеко не все. Совсем недавно в той же самой клинике умирал мой единственный сын, которого избили Фуртуна. Я смотрел на то, что они сделали с моим мальчиком, и думал только об одном: когда эта семья перестанет отравлять землю своим существованием? Я желал, чтобы каждый отец и каждая мать в Фуртуне испытали то же горе, что испытал я. Чтобы так же стояли и смотрели, как жизнь уходит из их ребенка, не имея возможности ничего изменить. Амирун поднял глаза на Гезепа. — Но знаешь, почему тогда мой сын выжил? Гезеп молча кивнул. Стыд был чувством, которое он по долгу службы давно отринул. Его лицо скорее выражало покорность перед мудростью человека, на глазах которого он вырос. — Потому что один сын Фуртуны весь день боролся за его жизнь со смертью. Он не отходил ни от Эюпхана, ни от других наших парней, что тогда пострадали. А второй, не раздумывая ни секунды, отдал Эюпхану свою кровь. Хотя я прекрасно знал, что они терпеть друг друга не могут. И, признаюсь, ждал хотя бы мгновения колебаний с его стороны. Но он дал кровь, не раздумывая ни секунды. Амирун сделал паузу, словно давая всем время осмыслить услышанное. — Я знаю, что пренебрежение в твоих словах об этом мальчике и его состоянии по большей части было шуткой, Гезеп. Но она задела мои чувства. Чувства долга перед человеком, который спас жизнь моему сыну. И чувство ответственности перед человеком, над кроватью которого его собственный отец прошлой ночью не произнес ни одного проклятия в наш адрес. По причине, всем нам известной. — Прости, дядя. Я был неправ. — Гезеп коротко кивнул. — Наверное, мне нужно больше времени для... Он неопределенно пожал плечами. Не найдя слов, недовольно пихнул сидевшую рядом Ильве, словно она была ответственна за окончание его мысли. — Для того чтобы перестать быть неотесанным мужиком, у которого чувство юмора строится на оскорблениях и который считает проявление хотя бы крошки эмпатии признаком слабости? Да, для этого тебе определенно нужно больше времени. Брови Гезепа возмущенно взлетели вверх. Он снова хотел толкнуть сестру, но она его опередила. Мужчина получил локтем в бок так сильно, что согнулся над столом. — Еще раз попытаешься меня пихнуть — макну головой в суп. — Я вообще-то не ем суп, чокнутая ты женщина! — морщась, прокряхтел Гезеп. — Значит, в суп Адиля. Шутка была очевидной, но Адиль все равно с подозрением пододвинул тарелку поближе к себе. — Ладно-ладно. Я был неправ. Признаю. — Он поднял руки в знак капитуляции. — Да жаль мне, конечно, этого... — Ильве посмотрела на него предупреждающе. — Этого... этого... — Он пощелкал пальцами. — Ну вот видите! У меня пока даже язык не поворачивается назвать его нормально. В голову лезут всякие... — Исо, — вдруг произнесла Фадиме. Все взгляды тут же обратились к ней. Она равнодушно пожала плечами. — Что? Это просто его имя. Звучит достаточно нейтрально. Адиль прищурился. Его желание поговорить с сестрой наедине росло с каждой минутой. Гезеп тяжело вздохнул и продолжил: — Мне жаль... Он скривился и, прежде чем договорить, сглотнул с таким лицом, словно проталкивал через горло гвозди. — ...Исо. — Аллах когда-нибудь накажет тебя за твои кривляния за столом. Обстановка немного разрядилась. Вскоре Фадиме поднялась из-за стола и, попрощавшись со всеми, сообщила, что ей пора на встречу с пастухами. — Мне нужно сегодня вечером кое-что с тобой обсудить. Зайди ко мне, когда вернешься. Адиль произнес это своим привычным братским тоном, который всегда подразумевал, что сказанное не обсуждается. Фадиме со вздохом кивнула и вышла из кухни. — Мне тоже пора. Сегодня большая отгрузка на фабрике. Амирун уже отодвинул стул, собираясь встать, но его остановил голос Адиля. — Я бы хотел, чтобы вы все ненадолго задержались. Есть небольшое объявление. Гезеп сразу насторожился и придвинул стул ближе к Адилю. Ильве с Амируном тоже вопросительно посмотрели на него. А Адиль почувствовал отвращение к самому себе за то, с какой внимательностью изучает их лица. Ищет намеки. — Исо нам больше не помогает. В поисках пистолета на него больше не рассчитываем. Он замолчал, наблюдая за их реакцией. — Предсказуемо, — первым отозвался Гезеп. Амирун и Ильве молча кивнули. — Да и как бы он нам помог, если в ближайшее время даже с постели не поднимется? — добавила Ильве. — Дело не только в этом. Когда я говорил с ним вчера, он выглядел... скажем так... разочарованным нашим сотрудничеством. Он дал понять, что даже после выздоровления больше не хочет иметь никаких общих дел с Кочари. Ильве тяжело вздохнула. — Значит, нам нужно бросить все силы на поиски пистолета. — Они и так уже брошены, сестра. Она поджала губы. — Что тогда будем делать? Повисшая тишина была красноречивее любого ответа. — Продолжим искать. Других вариантов у нас нет. Нужно сосредоточиться на всех людях, с которыми он пересекался в тюрьме за эти двадцать лет. Не только на сокамерниках. Он посмотрел на Гезепа. — Мне нужны имена и адреса всех, кто мог с ним контактировать. И как можно скорее. Гезеп присвистнул. — Ты представляешь, сколько людей прошло через ту тюрьму за двадцать лет? — Представляю. И поскольку я не хочу однажды оказаться среди них, мне нужен этот пистолет. Адиль ответил слишком резко. Гезеп это заметил, но списал на общее напряжение в доме. — Мне больше нечего сказать. Можете идти. Когда все поднялись, Адиль решил еще немного посидеть на кухне. Нужно было привести мысли в порядок. Отогнать от себя это мерзкое ощущение подозрительности. Ильве и Амирун сразу ушли. Гезеп же почему-то остался. Когда на кухне никого, кроме них, не осталось, он придвинулся к Адилю еще ближе и понизил голос: — Ну и что еще сказал тебе наш маленький Фуртуна? Адиль нахмурился. Нет. Это просто любопытство. И проницательность. Гезеп всегда был проницательным. Это вообще ни о чем не говорит. Но внутри неприятно заныло. — В каком смысле? Все, что он сказал, я уже озвучил. — То есть он просто хотел сказать, что больше нам не помогает? Не мог написать сообщение в духе: «Между нами все кончено, больше не звони»? Зачем было лично встречаться? — Почем мне знать, Гезеп? Можешь сходить и спросить у него сам. Только вряд ли он тебе ответит. Он теперь вообще не особенно разговорчив с Кочари. Адиль начал раздражаться. Настойчивость Гезепа казалась... Нет, не подозрительной. Странной. Пусть будет просто странной. — Глупость какая-то. — Гезеп недовольно откинулся на спинку стула и нахмурился. — Что-то здесь не сходится, сын дяди. — На что ты намекаешь? Адиль начал нетерпеливо постукивать пальцами по столу. Гезеп отодвинул тарелку и приборы, освобождая перед собой место. Разгладил и без того ровную скатерть, словно собирался рисовать схему. — Я хочу сказать, что все это очень подозрительно пахнет. — Он положил на стол ладонь ребром. — Во-первых. Почему Шериф его не убил? Если он действительно решил, что парень работает на нас, то должен был довести дело до конца. Но вместо этого просто избил и отдал брату. Так? Адиль кивнул. Потом, быстро что-то сопоставив в голове, добавил: — Его очень сильно избили, Гезеп. Я не стал рассказывать подробности при... женщинах. Но живого места на нем почти не осталось. — Но он жив. Его пощадили. Ты же не будешь это отрицать? Адиль медленно кивнул. — Хорошо. — Гезеп положил на стол вторую ладонь. — Во-вторых. Парень едва не сдох. И одна из первых вещей, которую он делает, придя в себя, — просит встречи с тобой. — Ему проломили голову. Он думал, что умирает. Скорее всего, первое, о чем он подумал от страха, — как можно быстрее разорвать все связи с нами, пока дядя не закончил начатое. Гезеп усмехнулся, явно забавляясь его выводами. Адилю этот разговор нравился всё меньше. Ему хотелось его закончить. Но он не мог. Нужно было слушать. Анализировать. Делать выводы. Почему Гезеп так прицепился к их встрече? Некоторые детали действительно выглядели нелогично. Почему, несмотря на объяснения Адиля, он никак не хотел закрыть эту тему? Гезеп всегда отличался проницательностью. Он умел замечать мелочи, за которые другие не цеплялись. Это ничего не значит. Адиль почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. От собственных рассуждений. От необходимости мысленно препарировать каждое слово и каждый поступок собственного кузена. — Это могло бы быть правдой, — согласился Гезеп с улыбкой. — Тогда наш маленький Фуртуна просто дурак, раз не подумал о такой вероятности заранее, когда соглашался на сделку с тобой. И трус, раз после первой серьёзной угрозы решил поджать хвост. Адиль развёл руками, мол "почему бы и нет?" — Но это ещё не всё. Самое интересное — третье. То, как он тебя позвал. Гезеп многозначительно посмотрел на Адиля. Поняв, что тот не улавливает мысль, закатил глаза. — Да что с тобой сегодня, мой Адиль? Честное слово, козы бы меня быстрее поняли. Он попросил, чтобы ты приехал один. Элени это повторила раз пятнадцать. Значит, он очень ясно дал понять, что это важно. — У тебя уже есть мысли. Не тяни. — В том-то и дело, что нет. — Гезеп раздражённо щёлкнул пальцами. — Я понятия не имею, что они там плетут. Но что-то плетут. Зачем-то ты ему понадобился прошлой ночью. Ему... или его дяде. Адиль закрыл лицо руками и устало провёл ладонями вниз. — У нас нет времени думать ещё и об этом. Если Исо действительно спелся со своим дядей, это станет последней из причин моей головной боли. Он резко поднялся из-за стола. — Я всё равно разберусь. Докопаюсь до того, зачем ты ему понадобился. Адиль не стал спорить и вышел.

***

Мечта Оруча стать врачом в старших классах превратилась в настоящую одержимость. Он окружил себя медицинскими справочниками и атласами ещё задолго до поступления. Казалось, будто он уже куда-то опаздывает и ему катастрофически не хватает знаний. В доме Фуртуна все надеялись, что после поступления это пройдёт и окажется лишь волнением перед экзаменами. Но после того, как Оруч обнаружил своё имя в списке зачисленных в университет - стало только хуже. Всё оставшееся лето он почти не выходил из своей комнаты. Теперь он изучал программу первого курса. Исо всеми силами пытался его отвлечь. Говорил, что брат тратит впустую последний свободный отрезок жизни между школой и университетом. Но Оруч лишь отмахивался. Первое время Исо был уверен, что его беспокойство связано исключительно с тем, как бездарно брат растрачивает лето. Но довольно быстро понял правду. Ему было страшно. Страшно от приближающегося отъезда брата. Было почти невозможно представить, что однажды он вернётся домой и не увидит его. Что дверь в его комнату будет закрыта. Что его место за завтраком опустеет. Что больше некому будет предложить посмотреть ночью футбол. Что после школы они уже не пойдут покупать горячую ачму, обжигая языки и смеясь друг над другом. И еще столько рутинных мелочей, которым они просто не придавали внимание, но которые станут теперь совершенно другими без его брата. Но это сейчас, по прошествии многих лет, Исо мог четко осознать свои юношеские страхи и тревоги, тогда же он был в обиде и смятении. Когда стало окончательно ясно, что никакие планы не способны вытащить Оруча из комнаты, Исо решил довольствоваться тем, что есть. Брат всё ещё был рядом. Последние две недели он практически переселился к нему. Сначала всё выглядело довольно бессмысленно. Исо просто заваливался в комнату, ложился поперёк кровати и включал приставку. О том, что Оруч вообще замечал его присутствие, говорил лишь недовольный голос: — Сделай потише. Потом Исо начал разговаривать с ним. Только в те короткие минуты, когда брат откладывал книгу, крепко зажмуривался и массировал переносицу, пытаясь дать глазам немного отдыха. Оруч отвечал. Постепенно они стали есть вместе прямо у него в комнате. А потом, смирившись с тем, что избавиться от младшего брата всё равно невозможно, Оруч начал втягивать его в свою подготовку. Пересказывал по памяти главы учебников. Объяснял сложные темы. Говорил, что вслух материал запоминается лучше. Исо с максимально суровым видом гонял его по латинским терминам, строго сверяясь с учебником. Когда начинало темнеть, Оруч откладывал книги, благодарил брата за помощь и спрашивал: — Ну? Теперь твоя очередь выбирать. Обычно Исо предлагал посмотреть фильм, а иногда наглел и уговаривал брата выйти прогуляться. Он до сих пор помнил тот тёплый вечерний воздух после дневной жары. Огни магазинов и закусочных. Музыку, доносившуюся со всех сторон. И брата, который с невероятным увлечением рассказывал о преимуществах и недостатках разных способов введения лекарств. Исо честно пытался слушать. Но всё, о чём он тогда думал, — как больно будет остаться одному. Почему-то именно вечерами эта тоска становилась особенно острой. Будто отъезд происходил уже завтра. Оруч быстро замечал его настроение и переводил разговор на что-нибудь интересное для Исо. Тащил его к ближайшему ларьку с едой, где они покупали что-нибудь настолько вредное, что живот начинал болеть уже от одного вида. За всей этой подготовкой Исо и сам не заметил, как совершенно спокойно начал реагировать на медицинские атласы с послойными изображениями человеческого тела, на фотографии операций, на описания тяжёлых патологий внутренних органов, на подробные объяснения процессов, происходящих в организме. Наверное, именно тогда он окончательно избавился от собственной мнительности. Поэтому теперь, когда Элени уже больше получаса изучала его снимки и хмурилась всё сильнее, он старался сохранять спокойствие, списывая всё на её профессиональную сосредоточенность. В конце концов ему надоело лежать в тишине, слушая её тяжёлые вздохи. — Не томите, доктор. Сколько мне осталось? Элени бросила на него сердитый взгляд исподлобья. — Это не смешно, Исо. — А я и не шучу. Просто ты смотришь на снимки так, будто пытаешься вычислить точное количество дней моей жизни. Ну... или думаешь о том, какой Оруч идиот. Хотя, думаю, к последнему ты уже давно привыкла. На её лице мелькнула едва заметная улыбка. Она сразу попыталась её спрятать. — Ты слишком много разговариваешь. Думаю, это верный признак того, что тебе пора поспать. Исо недовольно откинулся на подушку. За последние дни усыпление стало главной угрозой от Оруча и Элени, которая могла возыметь над ним эффект. Но, конечно же, не долгий. Потому что примерно через десять минут Исо снова заговорил: — Мне скучно, Элени. Дай хотя бы Нико. Поболтаю с ним, раз вы с Оручем такие молчуны. — Оруч очень активно с тобой общался. Пока ты его не довёл. Она, наверное, уже в третий раз подняла снимок его колена к свету и снова внимательно прищурилась. Слова про Оруча были чистой правдой. Утром, когда Исо проснулся, брат был на удивление разговорчив и даже выглядел спокойнее обычного. Было видно, как состояние Исо и его внешний вид давят на Оруча. Поэтому он всё время пытался о чём-нибудь говорить. Словно хотел заставить Исо забыть о боли. Или отвлечь самого себя. А может, и то и другое одновременно. Они болтали вполне непринуждённо, пока Исо, как ему казалось, предельно осторожно не попытался завести разговор о Шерифе. Оруч оказался ничуть не менее осторожным, когда попытался эту тему закрыть. Но Исо был настойчив. Для расшатанных нервов Оруча — катастрофически настойчив. Поэтому непринуждённая беседа быстро превратилась в спор. Спор — в ссору. А ссора закончилась взбешённым лицом брата, который, уходя из палаты, повторял себе под нос: — Терпения мне... терпения... Теперь Исо отдыхал, готовясь ко второму раунду. Отступать он не собирался. Он поговорит с дядей. Сегодня. Даже если ради этого придётся окончательно добить последние нервные клетки Оруча. — Я... пойду поговорю с Оручем. Нужно обсудить одно наше дело. Элени произнесла это с такой уверенностью, будто нисколько не сомневалась, что её не раскроют. Хотя она совершенно не контролировала собственное лицо. Извиняющееся и встревоженное. Да и то, что перед уходом она прихватила с собой все его снимки, тоже выглядело весьма красноречиво. Тем не менее Элени вышла из палаты абсолютно уверенная, что Исо ничего не заподозрит. И именно это заставило его начать нервничать. Он чувствовал себя паршиво. По собственным ощущениям ему одновременно становилось и лучше, и хуже. Наконец открылся левый глаз. Но каждое движение века отзывалось ноющей болью, расходившейся по половине лица. Поэтому чаще всего Исо просто держал глаз закрытым. Голову он ощущал так, словно её стянули тяжёлым чугунным обручем. И с каждым часом этот обруч затягивали всё сильнее. Боль не покидала тело ни на минуту. Но иногда она вдруг начинала пульсировать сразу в нескольких точках. В такие моменты Исо закрывал глаза и молча ждал. Молился про себя, чтобы это скорее закончилось. Чтобы всё снова болело просто... одинаково. Его тошнило. В лучшем случае — после еды. Чаще же тошнота накатывала просто потому, что он слишком резко поднял голову с подушки. Но самым тяжёлым последствием избиения оказалась вовсе не боль, а слабость. Он никогда бы не подумал, что отсутствие сил может так пугать человека. Это было хуже головокружения, тошноты и боли. Потому что боль была понятной и естественной. Сегодня утром, когда Оруч кормил его тарханой, Исо понял, что не способен съесть больше трёх ложек. Не потому, что его тошнило или было больно. Он просто устал. Устал открывать рот. Устал жевать. Устал глотать. Устал удерживать внимание даже на таком простом действии. Шёл всего третий день его пребывания в больнице, но казалось, будто он находится здесь уже целую жизнь. Воспоминания о том, как ещё несколько дней назад он бодро пришёл сюда для укола, самостоятельно разделся, оделся и вышел обратно, теперь казались почти сном. Несбыточным. Он старался гнать от себя мрачные мысли. Беречь те жалкие крохи сил, что ещё оставались. К сожалению, получалось плохо. Большая часть накопленной энергии неизменно уходила на препирательства, как сегодня утром. Когда в палату вернулись Элени и Оруч, мысли Исо наконец рассеялись. Оруч всё ещё выглядел сердитым. Но сердился он ровно настолько, насколько вообще мог сейчас сердиться на младшего брата. Поэтому главными в его взгляде всё равно оставались тревога и сочувствие. Он сел рядом и положил ладонь на относительно здоровое плечо Исо. На одно короткое мгновение Исо даже подумал, что все его глупые шутки вдруг стали реальностью. Что сейчас брат действительно скажет, сколько дней ему осталось. — Исо... мы посовещались с Элени и решили, что тебя нужно перевезти в Стамбул. Оруч посмотрел на Элени. Та уверенно кивнула, поддерживая собственное предложение. — Зачем? — Есть несколько причин. Тебя стоит обследовать на более современном оборудовании и собрать мнения разных специалистов. Не только моё и Элени. — Разве в Стамбуле есть врачи гениальнее Элени? Без обид, Оруч. Оруч лишь улыбнулся и покачал головой. — Дело не в этом, Исо, — тихо сказала Элени, поправляя выбившуюся из пучка прядь. — Есть человеческий фактор. Я могла что-то не заметить. Кроме того, каждый врач мыслит немного по-своему. Более опытный специалист может увидеть то, чего не увидела я. Или предложить другую тактику лечения и реабилитации. — Она ненадолго замолчала. — Нам нужны ещё мнения. Исо задумался. — Ты сказала, что причин несколько. Есть ещё что-то? — Да. Элени нерешительно посмотрела на Оруча. Они оказались в непростой ситуации. Сообщение не самых хороших новостей обычно выпадало на долю более опытного специалиста. Элени была в этом деле совершенным профаном и рассчитывала на поддержку Оруча. Но с другой стороны, Оруч был братом Исо. Примешивались личные чувства и в такой ситуации было бы логичней высказаться ей. Оруч заметил, как Элени нервно поджимает губы и решил взять разговор на себя. — Элени беспокоят твоя голова и колено. С головой всегда сложнее всего, — пояснил он. — Пока мы почти ничего не можем сказать наверняка. Мы внимательно наблюдаем за тобой и днём, и ночью. Пока всё выглядит... неплохо. Я бы даже сказал — довольно оптимистично. — Но окончательные выводы делать рано, — тихо добавила Элени. — У тебя закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение и кровоизлияние. Это очень тревожное сочетание. Она посмотрела на снимок. — И ещё меня не отпускает одна деталь. Сначала мы решили, что это особенность строения черепа. Но существует вероятность, что это всё-таки перелом. — И что будет, если это перелом? Элени тяжело выдохнула. — Не знаю. — Она сразу покачала головой. — То есть знаю. Но вариантов слишком много, чтобы сейчас делать прогнозы. — Не переживай, Исо, — спокойно сказал Оруч. — Самое главное — ты в сознании. Ты разговариваешь. Ты остаёшься собой. Всё остальное будем решать по мере необходимости. — Я не особо переживаю. Выражение лица Элени стало ещё внимательнее. — Исо... — Она пристально посмотрела на него. — Ты сейчас тяжело дышишь. Он нахмурился. Хотел было возразить, но вдруг понял, что дыхание действительно сбилось и он этого даже не заметил. Это открытие оказалось неприятнее самой одышки. В груди стало тесно. Рёбра тут же отозвались жгучей болью. Что ещё он не замечает? Элени словно прочитала этот вопрос в его глазах. — Ты постоянно вздрагиваешь. Даже от самых незначительных движений. — Я замечал. Но только если что-нибудь падает... или происходит слишком резко. — Он посмотрел на Оруча. — Разве нет? И тут же пожалел, что спросил. Пожалел, что посмотрел именно на брата. Потому что гримаса боли, исказившая лицо Оруча, стала для него полной неожиданностью. — Исо... — Оруч сглотнул. — Когда я кормил тебя сегодня... ты вздрагивал каждый раз, когда я подносил ложку ко рту. — Он ненадолго замолчал. — Это началось сегодня. Ты весь день так делаешь. Даже сейчас, когда Элени просто поправила волосы. Исо сглотнул. — Ладно... — Он попытался усмехнуться, но не смог. — Это звучит немного пугающе. Наверное, потому что... я этого совсем не замечаю. Почему я этого не замечаю? — Возможно, это последствия травмы головы, — осторожно сказала Элени. — Или обострение уже существовавшей реакции психики на стресс. Элени не нашла в медицинских картах Исо ни одного упоминания о психологических проблемах, но догадывалась, что они были. Она понимала, что Оруч в этом вопросе осведомлён лучше, поэтому следующая цепочка размышлений была за ним. — Элени сказала, что перед встречей с дядей ты приезжал к ней за успокоительным, — Оруч внимательно посмотрел на брата. — Разве ты не говорил, что тебе стало лучше? Я думал, приступы перестали тебя беспокоить ещё в школе. — Так и есть. Их почти не было всё это время. Обычно, если они возникали, я мог легко… подавить их. — Но в последнее время стало хуже? — Исо устало кивнул, предчувствуя новые витки тяжёлых разговоров. — Хуже стало после того, как ты начал работать с дядей? — Нет. После стада. Оруч поднёс руку к лицу и начал крепко сжимать пальцами переносицу. Исо вздрогнул, когда он поднимал руку. На этот раз он это заметил. — И ты не сказал мне, — с осуждением заключил Оруч. — Что мне нужно было тебе сказать? Оруч, пока Кочари сжигают наши плантации, взрывают склады и подрывают особняк и мою машину, мне немного тревожно. Или, дорогой брат, наш сумасшедший дядя вот-вот спровоцирует Адиля Кочари на возобновление кровной вражды, и у меня, кажется, от мыслей об этих событиях начинается паническая атака. Или… — Перестань передёргивать… — Я не прав, брат? Разве не так всё было? У нас не было ни дня без катастроф. Как я могу прийти к тебе с такой ерундой? Элени увидела, как расширились глаза Оруча и как он глубоко вдохнул, явно готовясь разразиться тирадой, поэтому вмешалась: — Это ещё не всё, Исо. Последствия твоей раны под коленом, как мы предполагаем, от ножа… Исо перевёл напряжённый взгляд с брата на Элени и кивнул. — Последствия этой раны тоже трудно предсказать. К счастью, артерия не была задета, — иначе ты бы истёк кровью и умер до нашего приезда, мысленно добавила девушка. — Но нож мог задеть один из нервов. — И что тогда? Я не смогу ходить? — Нет! Нет, конечно. Ты сможешь. При хорошем прогнозе ты восстановишься без последствий. Максимум — колено будет ломить на погоду. Она попыталась подбадривающе улыбнуться, потому что вдруг поняла, какой ужас должны были навевать на него её предположения последние пятнадцать минут. — А при плохом? — Будешь постоянно чувствовать боль в колене и до конца жизни останешься хромым, — резко ответил Оруч. — Эй! Это очень грубо! — тут же одёрнула его Элени. — Немного врачебной этики, доктор! — Она сделала несколько маленьких злых вдохов и выдохов. — Это не правда, Исо. Не обращай на него внимания. При должном наблюдении и лечении вероятность таких последствий крайне, крайне мала. — Спасибо, Элени. Не переживай, я всё равно пропускаю мимо ушей почти всё, что он говорит. Он же очень посредственный доктор. Исо хотел ей подмигнуть, но его шутка, видимо, слишком сильно задела Оруча, и тот замахнулся на него. Исо знал, что Оруч не ударит его. Все эти дни брат обращался с ним как с хрустальной вазой. Просто это был его излюбленный жест — замахиваться, когда шутки Исо бесили его особенно сильно. В какой-то степени этот жест тоже был частью их шутки, только теперь уже со стороны Оруча. Исо всё это знал. Но почему-то, когда он увидел занесённую над собой руку, всё равно вздрогнул. Сильно. Всем телом. Провода от аппаратов и трубка от капельницы натянулись, и он услышал, как стойка для капельницы скрипнула, немного проехав по полу. Он вздрогнул и от этого звука. — Оруч! — прикрикнула Элени. И Исо вздрогнул в третий раз — от звука её голоса. Теперь он это замечал. Исо зажмурился от боли и попытался сосредоточиться на ней, а не на окружающих движениях и звуках. Потому что ему казалось, что сейчас он начнёт вздрагивать даже от того, что Элени и Оруч в его присутствии просто дышат. Боль отрезвляла и каким-то необъяснимым и неправильным образом успокаивала. Он почти физически ощущал: чем сильнее напрягается его тело, тем быстрее расслабляется психика. В какой-то момент, помимо боли, он начал ощущать руку Оруча, бережно поглаживающую его по плечу. — Тише, Исо. Тише. Я ничего не сделал, посмотри. Я просто не подумал, ладно? Посмотри на меня. Я ничего не делаю, брат. — Да-да, — Исо попытался кивнуть. — Я знаю. Я… не понимаю, почему так реагирую. Прости. — Всё нормально. Это обязательно пройдёт. Немного терпении, заботы и внимания стамбульских врачей — и ты восстановишься. Всё будет как раньше, я обещаю тебе, — успокаивающе бормотал Оруч. Исо переводил дыхание и постепенно расслаблялся. — Прости, но я бы хотел выслушать ещё и мнение Элени. Она, очевидно, компетентнее. Он осторожно улыбнулся и посмотрел на Оруча. Увидел, как выражение «ну что мне с тобой делать» отразилось на лице брата. — Только не замахивайся на меня снова. Это может закончиться сердечным приступом, и ты пожалеешь о своей несдержанности. — Аллах, терпения мне, терпения, — снова привычно застонал Оруч. — Ну вот как мне с тобой разговаривать, а? Несмотря на показное возмущение в голосе, Оруч выглядел спокойным. Не отнимая руки от его плеча, он провёл ею вверх — по шее, щеке — и остановился в волосах, немного взъерошив их. По выражению любви, нежности и заботы на лице Оруча Исо понял, что тот окончательно размяк. А этим нужно было пользоваться. Он начал осторожно. Издалека. — Так когда я лечу в Стамбул? — Через два-три дня, в зависимости от того, как ты будешь себя чувствовать. И мы летим вместе, — радостно сказала Элени и неторопливо подошла к Оручу. Она ступала мягко и осторожно, с лёгким беспокойством наблюдая за реакцией Исо на её приближение. Он был спокоен. — Я тоже полечу. Хочу лично поговорить с врачами. Ну и город посмотреть. — Да, я это понял. А Оруч нам там зачем? — Элени хихикнула. Рука Оруча в волосах Исо начала гладить его активнее. — Мы долго там пробудем? — Сложно сказать. Если не потребуется срочных вмешательств или особого наблюдения, то только пару дней. Чтобы пройти все обследования. Если же врачи найдут что-то, чего не нашли мы с Оручем, придётся задержаться. — Задержаться — это что-то вроде недели? — Возможно, месяц, — Элени немного помолчала и аккуратно добавила: — Возможно, даже несколько месяцев. — Ладно, — Исо смиренно и слегка театрально заговорил: — Ничего не поделаешь. Здоровье важнее всего. Оруч и Элени согласно закивали, но Оруч, знавший наизусть все интонации своего брата, напрягся и стал ждать продолжения. Исо согласился слишком легко. — Ну, раз уж я уезжаю и, возможно, уезжаю надолго, нужно за эти пару дней решить все мои дела в Трабзоне. — Не беспокойся, Исо. Все твои дела я сам решу, с позволения Аллаха. — Есть дела, которые требуют моего личного участия, — не унимался Исо. — Например, мне нужно встретиться с Эсме. Сообщить, что её тархана меня не убила. Он улыбнулся, пряча за шуткой волнение. Он всё ещё переживал из-за встречи с ней. — Хорошо, это мы можем устроить, — согласился Оруч. — И Исо почувствовал, как рука в его волосах расслабилась. — Я с Элени забинтую тебя всего как мумию. Оставим только рот и глаза, чтобы не пугать невестку. — А вы можете? — взволнованно зацепился за эту возможность Исо. Элени с Оручем рассмеялись. — Нет, Исо. Я не переведу столько бинтов только из-за твоей застенчивости. — Ты скупердяй. Очень плохая черта для мужчины. Элени, обрати внимание. Исо подмигнул ей. — Аллах, ну вот как мне не замахиваться на тебя? — Я это уже заметила, Исо. Он рассчитывает, сколько расходников я трачу на приём одного пациента, — скрестив руки на груди, проговорила Элени, подмигивая Исо в ответ. — Всё было не так! Я проводил инвентаризацию. И так совпало, что... Оруч начал очень активно оправдываться, но Элени и Исо практически не слушали его. Вместо этого они многозначительно переглядывались и изо всех сил сдерживали смех. В конце концов Оруч это заметил и обиженно замолчал. В образовавшейся паузе Исо решил продолжить: — Тогда, думаю, можно позвать Эсме завтра, если она не будет занята. — Думаю, она найдёт для тебя время, — с улыбкой произнесла Элени, вспоминая, какой обеспокоенной женщина выглядела все эти дни. — Отлично. Раз Эсме приедет завтра, на сегодня можно организовать встречу с дядей. Крохотная надежда на то, что это сработает, у Исо была. Но она, разумеется, не оправдалась. — Нет. — Оруч... — Нет, Исо. Даже не пытайся. Не трать зря свои силы. Ты меня не переубедишь, а только разозлишь. — Просто выслушай меня. Раз я буду в Стамбуле... — Это пустые и бесполезные разговоры, Исо. Нет. — Чего ты боишься? Если ты думаешь, что он мне что-то сделает, — это глупо. Всё, что он хотел сделать, он, очевидно, уже сделал. Оруч убрал руку от его волос и снова начал тереть переносицу. От этих разговоров у него начинала болеть голова. — Но если ты всё равно сомневаешься, ладно. Я подумал об этом. Сегодня приедет бабушка с мамой, и я могу попросить их приехать сюда всем вместе. Потом просто попрошу оставить нас наедине. Он не станет что-то делать при бабушке, уж точно. Исо посмотрел на Оруча, ожидая реакции. Оруч не спорил. Он просто молча смотрел на него непреклонным взглядом. — Если и этого недостаточно, ты можешь дать мне пистолет. Если он попытается что-то сделать, я... — Ты что, брат? Выстрелишь в него? — Если потребуется, я смогу... — Не сможешь, Исо. — Голос Оруча стал жёстче. — Ты не понимаешь? Ты ложку с кашей сегодня не смог поднять. О каком пистолете ты рассуждаешь? Исо не подумал об этом. Он на секунду замолчал, а потом продолжил уже примирительно: — Ладно. Это я не учёл. Признаю. Но вариант с бабушкой... — Исо, разговор окончен. Оруч медленно встал и поправил его одеяло. — Брат... — Разговор окончен. Он уверенно повторил это, разворачиваясь к двери. Терпение почти подошло к концу, и он чувствовал, что ещё немного — и действительно сорвётся. — Да послушай же меня! — Исо. Оруч уже стоял у его ног. Лицо его вдруг стало спокойным. Слишком спокойным. — Если хочешь, я могу сделать так, как ты просишь. Я позову его сюда. Исо не почувствовал ни облегчения, ни радости от этих слов. — Но? — Но я пущу ему пулю в голову в ту же минуту, как он войдёт сюда. Оруч говорил спокойно и без злости. От этого слова звучали страшнее. — Как только я увижу его рядом с тобой, я убью его. Поэтому знай: выполнение твоей просьбы сделает из меня убийцу. Исо сжал челюсть. Оруч достал из кармана телефон. — Так что? Я звоню ему? Исо молча отвернулся от него. — Отлично. Я рад, что мы наконец это прояснили. Оруч вышел из палаты, оставляя Элени наедине с Исо. Она чувствовала себя неловко в образовавшейся тишине, но прерывать её казалось ещё более неправильным. Исо прикрыл глаза и отвернул голову к окну. Он тяжело и напряжённо дышал. Элени решила, что ему нужно побыть одному, и неторопливо направилась к двери. Но Исо окликнул её: — Элени, мне очень нужна твоя помощь.